Скрип на лестнице

– У меня они обычно ведут себя хорошо, – ответила Магнея и улыбнулась ему. Тут подошел официант, чтобы принять у них заказы.

Вечер протекал гладко: Бьяртни с Хендриком беседовали о работе и о футболе, Ауса сидела молча, погрузившись в свои мысли. Магнея время от времени посылала отцу с сыном улыбки, порой вставляла в их разговор словечко, но в основном сидела молча, как Ауса. Поэтому она очень обрадовалась, когда вечер подошел к концу и они вышли из ресторана. На улице под тонкое пальто прокрался прохладный ночной воздух. Она взяла Бьяртни под руку и прислонилась к нему.

Остаток вечера они провели вдвоем.

И лишь когда Бьяртни заснул рядом с ней – из глубин ее памяти всплыло лицо. Она так и видела перед собой эти темные глаза, которые встретили ее, пока она обводила взглядом ресторан. Иеще долго она лежала в ночи без сна и силилась отогнать воспоминания, которые вставали перед ней как живые, стоило ей только закрыть глаза.

Акранес 1989

Папа много дней не возвращался домой, она уже перестала и спрашивать о нем. Когда она спрашивала, маме это не нравилось. И она поняла, что он не вернется. Много дней она наблюдала, как приходят и уходят разные люди, разговаривают друг с другом. Но ей никто ничего не говорил. Они глядели на нее, гладили по голове, но избегали смотреть ей в глаза. Но судя по тому немногому, что она услышала, ей не составляло труда догадаться, что произошло. Она знала, что в тот день, когда папа ушел из дому, он вышел в море на своей лодке. Она слышала, как вокруг говорят о катастрофе и шторме. Шторме, забравшем папу.

В ту ночь, когда он пропал, она вскочила оттого, что ветер громыхал железными листами на крыше, словно пытаясь оторвать их. Ей снился папа: живехонький, улыбающийся, с капельками пота на лбу. В точности как когда-то летом, когда он пригласил ее покататься на лодке. Перед сном она думала о нем. Папа как-то сказал ей, что если вечером перед сном думать о чем-нибудь хорошем, то и сны будут хорошими. Поэтому она и думала о папе: ничего лучше она и представить не могла.

Прошло много дней, и люди перестали заходить. В конце концов остались лишь они вдвоем с мамой. И мама ничего ей не отвечала, сколько бы она ни расспрашивала. Она лишь говорила что-то невпопад, отмахивалась, велела пойти на улицу поиграть. Порой мама сидела, уставившись в окно на море, и очень много курила. Гораздо больше, чем раньше. Ей хотелось сказать маме что-нибудь приятное, например, что папа просто заблудился и непременно найдет дорогу домой. Но она не смела: боялась, что мама будет сердиться. Поэтому она молчала и вела себя как послушная девочка: уходила играть, когда ей велели, старалась говорить как можно меньше, а дома пыталась пореже попадаться маме на глаза, чтобы не огорчать ее.

А тем временем живот у мамы все увеличивался.

Собрание жильцов вечером накануне затянулось. И не из-за большого количества вопросов, требовавших обсуждения, а из-за того, что все болтали, вместо того чтобы говорить по делу. Голосование провели лишь под конец собрания, а уйти, пока оно не закончится, Эльма не могла. Согласовали, кто будет заниматься ремонтом, а это значило, что взносы на общедомовые расходы временно повышались на десять тысяч крон. Вообще-то Эльма хотела проголосовать против этого ремонта, но не посмела, потому что большинство проголосовало за. Очевидно, эти плитки надо было срочно укрепить. А ей не хотелось, чтобы ее жизнь в новом доме начиналась с того, что она противопоставила бы себя другим жильцам. К тому же ее голос все равно составлял абсолютное меньшинство и ни на что не влиял.

После собрания она решила лечь в постель и поспать – это было бы самым разумным. Но она побродила бесцельно из комнаты в комнату и решила лучше заняться покраской гостиной: ведь она с самого переезда так и не прикасалась к банкам с краской. Поэтому заснула она очень поздно – смертельно уставшая и с пятнами краски на руках.

И вот она сидит за своим новым письменным столом в новом кабинете, и глаза у нее слипаются.

Она наклонилась вперед и бездумно уставилась на экран перед собой. Ей вспомнилась эсэмэска, которую она послала Давиду. Она представила себе, как он открывает ее, слегка улыбается и пишет ответ. Но это были лишь мечты: она прекрасно знала, что отвечать он не станет. Она на миг закрыла глаза и ощутила, как ее дыхание участилось и стало более поверхностным. Снова это давящее чувство – как будто стены со всех сторон смыкаются вокруг нее. Она сосредоточилась на дыхании.

– Хм-хм!

Она открыла глаза. Перед ней стоял человек, он протягивал ей руку: «Сайвар». Эльма быстро очнулась и пожала его большую ладонь. Она была на удивление мягкой.

– Я вижу, тебе кабинет выделили, – улыбнулся ей Сайвар. Одет он был в джинсы темного цвета и футболку, из-под которой виднелись волосатые предплечья; от него исходил слабый запах одеколона. Волосы у него были темные, на подбородке густая щетина. Его массивные брови и грубые черты лица заставляли предполагать, что он живет в какой-нибудь пещере вместо дома.

– Да, отличный кабинет. Просто замечательный, – ответила она, убирая с лица светлую прядку.

– Ну как, тебе нравится у нас в глуши? – спросил Сайвар, по-прежнему улыбаясь. Наверное, он и был тем другим сотрудником отдела расследований, о котором упоминал Хёрд. Эльма знала, что он с двадцатилетнего возраста работал в полиции города Акранеса. Но она не помнила, чтобы видела его, когда сама раньше жила здесь – а ведь он от силы на пару лет старше нее. В Акранесе было всего две школы-десятилетки и один техникум. Из-за небольших размеров города все сверстники непременно должны были когда-нибудь встречать друг друга. По крайней мере, так считала Эльма.

– Да, очень. – Она старалась говорить бодрым голосом, но ей самой показалось, что ее ответ прозвучал как-то нелепо. Она надеялась, что кругов у нее под глазами не заметно – но реальность была далека от ее надежд. В ярком свете флюоресцентных ламп малейший симптом усталости был виден как на ладони.

– Я слышал, ты в столице в полиции работала. А почему ты решила вместо этого податься к нам? – спросил Сайвар.

– Я здесь выросла, так что… наверное, я просто по родным соскучилась, – ответила Эльма.

– Да, это самое важное, – согласился Сайвар. – Под старость понимаешь, что как раз родня главнее всего.

– Под старость? – не поняла Эльма. – Ну, не настолько ты старый.

– Наверное, нет, – согласился Сайвар. – Но мне уже за тридцать, лучшие годы еще впереди.

– Надеюсь, – ответила Эльма. Обычно она старалась не думать о возрасте. Она знала, что сама еще молода, но чувствовала, что подозрительно сильно замечает, как быстро летят годы. Часто вопрос о том, сколько ей лет, ставил ее в тупик. Поэтому чаще всего она просто называла свой год рождения. Как будто она была автомобилем такого-то года выпуска.

– И я надеюсь, – ответил Сайвар и ушел.

Вскоре он вновь заглянул в кабинет:

– На выходных к нам поступил вызов: соседи услышали, что из квартиры выше этажом доносятся женские крики и сильный шум. Когда мы прибыли, положение оказалось, мягко говоря, скверным. Там мужчина так сильно избил женщину, что и собственные кулаки разбил в кровь. А пострадавшая, тем не менее, не хотела писать на него заявление в полицию. Но я думаю, что на него все равно заявят. Даже при наличии справки о побоях и других доказательств, лучше, если она сама даст показания. Сейчас она выписалась из больницы, а я собрался поговорить с ней, но решил, что будет лучше, если со мной будет сотрудница женского пола. А если эта сотрудница вдобавок еще и психолог по образованию, то будет еще лучше, – лукаво улыбнулся он.

– Да я и училась-то там всего два года, – пролепетала Эльма, удивляясь, как он узнал про то, что до поступления в Школу полиции она училась на психолога. Она не помнила, чтобы сама кому-нибудь об этом говорила. Наверное, он читал ее резюме. – Я с тобой поеду, но не гарантирую, что от моего психологического образования будет прок.

– Да ладно. Я в тебя верю.

Сильный запах еды встретил их, когда они постучали в двери дома. Вскоре они услышали, как внутри кто-то ходит. По дороге Сайвар говорил, что женщина, к которой они едут, ночует у своей престарелой бабушки.

Вскоре дверь с жутким скрипом отворилась, и на пороге показалась маленькая сморщенная старушка с глубокими морщинами. Ее лицо было испещрено бурыми пятнами, а волосы были светло-седые и необычно густые и красивые для такого возраста. Они доходили до плеч и были забраны заколкой. Старушка вопросительно посмотрела на них.

– Мы разыскиваем Аусдис Сигюрдардоттир. Она здесь? – спросил Сайвар. Старушка развернулась и молча пригласила их за собой.

Кажется, этот дом почти не изменился с года постройки, то есть с семидесятых годов, догадалась Эльма. На полу было ковровое покрытие, стены отделаны темными деревянными панелями. В доме едой пахло еще сильнее.

– Этот придурок несчастный, – вдруг заговорила старуха, так торопливо, что Эльма вздрогнула. – Я бы этого гада в аду сгноила. А моя Диса меня и слушать не хочет. Ни в какую, нет-нет. Я ей тогда говорю: «Ну и уходи! Уходи из моего дома, раз слушать не желаешь!» – Старуха вдруг обернулась и схватила Эльму за руку. – А я сама слабохарактерная. Наверное, у нее это от меня. Я не могу ее выставить – не могу, и все. Может, ты с ней поговоришь, она там сидит, в своей старой комнате. – Она указала в направлении коридора и ушла, бормоча под нос что-то нечленораздельное.

Эльма и Сайвар так и остались стоять, пытаясь сообразить, на какую дверь указывала им старуха. Дверей в коридоре было целых четыре, и Эльма задумалась, зачем престарелой женщине такой большой дом, если живет она там одна. Наконец Сайвар легонько постучал в одну из дверей. Ответа не последовало, и он тихонько открыл ее.

Девушка, сидевшая на кровати, была гораздо моложе, чем представляла себе Эльма. Она держала на коленях компьютер и подняла от экрана глаза, когда они вошли. Ей было не больше двадцати пяти, на ней была синяя кофта-худи и белые пижамные штаны с розовым узором. Волосы были собраны в тонкий хвостик, а брови покрашены черным – гораздо темнее, чем русые волосы. Но прежде всего бросалось в глаза ее лицо со следами побоев: треснувшие губы, под глазами синяки, которые уже приобрели зеленоватый и бурый оттенок.

– Можно? – спросила Эльма, указывая на компьютерное кресло у изножья кровати. Они с Сайваром договорились, что вести беседу будет в основном она. После того, что с потерпевшей сделал мужчина, разговаривать с женщиной ей будет комфортнее. Когда девушка кивнула, Эльма села.

– Ты знаешь, кто я? – спросила она затем.

– Нет, откуда же мне знать?

– Я из полиции. Мы помогаем в расследовании жалобы на твоего парня.

– Да не собираюсь я на него жаловаться. Я это и в больнице говорила. – В ее голосе звучала решительность. Она приподнялась в кровати.

– Увы, это больше не зависит от твоего желания, – сказала Эльма. Она пыталась придерживаться дружелюбного тона, поэтому пояснила: – Когда вызывают полицию, то она имеет право дальше расследовать дело и при необходимости выдвигать обвинения.

– Но понимаешь, я на него заявлять не хочу… Томми, ну, он… ему самому было в жизни тяжело… Он не должен был так поступать, – взволнованно проговорила она.

– Я все понимаю, но для него это не оправдание. Нам самим многим было в жизни тяжело, но мы же не все из-за этого так себя ведем. – Эльма наклонилась вперед и заглянула Аусдис в глаза. – А он раньше так поступал?

– Нет, – быстро ответила та. И тихим голосом добавила: – Никогда меня не бил.

– Врач нашел у тебя следы старых побоев, которым был, наверное, месяц.

– Сама не знаю, откуда они. Я падаю часто, – сболтнула в ответ Аусдис.

Эльма испытующе посмотрела на нее. Ей не хотелось сильно давить на девушку: та была такая маленькая, такая беззащитная в своей кровати, в этой чересчур широкой одежде.

– Он почти на сорок лет старше тебя, это правда?

– Нет. Ему шестьдесят пять. А мне скоро будет двадцать девять, – ответила она.

– Ты бы нам очень помогла, если бы согласилась пройти с нами в полицейское управление, и мы могли бы поговорить об этом официально, – сказала Эльма. – Для тебя это была бы возможность изложить свое видение ситуации.

Аусдис помотала головой и погладила вышивку на одеяле рядом с собой. Эльма прочитала буквы: «А.Х.С.».

– Для женщин в такой ситуации, как у тебя, есть разные выходы, – продолжала Эльма. – У нас есть консультант, с которым ты можешь поговорить, а в Рейкьявике есть Центр помощи жертвам насилия. Они уже многим женщинам помогли… – Тут Аусдис подняла глаза и посмотрела на Эльму таким взглядом, который заставил ее замолчать посреди предложения.

– А что означает «Х»? – после короткой паузы поинтересовалась Эльма.

– «Харпа». Меня так зовут: Аусдис Харпа. Но мне это имя никогда не нравилось. У меня маму Харпой звали.

Эльма настроилась расспросить Аусдис о ее матери. Наверняка там случилось что-то, что послужило причиной, почему ей не нравится носить имя в честь нее – даже после ее смерти. И почему она, дожив почти до тридцати лет, живет то у бабушки, то у мужа, который обращается с ней вот так. Но Эльма, к сожалению, уже была научена опытом и тотчас увидела, что здесь она мало чем может помочь – по крайней мере, до тех пор, пока Аусдис не станет готова сама что-то сделать. Она только надеялась, что это не произойдет слишком поздно. Аусдис снова повернулась к компьютеру, ведя себя так, словно в комнате, кроме нее, никого нет. Эльма обреченно взглянула на Сайвара и встала. Больше сказать было нечего.

Уже в дверях Эльма обернулась:

– Ты к нему снова собираешься?

– Да, – ответила Аусдис, не отрываясь от экрана компьютера.

– Ну, тогда удачи. И не стесняйся, сразу звони, если… Если тебе потребуется, – сказала она, собираясь закрыть дверь.

– Вы не понимаете, – зло пробучала Аусдис ей вслед. Эльма остановилась в дверях и оглянулась. Аусдис немного помешкала, но затем тихо произнесла: – Я не могу на него заявить. Я беременна.

– Тем больше у тебя причин его избегать. – Эльма заглянула ей в глаза. Она говорила медленно, спокойно, с ударением на каждом слоге, в надежде, что слова дойдут до собеседницы. Но сама не очень-то в это верила.

В пятом часу Эльма не спеша вошла в кафетерий. За окном уже стемнело. Кофе в кофейнике был чуть теплым и, судя по вкусу, стоял там с самого утра. Она вылила содержимое чашки в раковину и начала открывать створки шкафа в поисках чая.

– Чай в ящике, – раздался голос сзади, и Эльма вздрогнула. С той девушкой она сегодня уже здоровалась, знала, что ее зовут Бегга и что она сотрудница полиции. Она выглядела гораздо моложе самой Эльмы, очевидно, ей не было еще тридцати, высокая, крупная, с русыми волосами до плеч. Ее нос с горбинкой украсил бы лицо любого короля. Эльма заметила, что на щеках у нее были ямочки, даже когда она не улыбалась.

– Прости, не хотела тебя пугать. – Бегга открыла ящик и показала на коробочку, где хранились чайные пакетики.

– Благодарю, – ответила Эльма. – А ты хочешь?

– Да, спасибо. Пожалуй, выпью чашечку с тобой за компанию. – Бегга уселась за маленький кухонный столик. Эльма подождала, пока электрочайник закипит, и разлила воду по двум чашкам. Из холодильника она достала пакет молока и поставила на стол вместе с сахаром.

– Ты мне вроде бы знакома. – Бегга медленно мешала в чашке и смотрела на Эльму испытующим взглядом. – Ты в Грюндской школе[2] училась?

Эльма кивнула. Она училась в той школе, расположенной в южной части Акранеса.

– Кажется, я тебя помню. Когда я была в восьмом классе, ты явно была в десятом. Ты ведь в восемьдесят пятом году родилась?

– Верно, – ответила Эльма, отхлебывая дымящийся чай. Бегга оказалась старше, чем она посчитала вначале: они были почти ровесницы.

– Я тебя помню, – продолжила Бегга и улыбнулась так, что ямочки на щеках стали еще заметнее. – Я так обрадовалась, когда узнала, что у нас в полиции будет работать девушка. Как ты, наверное, заметила, мы тут в меньшинстве, здесь прямо-таки царство мужчин.

– Так и есть. Но мне среди этих мужчин хорошо, – сказала Эльма. – С большинством из них очень приятно иметь дело.

– С большинством – да. Во всяком случае, мне здесь нравится, – ответила Бегга. Она была одной из тех, кто, в сущности, не перестает улыбаться никогда. Даже если на самом деле не улыбается. Такие уж у них черты лица.

– А ты всегда здесь жила? – спросила Эльма.

– Да, всегда, – ответила Бегга. – Обожаю здесь жить. Люди отличные, на улицах движения почти никакого, до всего близко. Мне другого и не надо. А еще я верю, что мои друзья, которые переехали, вернутся обратно. Ведь большинство из тех, кто уезжает из Акранеса, возвращаются, – заверила она. – Как ты, например.

– Как я, например, – повторила Эльма, глядя в свою чашку.

– А почему ты решила вернуться? – спросила Бегга.

Эльма задумалась, сколько же раз ей приходилось отвечать на один и тот же вопрос, и собралась было снова воспроизвести в ответ свою привычную тираду – но замешкалась. Общество Бегги было приятным.

– Я по родным скучала. И когда машин мало, это тоже хорошо. Но… – Эльма замялась. – Я с парнем рассталась.

– Понимаю. – Бегга пододвинула к ней корзиночку с печеньем и сама взяла одну штуку. – И долго вы были вместе?

– Долго – девять лет.

– Ух ты, а мои отношения продержались только полгода, – ответила Бегга и рассмеялась переливчатым смехом. – Хотя сейчас я очень тесно общаюсь с одним красавчиком. Он такой весь волосатый и обожает спать у меня под бочком по вечерам.

– Собака? – попыталась угадать Эльма.

– Почти, – ухмыльнулась Бегга. – Кот.

Эльма улыбнулась. К Бегге она сразу почувствовала расположение. Той было все равно, что о ней думают другие, она была не как все, даже хотя не прилагала к этому особых усилий.

– А что у вас произошло?

– Когда?

– Ну, между тобой и этим, с которым вы были вместе девять лет? – хихикнула Бегга.

Эльма вздохнула. Не хотелось ей сейчас начинать думать о Давиде.

– Он изменился, – ответила она. – Или, не знаю, может, это я изменилась.

– Он изменил тебе? Этот, с которым я пробыла полгода, мне изменил. В смысле, не физически, но я обнаружила, что он ходит на сайты знакомств и сидит в «Тиндере». Я на него там наткнулась, когда это все листала.

Эльма посмотрела на нее:

– То есть ты и сама там сидела?

– Да, правда, с чисто научными целями. Весьма академического характера, – высокопарно проговорила она. – Попробуй сама. Это вообще гениально! Я в «Тиндере» уже на два свидания ходила.

– Ну, и как прошло?

– Во второй раз получилось, – если ты понимаешь, о чем я. – Бегга подмигнула. Эльма не смогла сдержать смех. – Хотя я ничего там и не ищу. Мне нравится быть свободной. Во всяком случае, в данный момент. К тому же мои душу и сердце уже забрал Малыш.

– Малыш?

– Ну да, мой котик, – расхохоталась Бегга. Эльма закатила глаза и улыбнулась. Бегга была совсем не такая, как все.

Когда Сайвар пришел домой, Тельма спала на диване. Ее волосы разметались по белой подушке, грудь под пледом мерно вздымалась. Ее учебники лежали на журнальном столике, а полуприкрытый ноутбук стоял рядом с ней.

Он осторожно закрыл за собой входную дверь. Его встретила собака, и он машинально почесал ее за ухом. В квартире воздух был спертый, пахло вчерашним ужином, который до сих пор стоял на плите. Он распахнул в кухне окно и стал тихонько протирать стол. Тельма собиралась провести этот день за подготовкой к экзаменам, которые должны были начаться в первых числах декабря. Наконец-то она пошла учиться, уволилась с алюминиевого завода в Грюндартаунги, где у нее был полный рабочий день, и устроилась на частичную занятость в магазинчик рядом с их домом. Работала она по вечерам и по выходным, так что сейчас они с ней нечасто виделись. Когда он был в отпуске, она в основном бывала на работе, и вместе они проводили только ночи.

Они уже прожили вместе семь лет. Познакомились они на танцах в сельской местности под Боргарнесом летом две тысячи девятого года. Его покорила красивая улыбка, карие глаза и, как ни странно, то, какая она была маленькая: всего сто шестьдесят сантиметров, самая малорослая среди подруг – в отличие от него, обычно возвышавшегося над всеми приятелями, со своими ста девяносто сантиметрами росту. Они часто шутили, что дополняют друг друга в буквальном смысле и поэтому вместе составляют совершенство.

Он открыл холодильник, вынул поддон яиц, бекон, срок годности у которого уже истекал, несколько побуревших шампиньонов и лук. Наши отношения уже давно не в порядке, – думал он, пока овощи шипели на сковородке. Может, все было не так уж и плохо: они никогда не ссорились – но особенно хорошего тоже ничего не было. Он уже давно сказал сам себе, что, видимо, чересчур многого ожидал. Через столько лет во всех отношениях должен наступать некий штиль: тишь да гладь. Было нехорошо в этом признаваться – но на самом деле ему было бы лучше, если б он возвращался в пустую квартиру. Чтобы на диване никто не лежал. Чтобы никто не будил его по ночам ворочаньем и громким храпом. Судя по всему, это означало, что их любви пришел конец. Если бы любовь еще была – разве он не желал бы больше всего на свете, чтобы он пришел – а она была дома, и улечься с ней на диван и с наслаждением обнять теплое тело?

А ему, наоборот, казалось, что она мешает. Она была вроде соседки, которая только занимает почем зря место. Не то, что бы они были врагами. Но он чувствовал, что и особой дружбы между ними не было. Они мало разговаривали, еще меньше – делали вместе, и ничего не ожидали. После того, как она пошла учиться и они стали проводить вместе еще меньше времени, он понял, что не скучает без нее. Вообще говоря, ему стало даже легче: он наконец получил возможность организовывать свою жизнь в точности как ему хотелось: не считаться с каким-то другим человеком, ни о ком не заботиться. Так что он не видел причины держаться за что-то несуществующее. Дружбы у них не было, любви не было. А что осталось? Прикосновения и все, что раньше было таким желанным, сейчас стало каким-то неприятным. Он был в той или иной степени уверен, что и она переживает то же самое, и кто из них первым заговорит об этом – только вопрос времени.

Он вздрогнул, ощутив у себя на бедре руку.

– Ну, как ты, милый? – спросила Тельма, наклонившись к нему.

– Отлично, – ответил он. Надо ли ему что-то говорить сейчас? Он ощущал, что слова уже готовы сорваться с его губ. Надо ли ему сказать что-нибудь именно сегодня? Он был уверен, что она даже обрадуется, если первый шаг сделает он. Он бы оказал ей этим услугу.

– А мне ты что-нибудь приготовил? – спросила она, усевшись за стол.

Он на нее не рассчитывал, но молча разделил свою яичницу пополам и положил вторую половину ей на тарелку.

– Ты, может, и не гений по части готовки, но это ты умеешь, – сказала она, улыбаясь. Улыбка, которая когда-то казалась ему красивой, теперь не производила прежнего эффекта. Тельма постарела, морщины вокруг глаз стали заметнее, кожа побледнела. Он задумался: а не начал ли он подозревать, что разлюбил ее, из-за того, что она уже не казалась ему такой красивой? Или ее красота исчезла, потому что ушла любовь? Разве не любовь делает все красивее?

Она ела яичницу, одновременно смотря в телефоне, и не подозревала о его раздумьях. Не успел он сказать слова, как она подняла глаза:

– Когда закончатся экзамены, я поеду на дачу, – сообщила она, продолжая двигать большим пальцем по экрану. – Поездку организует студенческое общество.

– Да, хорошо.

Она подняла глаза от телефона и стала смотреть на него, словно ждала, что он еще что-то скажет.

– Пойду Бирту выведу, – сказал он, притворяясь, что не замечает испытующего взгляда, сопровождавшего его до дверей. Наверное, слова застряли у нее в глотке. Прежде чем она успела хоть что-то сказать, он поспешил на улицу, на свежий воздух.

Акранес 1989

Ребенок родился в мае. Погода в тот день была хорошая: светло и на небе ни облачка. Ночью накануне шел дождь, поэтому воздух был влажный, и всюду был разлит аромат листвы; он щекотал ей ноздри, когда она вышла в сад. Морские волны мерно колыхались, а вдали она видела горы за заливом. А еще она видела, как время от времени из-под воды выглядывают шхеры. Она была одета в светлые джинсы и желтую футболку с изображением радуги. Волосы были небрежно забраны в хвостик, но вьющиеся локоны выбивались из-под резинки, так что она постоянно приглаживала волосы, падающие на лицо.

Была суббота, и они проснулись рано, позавтракали тостами с вареньем и послушали радио. Погода была такая хорошая, что они стали обсуждать, не отправиться ли им на берег: погулять вдоль моря, пособирать ракушки. Они нашли пустую коробочку из-под мороженого, чтобы взять с собой. Пока она ждала маму, она уселась на качели. Мама развешивала белье после стирки, а сама она тянула пальцы ног к небесам. Они беседовали. Мама улыбнулась ей, вешая на веревку белую простынь – как вдруг схватилась за живот и согнулась. Она перестала качаться на качелях, не в силах оторвать глаз от мамы.