Удел сироты

Глава четвертая.

Через два дня я и Говард бок о бок стояли на равнине, наблюдая за полетом «ОтважнойЗвезды». Но в этот раз она летела на орбиту… Сначала она на гидравлических стойках, под углом высунувшихся из ее брюха, поднялась вертикально. Потом скала у нас под ногами завибрировала, затряслась – это включились ракетные двигатели.

– Четырнадцатый полет, Джейсон, – прокричал Говард мне в ухо.

Опаснее всего первая сотня километров, которая отделяет поверхность планеты от низкой орбиты. Гравитация Ганимеда скорее напоминает гравитацию Луны, чем Земли, и, тем не менее, «Звезду» приходилось накачивать топливом до отказа. Это означало, что на каждом взлетающем корабле могло поместиться всего пятьдесят солдат. Когда семь месяцев назад они соскользнули вниз с орбиты, то летели, планируя, без двигателей и топливных баков. Тогда посадочный модуль такого же примерно размера нес четыре сотни солдат.

Пигалица и Уди отправились на орбиту первым же рейсом, вместе с теми, кто нуждался в медицинском уходе. Как командир я ожидал последнего рейса– пятнадцатого полета, чтобы сняться с этой скалы. Говард, Брамби и полдюжины личного состава, сидели, сгорбившись, после того как перебрали вчера картофельной водки. Они ждали меня.

Я был моложе большинства из них, и много выше их по званию. Но я поднимал одну чашку с ними, а потом, как настоящий командир, извинялся и уходил. Они-то могли сидеть и квасить аж до 2099 года, а я к тому времени уже давно спал. Командир, воздержанный в возлияниях. Без преувеличений.

Сегодня за исключением Говарда все солдаты расположились кружком, скрестив ноги, положив под задницы вещевые мешки, и играли в карты. Брамби сидел на неопластиковом контейнере, в котором лежал запакованный драгоценный для Говарда «футбольный мяч» слизней.

Говард сделал вид, что не получал моего приказа оставить эту штуку на месте. Он потащил бы ее с собой в любом случае. Согласно его утверждениям это – самый необычный артефакт, обнаруженный за всю историю человеческой цивилизации. Но причина, по которой я позволил ему сохранить бесхозную металлическую игрушку слизней отнюдь не в том, что я в тайне потакал его прихотям…

«Звезда» набрала скорость и превратилась в искорку. До места свидания с «Экскалибуром» ей еще предстояло преодолеть около сотни километров. Потом «Звезду» заново заправят, освежат запас воздух, и отправят вниз, чтобы забрать нас из этого чужеродного места. И на Ганимеде снова не останется ни одного живого существа.

Во внезапно наступившей тишине Говард поправил старомодные очки, украшавшие его морщинистое лицо, посмотрел на экран своего наручного компьютера, а потом взмахом предложил мне посмотреть назад, через плечо, на низкие скалы.

– У нас всего три часа. Не хочешь прогуляться?

Взлетно-посадочная полоса и защитный бордюр были построены из камня и льда, на равнине на краю кратера. Плоское дно кратера было скрыто таким слоем вулканической пыли, что в ней мог утонуть космический корабль. Тут погибли сотни солдат. У них даже не было шанса выстрелить.

«Зона Альфа» за зубчатыми холмами – то место, где первоначально предполагалось приземлиться, ныне превратилось в братскую могилу. Земля освещенная единогласно Генеральной ассамблеей Организации Объединенных Наций и политая кровью девяти тысяч сирот. А ведь они были моей настоящей семьей.

Я кивнул Говарду.

– Я прогуляюсь. Вернусь через час.

Говард знал, что я не покину это место не сказав «до свидания».

Я быстро помчался к краю кратера, двигаясь типичным для Ганимеда галопом: один мой широкий шаг в низкой гравитации равнялся двадцати шагам в нормальной.

– До следующего «автобуса» времени полным полно! – крикнул Говард мне в след.

Я добрался до края кратера за пятнадцать минуть и остановился, пытаясь восстановить дыхание. Предупреждение Говарда было устным сообщением, но даже новички носящие синий скафандр Космических сил не станут игнорировать приказ генерала.

Я взглянул на индикатор кислородного генератора. Созданная слизнями, искусственная атмосфера Ганимеда содержала четыре процента кислорода, но нормой для Земли было двадцать процентов. Атмосфера на Ганимеде напоминала ту, что существовала на вершине Эвереста.

Хоть пыль уже поднялась со дна кратера под порывами полуденного ветра, за его противоположным краем солнце сверкало, словно далекий факел. Оно висело над зазубренным горизонтом, едва ли не касаясь его. Я посмотрел на таинственную структуру возвышавшуюся посреди плоской равнины. Пик поднимался метров на семьсот и издали больше всего напоминал средневековый замок. Он стал нашей крепостью, когда слизни и десантники схватились в неравном бою.

Восстановив дыхания, я начал спускаться по каменистому полю к равнине кратера.

Ганимед ужасное место для ведения боевых действий. Тут в десантном модуле сгорела женщина, которую я любил.

Я соскользнул последнюю сотню метров по почти вертикальному склону, и остановился, вновь восстанавливая дыхание. У меня под ногами начиналась мощеная дорога в девять километров длинной и два с половиной метра шириной. Странное сооружение из недоделанных стекловолоконных панелей пролегло по морю вулканического пепла.

Пылевая равнина плоская и безликая. Если бы над каждым из тех мест, где умер и утонул в пыли воин слизней, ставили по надгробному камню, то Арлингтонское кладбище[12] по сравнению с Зоной Приземления Альфа напоминала бы пустынный сельский погост. Слизни накатывали на нас волнами, по пятьдесят тысяч за раз. Люди тонули в пыли, как в зыбучих песках, а воины слизни скользили по пыли, словно плоские камешки по воде. Но мы их убивали. И тогда они, словно камни, шли на дно.

Мы убивали их, сколько могли. Вначале массово, самонаводящимся оружием. Потом с помощью автоматических винтовок. И в финале штыками. А потом снова с помощью винтовок, превратив их в дубины. Мы молотили ими, пока не разбили оружие в щепки.

Еще много погибших осталось возле центрального пика, где во время приземления потерпело аварию несколько десантных модулей.

Я, тяжело дыша, проверил свой наладонник, потом повернулся и просканировал вечно сумеречное небо. Солнце давало лишь одну тридцатую того света, что на Земле. До появления «Звезды» оставалось еще несколько часов.

Постояв несколько мгновений, и припомнив, все, что случилось на этой равнине, я решил прогуляться по мосту.

Вновь остановился я на полпути к горе, у импровизированного надгробья, изображающего торс десантника в боевом скафандре. Он был установлен на краю дороги, в пяти километрах от центрального пика. Боевой скафандр по кругу поддерживали винтовки. Вес всей конструкции был не более чем, если бы та была сделана из картона. Пустой скафандр покачивался под порывами налетающего ветра. Пластинка была сделана из дюрали патронных ящиков и приклепана к передней пластине скафандра. На ней значилось:

В семистах метрах под этим монументом покоятся останки четырех сотен мужчин и женщин боевого Инженерного батальона Экспедиционных сил Ганимеда, и команда Штурмового корабля номер два, Космических сил Организации Объединенных наций. Они погибли в бою третьего апреля 2040 года.

Так как ближайший живой солдат находился в пятнадцати километрах от меня, я позволил себе перевести дыхание и вытереть слезы. Все эти люди умерли. А я жив. Почему?

Если уж говорить честно, погибли они не в бою. Их погубила человеческая ошибка. «Искусственный интеллект не может ошибиться во время приземления», – так думали они. Плоская лавовая равнина, которую астрономы разглядели с расстояния в несколько миллионов километров, оказалась не идеальной посадочной площадкой, как считали Лучшие умы Земли, а морем вулканической пыли, глубоким, как земной океан. Наши ребята, а многие из них были старше меня, умерли, не подозревая о своей судьбе, точно так же как те кто последовал за ними на посадочных модулях.

Кто-то сказал, что война – машина по производству сирот, а солдаты сражаются для того, чтобы их семьи остались в живых. Эта битва тоже произвела своего рода отбора, ведь в экспедиционный корпус отбирали только тех, чьи семьи уничтожили слизни, то есть круглых сирот.

А сама битва осиротила меня во второй раз.

Оставшийся путь до основания нашей базы я проделал осторожно, и вовсе не из-за того, что боялся упасть в зыбучую пыль.

Я боялся встретиться с теми, кому суждено остаться на Ганимеде. Мой невысказанный страх мог показаться достойным анекдота.

Через десять минут я уже пробирался вдоль борта каркаса Боевого корабля номер один КСООН. Его поверхностное покрытие превратилось в уголь во время торможения в атмосфере. На судно можно было пробраться, хотя оно погрузилось в пыль как минимум на полметра.

Я никогда не был знаком ни с одним вторым пилотом. Да, судя по всему, мне больше и не суждено никогда познакомиться с кем-то из пилотов.

Присцилла Урсула Харт – мы звали ее Пух – была ростом не более метра шестидесяти, даже когда задрав нос расхаживала из стороны в сторону. Тот пилот, который неофициально считался вторым в мире, мог ходить, задрав голову.

Так что среди тех камней, где мы ее нашли, мы вырубили могилку, маленькую, как для ребенка, если сравнивать с братской могилой для остальных. До того, как мы прибыли сюда, мы все были как дети. Иногда кажется, мы те, кому никогда не суждено стать счастливыми.

Сорвав рукавицу, я прикоснулся пальцами к камням, таким холодным, что это прикосновение обожгло мне руку. Но я не отдернул ее. А когда я убрал руку, то понял, что навсегда покинул ее, навсегда покинул всех этих людей. Я вновь остался один. Худшая вещь для сироты – оказаться в одиночестве.

– Пух, почему? Почему ты умерла? Почему не я?

Я залез за пазуху, дотянулся до медных нашивок – знаков различия, отодрал их и положил звезды на ее могилу. Это Пух была генералом. Не я. Никогда нигде специально я не оставлял своих вещей, а теперь оставил. Так что будем считать она не одна. Я не мог оставить ей кольцо, потому что у меня не было кольца. Да она отвергла бы мое кольцо, ведь наша жизнь и гроша ломанного не стоит. Пух превратилась бы во вдову, стоило мне выкинуть что-нибудь благородное, глупое и умереть.

Склонившись над ее могилой, я вволю нарыдался.

Когда я утер сопли, на краем кратера виднелся лишь самый краешек солнца. Я попытался натянуть рукавицу на занемевшие пальцы. Интересно, сколько времени я тут на самом деле простоял?

Только потом мне пришло в голову, что пилот Космического флота должен думать о том, как защитить свой модуль и команду, а не о том, что оставит на Ганимеде солдата, находящегося в самовольной отлучке, не важно какой у него ранг. Может, я и в самом деле ошибался, считая, что последний челнок будет меня ждать? В полдень, минуты значили очень мало. А теперь… Закаты на Ганимеде из-за тонкой атмосферы необычно красивы. К тому же на закате поднимался ураганный ветер.

Что до пилота, то он должен знать: на закате с каждой минутой усиливается порывистый ветер. Во время выполнения своей миссии, первое, о чем он должен заботиться, так это о своем модуле, точно так же как я – о своих солдатах. Если бы я в тот миг поставил себя на место пилота, то со всех ног побежал бы к месту посадки.

Дерьмо!

Я помчался назад по дороге. Порывистый ветер бил мне в лицо. Несколько раз споткнувшись, я едва не подвернул лодыжку. Пришлось идти медленнее, хотя я со всех ног спешил к взлетно-посадочной полосе.

В далеком небе вспыхнул огонек Последний модуль – мой билет на землю.

Дерьмо! Дерьмо! Дерьмо! Я прибавил ходу.

Когда я перебрался через край кратера, «Звезда» уже исчезла среди скал. Я остановился мгновение, глядя на то место, где она только что была, а потом сконцентрировался на подъеме. Впереди возвышались валуны, с которых так легко соскользнуть.

Обогнув последний валун, размером с дом, я увидел, что на взлетной площадке уже никого нет, только вдали темным силуэтом маячила «Звезда». Уже выдвинулись опоры, и модуль готовился подняться вертикально, чтобы улететь.

Я втягивал воздух, но он казался мне вакуумом. Острые иглы впились в легкие. Но я побежал. Пот ручьями бежал у меня по спине. Ветер, порывы которого достигали тридцати метров в секунду, швырял пыль в визор моего шлема.

Бросив мимолетный взгляд на «Звезду», я заметил Говарда. Он высовывался из люка, словно очкастый, охотничий трофей, приколоченный к стене. Майор махал мне, призывая поторопиться.

Рванув изо всех сил, я прыгнул в люк. Зашипела пневматика, люк захлопнулся и через двадцать секунд оказался намертво запечатан.

У меня в ушах зазвенело, когда пилот «Звезды» обратилась к Говарду. Ее голос заскрежетал по Командной сети. Слышали его только Говард, второй пилот и я.

– Если ожидание твоего генерала, Гиббл, будет стоить нам модуля, твоя задница попадет прямиком в ад, и все черти тебе позавидуют.

Я улыбнулся. Пилоты!

Тяжело дыша, с сердцем едва не выпрыгнувшем из груди я прополз мимо Говарда, и только тут понял: последний панический прыжок, окончательно разбил мое сердце. До этого у меня и мысли не было о том, что мне придется оставить их всех там, на Ганимеде. С удивлением я задумался о том, смог бы я ради них – мертвых – задержаться на планете. Боль одиночества сдавила мне грудь, хотя я слышал, как вокруг меня дышали солдаты.

Гидравлика отключилась. Модуль замер, задрав нос к небу. Я повалился на спинку кресла. Фюзеляж корабля содрогнулся, когда помпы стали подкачивать горючим.

Техник Космических сил, сидевший через проход от меня, мельком взглянул, как я пристегнулся, а потом кивнул мне, как кивает один солдат другому. Он находился на поверхности Ганемеда всего минут десять. Все его товарищи остались на орбите, а члены его семьи ждали его на Земле. А меня там никто не ждал.

Между нами было всего десять сантиметров. Но между нашими жизнями лежала пропасть глубиной в световые годы.

Я почувствовал такую же дрожь, как на поле боя. Разозленный пилот назвала меня «генералом», но сейчас в утробе корабля я был всего лишь солдатом. Скоро я сброшу временно присвоенное звание, которое позволяло мне командовать людьми, много старше и опытней меня. Скачусь назад к лейтенанту, что, в общем-то, соответствует моим знаниям и квалификации.

– Зажигание! – взвыл интерком.

Я закрыл глаза, и позволил сердитому пилоту везти меня домой. Все неприятности остались позади.

Так я тогда думал.

Глава пятая.

Грузовому отсеку «Звезды» не хватало иллюминаторов, но на модуле имелись кабельные каналы связи, выведенные на плоские плазменные экраны, соединенные с носовыми подстройками корабля. Более того, через камеру пилота мы видели, как модуль проскользнул вдоль величественного вращающегося «Экскалибура» – туши длиной более полутора километров, и состыковался. Словно снежинка села на круп полярного медведя.

«Эскалибур» напоминал «Надежду», если не считать усиленных защитных систем. Но они оказались излишни, так как слизни были повержены.

Откинувшись на спинку, я сидел в кресле, пока последний из моих людей в полной безопасности не пролез через люк, и только потом отстегнул ремни. Встав, я повернулся лицом к люку. Я словно плавал в волнах странной гравитации, образованной вращением корабля. Никогда не думал, что когда-нибудь вновь окажусь в ее власти.

– Генерал? Могу я к вам обратиться? – даже через интерком был хорошо различим гнусавый техасский выговор пилота.

Повернувшись, я посмотрел в сторону летной палубы. На «Звезде» летная палуба соединялась с грузовым отсеком через трубу, шириной в косую сажень, проложенную через заросли электроники. Чтобы пройти через эту трубу требовалась восхитительная гибкость тела, поэтому женщины пилоты обычно спускались на летную палубу и поднимались оттуда, когда пехоты в трюме уже не было.