Удел сироты
- -
- 100%
- +
Твай сморщила носик.
– Мусульманский мир не станет слушать еврейскую девушку.
У меня от удивления брови поползли на лоб. Я и не подозревал, что темноглазая Руфь Твай – еврейка. Я прожил с Ари Клейном бок о бок больше двух лет, и меня никогда не заботило то, что он – еврей. Расизм – еще одна причина, по которой я не хотел заниматься политикой.
Я сохранил свои звезды ради PR, а не потому, что я реально собирался занимать такой пост. Я поддерживал все политические уловки Твай, словно Макиавелли, даже не зная в чем там дело. Однако факт, что я до сих пор в своем звании успокаивал меня. Может быть, в каждом из нас сокрыт маленький исламский фундаменталист.
– Стюарт, пожалуйста, приготовьте кабину к старту, – пропел интерком.
Моторы взревели, и кабина стала вибрировать. Уди посмотрел на меня выпучив глаза. Губы малыша дрожали.
Я улыбнулся ему.
– Все в порядке.
Уди нахмурился.
– Мы в безопасности, – уверил я его и погладил по голове.
Он улыбнулся в ответ, а потом весь сжался, когда мы рванули вверх, взлетая.
Я повернулся к иллюминатору, и стал разглядывать пятно Флориды. Рядом со мной, подражал реву машин Уди. Его щеки раздулись. Я вновь обнял его. Если я говорю кому-то, что он в безопасности, этот человек должен мне верить. Так должно быть. Разве нет?
Ускорение вжало меня в подушки кресла, и Уди сам сжал мою руку, когда ракетный двигатель, установленный под фюзеляжем самолета понес нас ввысь и вдаль над Атлантикой.
Ракетные двигатели разгоняли самолет до сверхзвуковой скорости.
Самолет подпрыгнул, словно автобус, на всей скорости налетевший на кочку. Уди еще крепче вцепился в мою руку.
Потом откуда-то с потолка донесся голос пилота:
– Не волнуйтесь это был запланированный толчок. Он случается всегда при отключении реактивного двигателя. Через минуту вы почувствует, как мы войдем в воздушную волну, которая сейчас движется перед нами. Как только мы «оседлаем» эту волну, вы сможете свободно перемещаться по салону. И если говорить точно, то к тому времени мы будем уже в трехстах километрах к востоку от побережья Флориды.
Я посмотрел на свои наручные часы и присвистнул. Мы летели всего пару минут. И мы еще не набрали полной скорости.
Я вновь повернулся к иллюминатору. Голова у меня была по-прежнему тяжелой как от ускорения, так и от последствий пьянки, случившейся накануне. Под нами клубился вялый туман атмосферной пыли – последствие удара слизней. Впереди горизонт закруглялся. Небо было цвета индиго. Я не вернулся в космос, но находился рядом с ним.
Стюард поспешно предложил нам закуски. Твай покачала пальцем и тут же всучила мне протеиновую палочку. Однако в этот раз ей не о чем было беспокоиться. После утренней поездки в лимузине, ускорения в несколько «g» и вчерашних возлияний, у меня не было никакого желания питаться. Мне казалось, что я больше никогда не буду есть.
Только стюард убрал апельсиновые корки за Уди, как ускорение вновь навалилось на меня. К этому времени, начал действовать тейлинол. Сахара распростерлась под нами, словно персидский ковер, покрытый дюнами-морщинками. Но только он был монохромно охровым.
Пигалица наклонилась вперед и показала на далекую серебристую ленту, змеящуюся по безжизненному ковру песка.
– Нил. Пять тысяч лет назад жизнь в этих краях была только на берегах Нила.
Я вспомнил то, что читал в детстве. Нил питал пустыню. Каждую весну она расцветала, когда река выходила из берегов. За тысячелетие аграрных работе миллионы, что жили на его низких берегах, с радостью приветствовали наступающие воды.
Никто не знал, сколько кварталов Каира испарилось во время удара. Перепись населения в Каире говорила, что население уменьшилось на несколько миллионов, но согласно египетской пословице: «Каир будет стоять, пока будет течь Нил». Народ, история которого насчитывает пять тысяч лет, любит подобные пословицы.
Нил, дающий жизнь, проходил через самое сердце Каира. Южная стена кратера, возникшего в результате бомбардировки, дамбой перегородила реку, устроив наводнение. Первый раз со времен фараонов Нил обмелел. Правительство и средства массовой информации в Каире, которые могли бы предупредить население и организовать эвакуацию, исчезли во время удара.
И поток, хлынувший в город, смыл более миллиона жизней. По большей части погибали дети, их маленькие спящие тела уносил поток…
Я крепче обнял Уди.
* * *
Мы приземлились на посадочной полосе, расположенной за пределами пригорода того поселения, что теперь носило название Каир. Я на руках отнес Уди вниз по трапу. Пигалица плакала. Дедушка и бабушка Уди, а так же шесть его тетушек исчезли в один миг во время удара…
Посадочная полоса на которую мы опустились, была вырыта бульдозерами прямо посреди пустыни, и, выходя из самолета, мне пришлось прикрывать глаза от песка, который нес ветер.
Идущая впереди меня Твай, вытянула руки по швам и присвистнула.
У меня аж челюсть отвисла. Прямо перед нами поднимались пирамиды.
Пигалица остановилась рядом со мной, вытирая слезы.
– Те, кто здесь не был, не ожидают, что окажутся так близко к Каиру.
Да, это был Каир. И пирамиды стояли по-прежнему неподвижные и безмолвные.
– Египтяне говорят: «Весь мир боится времени, но время боится пирамид». Добро пожаловать в Египет. Я – Гаджи, – наш гид, усатый египтянин, чья улыбка сверкала золотым резцом, подкатил нашу машину выкрашенную в голубой цвет ООН – дизельный реликт, который он назвал «Хаммером»[47]. На таких машинах люди ездили в далекой древности. Моя голова мотнулась назад, когда «Хаммер» рванул с места, а потом – вперед, когда гид переключил коробку скоростей. Гаджи явно было наплевать на красоты древности.
Время которого сами пирамиды должны бояться – время, проведенное в «Хаммере». Эта машина ехала словно телега, запряженная волами. Я понял это после того, как Гаджи загнал наш «Хаммер» в яму грязи, и нам и в самом деле пришлось пересесть на повозку с волами. Это путешествие с Твай показало мне, что большая часть стран испытывала недостаток в технических специалистах и именно поэтому не могла строить космические корабли.
Наша первая остановка была у западного края кратера, образовавшегося после удара. Пигалица оставила Уди в «Хаммере». Где-то там, в этом кратере покоились остатки семьи Уди, те, с кем ему так и не пришлось познакомиться.
Я посмотрел на кратер пяти километров в диаметре, плоский, словно Большой Каньон Колорадо. И словно в Большом Каньоне Колорадо, через него текла река.
Гаджи показал на широкий Нил и на маленький кратер внутри большого, на южной стороне.
– Слава Аллаху, что Соединенные Штаты пробили дорогу Нилу. Многие в городе умерли во время того наводнения.
Американская ракета с ядерной боеголовкой разнесла часть южной стены кратера и открыла Нилу дорогу на север, к Средиземному морю. Но, скорее всего многие египтяне попавшие в переплет были еще живы, когда президент Айронс приказала нажать на ядерную кнопку. Может, именно Маргарет Айронс убила семью Пигалица? Но кто мог сказать, что решение Айронс сбросить атомную бомбу на Каир, ради спасения миллионов египтян, неверно? Однако в итоге Маргарет Айронс вынуждена была уйти в отставку. Однако со своей работой она справилась. У меня комок подкатил к горлу. Звезды на моих плечах весили тонны. Я хотел снова стать простым рядовым.
– Сорок лет назад никто бы не поверил, скажи кто-нибудь, что мусульмане будут благодарны США, за то, что те взорвали ракету с ядерной боеголовкой посреди самого большого мусульманского города, – покачала головой Твай.
Мы потратили час, добираясь до мэра Нового Каира, муниципалитет которого располагался в куонсетском ангаре[48]. Он приветствовал меня в арабском стиле, поцеловав в каждую щеку. А потом он покосился на Пигалицу, словно хотел узнать, была она замужем или нет. Все это напоминало видение кровосмесительной menage a trios[49], и вызывало тошнотворные чувства. Потом египетский министр иностранных отношений показал нам пирамиды. Пигалица всю дорогу болтала с ним на арабском.
К концу поездки даже Твай стала улыбаться. Похоже, мы склонили на свою сторону исламистов, совершили победное шествие, как Грант входящий в Ричмонд.
Чуть позже Гаджи загнал наш «Хаммер» в грязь по самые оси. Эти случилось к югу от Каира, там, где шла реконструкция долины Нила. Закатав штанины, я босиком, в форме генерала США, вылез наружу и попытался посмотреть, не удастся ли нам самим вытолкнуть машину. Человек в тюрбане, по лодыжки стоящий в навозе и роющий землю мотыгой с удивлением уставился на меня. Потом он подцепил мотыгой ком грязи и швырнул его в мою сторону. Очевидно, не все мусульмане были нам благодарны.
Я позвал Твай, и она высунулась из окна «Хаммера».
– Это – ортодоксальный исламит?
– Похоже на то. В этой стране политики никогда не сравняться по популярности с религиозными деятелями.
– Я думаю точно так же.
– Уондер, не могу понять, что тебя все время беспокоит? – вздохнула Твай.
Я вытащил ногу из грязи с неприятным хлюпающим звуком.
– Трудности жизни.
* * *
Вскоре мы вернулись назад в США, но самолет доставил нас не на мыс Канаверал, а в Вашингтон. Пока Пигалица и Уди дремали, я спросил Твай:
– Вам не кажется странным то, что те, кто в Египте пережил нападение слизней ездят на телегах с волами, в то время как мы, устраивая рекламную компанию, летаем на самолете, топлива которого хватило бы на то, чтобы обеспечить всех их на год?
– Странным? – улыбнулась Твай. – Вы начинаете понимать, почему мир не может позволить себе содержать таких дорогих, как вы, солдат. К тому же я не думаю, что подобные перелеты слишком расточительны. По крайней мере, это необходимая расточительность. Вы и лейтенант Муншара-Мецгер должны завтра утром появиться в Вашингтоне. Только самолет мог утром отвезти вас в Египет, а вечером доставить обратно.
Когда мы в лимузине ехали в наш отель, Пигалица посадили Уди на колено и спросила у меня:
– И что ты обо всем этом думаешь?
– Думаю, весь мир превратился в огромный сортир. Думаю, нам нужно потратить все деньги на реконструкцию этого мира. И при этом я считаю, что каждое второе пени надо тратить на оборону. Я считаю, что политика – невозможное балансирование и ненавижу ее. Кроме того, я считаю, что добром все это не кончится.
Она вздохнула.
– Может то, что случится завтра заставит тебя думать по другому.
– А что должно случиться?
Глава восемнадцатая.
На следующее утро Твай стояла на дорожке, покрытой гравием, которая разделяла Капитолийскую эспланаду перед Смитсониевским институтом[50] и Космическим музеем и читала сообщение на свое наладоннике.
– Хорошо, но вы ничего не можете испортить сегодня! – закричала она, обращаясь ко мне.
Утренний поток людей, занимающихся бегом, огибал нас с обеих сторон.
Твай кричала, потому что неподалеку работали две гидравлические лебедки, установленные на двух дизельных трейлерах, достаточно больших, чтобы переместить внутрь здания «Отважную звезду» Озейвы Мини, на рассвете приземлившуюся на мертвую траву Эспланады. Вдоль борта «Звезды» шла картинка: синий флаг ООН и американский звездополосатый флаг.
Твай поправила очки и указала мне:
– Ты должен сидеть там, вместе с другими ветеранами. Помощник Генерального Секретаря ООН вручит соответствующие бумаги директору Смитсониевского…
– Это будет американский корабль!
– Технически, он собственность Космических сил ООН. Вот шанс для всего мира поблагодарить Америку. Большинство из тех, кто составлял Экспедиционные силы Ганимеда были американцами. Это – проклятый символ. Вроде тебя.
Проклятый символ. «Звезда» обожженная космическим излучением, могла сесть на аллее перед музеем еще год назад. Но тогда ее распотрошили бы, забрав большую часть приборов и авиадвигатели. Тогда «Звезда» стала бы еще одной реликвией в ангаре, среди трофеев других войн. Я постарался отогнать навернувшиеся слезы.
Твай заглянула мне в глаза.
– Сейчас это всего лишь кусок титана.
Я претворился, что чешу нос, и смог незаметно смахнуть слезу.
– Гиббл тоже тут будет. И Шария с ее маленьким сыном. И ваш возлюбленный сержант Брамби, – она провела пальцем вдоль чистого основания экрана наладонника. – Следующие два дня вы сможете отдохнуть. После церемонии постарайтесь воссоединиться с реальностью. Расслабитесь. Оставьте позади все проблемы.
Я выпрямился и улыбнулся.
* * *
Церемония прошла без помех. У меня не было никаких обязанностей. Политики говорили о чем-то, а мне ничего не оставалось, как сидеть рядом с Говардом и делить свое внимание между брюнеткой в деловом костюме, находящейся на открытой трибуне и трехлетним Уди Муншара-Мецгер, восседающим на коленях своей матери. Брамби сидел возле Пигалицы. Он постоянно кривился, словно искал на ком бы сорвать свою злость.
Позже руководство Смитсониевского института расщедрилось и устроило буфет для участников церемонии на территории Воздушного и Космического музеев.
Брамби, Пигалица и Уди, Говард и я заняли отдельный столик. За другим столом расположилась брюнетка в деловом костюме. Она сидела ко мне лицом и улыбалась. Знаменитость всегда имеет хорошие шансы.
Брамби равнодушно жевал чизбургер от службы обслуживания Национального парка.
– Они должны позволить президенту Айрон принять это судно.
Пигалица прочитала ярлык на сэндвиче с цыпленком и развернув его стала нарезать для Уди.
– Толпа освистит ее, если она поднимется на сцену. Они думают, что это она повинна в развале экономики.
– Тут и толпы не было бы, если бы не было ее, – взмахнул сэндвичем Брамби. – И слизняки тут как бы не при чем.
– Кстати, Брамби, мне интересно, какое новое назначение ты получил? – спросил я. Твай поставила меня в такие условия, что я теперь должен был говорить осторожно, даже когда беседовал с друзьями.
– А ты не слышал? – заморгал он. – В следующем месяце я демобилизуюсь. Поступаю на медицинский.
У меня челюсть отпала. Я почувствовал, что настолько погрузился в окружение дорогих отелей и флиртующих брюнеток, что утратил контакт с человеком, который был мне как брат.
– Почему?
– Тот парень, которого я треснул кулаком на «Эскалибуре»… Они проверили меня в Вифезде[51] и наблюдали за мной. Посттравматическая, вызванная стрессом, дезориентация.
– Они думают, что гражданский с этим диагнозом, лучше чем военный?
– Гражданский обычно не носит оружия, – только сейчас я заметил, как трясутся его руки. Наконец он прижал пальцы к краю стола и успокоился. – Все в порядке… К тому же, должен я спросить, что со мной будет через двадцать лет, если я останусь в армии? Сержант Орд отправил мои бумаги в Пентагон, насколько я слышал. Я могу получить Пенсию Благодарности, если завтра сделаю правильный выбор.
Конгресс хотел как можно быстрее утвердить пенсии ветеранам Экспедиционного корпуса Ганимеда, тем, кто хотел демобилизоваться. Брамби мог получить свою пенсию в соответствии с действующим разрядом рангов. Для страны дешевле платить нам пенсию, чем реальную зарплату, тренировать и содержать нас. В конце концов, осталось всего семь сотен выживших.
Я и сам думал об этом. Пенсия генерал-майора – хороший куш. Но тут, прежде чем я окончательно погрузился в печальные думы, вступило в действие новое лицо.
– Говард, что у тебя новенького?
Он разминал в пальцах незажженную сигарету.
– Мы расшифровали данные обзора Ганимеда, которые сгрузили с Джиба. Ты должен был позволить мне продолжать охоту за трофеями. Футбольный мяч? Он оказался не одинок. Такие же штуки распиханы по всему Ганимеду, словно пасхальные яйца.
Я с удивлением посмотрел на Говарда.
– Пасхальные яйца прячут только для того, чтобы кто-то их нашел. Зачем они слизням?
Говард пожал плечами.
– Может это какое-то послание. Мы ожидали, что люди Брэйна вскроют «футбольный мяч». Но теперь это напоминает блошиный цирк… Сам все увидишь.
– Не могу дождаться.
Как самый маленький среди подростков, Уди стал беспокоиться, когда перед ним оказались и Брамби, и Говард. Я прошел вместе с Пигалицей и моим крестным по Эспланаде, к нанятому ею автомобилю. Если новых автомобилей не выпускали, то автомобилей, которые можно взять в ренту, не было и подавно. Но Дядюшка Сэм оказался щедр, потому что Пигалица – единственная женщина, в истории человечества, родившая ребенка вне Земли. Ее психическая реабилитация проводилась в Центральном армейском госпитале имени Уолтера Рида[52]. Ехать туда недалеко.
Мы могли бы стать семьей. И трехлетний Уди стал бы моим сыном, а не крестным. У него были светлые волосы Мецгера и кожа cafe au lait[53], как у Пигалицы. А я белый, как истинный европеец. Меня ничуть не интересовала судьба «Звезды», выкрашенной в небесно-голубой и перенесенной в Смитсониан. А Уди она нравилась, впрочем как нравилась бы и любому трехлетнему пацану.
Пигалица поймала мой локоть пальцами в перчатке и прошептала:
– Смотри!
Игрушечный планер дугой пролетел в холодном, сухом воздухе, потом на мгновение замер на месте и аккуратно приземлился. Уди, находившийся метрах в трех от него глупо захихикал.
Хихикая он побежал прямо к нам, размахивая маленьким голубым клином, точно флагом.
– Упал! Снова упал!
Пигалица побледнела, не смотря на свои cafe au lait. Она обняла себя за плечи, спасаясь от вашингтонского холода.
– Что-то не так?
Может, она боялась, что сын ее станет пилотом? И умрет также как его отец?
– Они все считают моего малыша уродом, – покачала она головой. – Что-то со скоростью реакции. Но больше они не могут найти никаких отличий.
Уди уселся на траве, скрестив ноги, руками он водил по воздуху планер, изображая полет, при этом ревел словно маленький двигатель – слюни летели во все стороны.
– Он всего лишь ребенок, Пигалица… Симпатичный, сильный, здоровый ребенок.
– А может всему виной гамма лучи, – нахмурилась она. – Низкая гравитация. Кто знает, что делает его другим?
Я закатил глаза.
– Я что-то не вижу у него третьего глаза.
Она повернулась ко мне, уронив руки.
– Дело не в этом. Я все равно буду любить его, каким бы уродом он не оказался. Это – они.
– Кто они?
– Доктора. Любознательные ученые. Интеллектуальные твари. Они считают, что зачатие и рождение вне Земли автоматически превращает человека в лабораторную крысу. А я думаю о нем, как о моем сыне.
– Ты преувеличиваешь.
– Я? Оглянись вокруг.
Я не должен был этого делать. В двадцати ярдах, изображая туристов, прогуливалась компания из мужчин и женщин в полевой форме ВП[54].
– Ты знаменитость. Точно так же как Уди. Есть множество психов, которые до сих пор сходят с ума от того, что отец Уди уничтожил единственный встреченный нами иной разум.
Она засунула руки в карманы куртки и прошипела:
– Это точно.
Я улыбнулся.
– Ваша безопасность и ваше радостное настроение – единственные причины, по которым я радуюсь тому. Что ты осталась на службе. Мне нужен пример кого-то, кто более параноидален, чем я.
Нагнувшись, она стала стирать травинки с носка своего ботинка.
Наконец она выпрямилась и посмотрела на меня.
– Я все думала, как тебе сказать. Завтра, я ухожу.
– Уходишь?
– Уезжаю из Вашингтона, ухожу из армии.
С тем же успехом она могла дать мне пощечину.
– Но…
Она оглянулась в сторону военных полицейских.
– Джейсон, даже если бы я доверяла правительству, зачем мне оставаться в армии?
– Но теперь я останусь один.
– Я буду неподалеку. Я тут присмотрела одно местечко. В Колорадо.
– Ты не вернешься назад, в Египет?
– Это не мой дом. Каира как такового больше нет. Моя семья погибла. С другой стороны в Америке самое свободное общество на планете.
– Ты думаешь? – я ткнул пальцем в сторону военных полицейских.
– В Америке тайная полиция это что-то вроде шутки. На Среднем востоке она реально существует. Реальная демократия внове для Египта. В США я смогу купить свои сорок акров земли и спокойно растить сына. Естественно, обзаведясь парой хороших ружей, – я-то видел, как Пигалица стреляет. Любой потенциальный похититель Уди будет порезан на тонкие ремни. – Если завтра я подам в отставку, то я стану получать свою пенсию и пенсию Мецгера. Так что ты думаешь обо всем этом, Джейсон?
Уди вытянул к ней руки, и она не останавливаясь подхватила его.
Отвернувшись, я посмотрел на Капитолий и дальше на Эспланаду. Мне ничего не оставалось, как пожать плечами.
– Не знаю.
А потом я рассказал ей о Гродте, о книге.
Она нахмурилась.
– Как думаешь, стоит ли мне подписаться под такой книгой?
Она пожала плечами, в то время как Уди играл ее волосами.
– Если ты хочешь что-то изменить в этом мире, то, пожалуй, да. Думаю, так. Но это не жизнь. Рано или поздно все эти поездки закончатся… Вообще, все это не для тебя.
Мы подошли к арендованной машине, и я открыл и придержал дверцу, так чтобы Пигалица могла усадить Уди и удержать его, пока садиться сама. Я отвернулся.
– Джейсон? Ты заедешь к нам на обед?
Закат уже разгорался по ту сторону Вашингтонского монумента.
Я покачал головой.
– Мне надо все обдумать.
Она высунулась из машины и коснулась моего рукава.
– Не распускайся.
Я прикрыл дверцу машины. На прощание Уди попытался отдать мне честь. Я отвернулся, и машина урча покатила по улице, чтобы влиться в редкий городской поток автомобилей. За ним неспешно последовал «Форд» арендованный правительством.
Сунув руки в карманы, я вернулся назад на Эспланаду, к Вашингтонскому монументу. Налетел ветер с Потомака[55], и мне пришлось склонить голову, сопротивляясь порывам ветра. Я подумал, что в этот день слишком рано похолодало. Мне казалось, что сейчас стало холодно, как на Юпитере.
Я был сиротой. Моя приемная семья – армия, вновь стала такой же нелепой, как перед войной. Женщина, которую я любил, похоронили в трехстах миллионах километров от Земли. А теперь я оказался лицом к лицу со следующим кризисом. И не важно, чтобы я не стал делать, но я потерял женщину, которая была мне как сестра.
Я брел между бурых лужаек Вашингтона и раздумывал над тем, чем мне придется заниматься остаток жизни.
Через четверть часа я достиг изгороди Белого Дома и остановился, глядя через решетку на южные лужайки.
Белый дом, словно призрак, маячил в полумраке ночи. Внешние потоки света порождали неверные, расточительные тени, и казалось, что весь мир скорбит о тяготах военного времени. Только внуки Уди Мецгера смогут расплатиться за дефицит бюджета, порожденный войной со слизнями.
Но существовал ли выбор у человечества? Многие люди думали именно так. Маргарет Айрон, первая афроамериканка, не говоря уже о том, что она была женщиной, вошла в Белый Дом как президент. Она не смогла согласиться с этими людьми. Пока я воевал вдали от Земли, выигрывал войну, несмотря на собственную некомпетентность, Айронс попросили. Я так никогда и не смог проголосовать за нее.
Я повыше поднял воротник, отвернулся от изгороди и пошел дальше, во тьму хитросплетения теней.
Пешком прошествовал я мимом покрытого рябью Озера Отражений. Лед сошел, так как был июль. Люди оставались в закрытых помещениях, как привыкли в течение войны. Пыль, поднятая во время удара, полностью затмила как лунный, так и звездный свет, к тому же по вечерам, даже в июле, стоял холод, промораживающий до костей.
Я прошел к мемориалу ветеранам Второй Мировой войны, потом к мемориалу ветеранам Корейской войны и, наконец, к мемориалу ветеранам Вьетнама – грустные напоминания об исторических ошибках прошлого.
Когда-нибудь, как я подозревал, и ветеранам Войны со слизняками будет поставлен мемориал. В Вашингтоне полно пустых лужаек. Но Америка с этим не торопилась. Нам довелось участвовать в иной войне. В мире биллионы людей, и только десяти тысячам из нас довелось сражаться. И нас подобрали один к одному. Все мы были сиротами войны. Никто не скорбел бы о нашей гибели. Наша миссия изначально была так секретна, что биллионы, которые не знали нас, и не подозревали, что мы идем в битву, до тех пор, пока война не закончилась. И из нас вернулось всего семь сотен.
Что мир запомнил о войне, во время которой погибли шестьдесят миллионов гражданских? Эта война настолько подрубила мировую экономику, что через три года, после того как она закончилась, даже в Вашингтоне не могли зажечь ночных огней.
Не удивительно, что дома нас встречали без особой радости.
У бордюра притормозила машина. Стекло у пассажирского сидения опустилось.
– Не хочешь согреться, солдатик?
Брюнетка в деловом костюме высунулась из машины.