- -
- 100%
- +
***
– Вот те наааа, кто-то хочет избавиться от прошлого, кому-то надо его вернуть. А что – не плохой вариант. Жаль, что все изменилось. Получилось бы изумительно, они бы прекрасно друг другу подошли, – разговаривал Ларсен сам с собой.
Стук в дверь отвлек Ларсена, изучавшего карту нового пациента. Он крикнул, приглашая войти. Вошла Лизи, смущенная, но вместе с тем очень хорошенькая. И вспомнив её записи из розовой тетрадочки, Ларсен улыбнулся ей, и новый блеск появился в его взгляде, когда он смотрел на неё.
– Доброе утро, доктор, – топталась в дверях Лизи, – Энни не пришла за мной, как обычно, я хотела узнать будет ли у меня сегодня терапия.
– Будет, конечно, будет, как же мы без терапии- сказал Дарси. – Только через час. Я должен познакомиться с новым пациентом, дать указания медперсоналу. Можешь сама, не дожидаясь Энни, приходить ко мне через час.
Лизи вышла, а Дарси пошёл искать Энни, чтобы поговорить с ней об изменении направления лечения.
***
–Эн, привет! Я искал тебя, я хотел бы поговорить, – Дарси застал свою помощницу в компании других медсестер, сплетничающих о новом симпатичном психе, которого привезли утром.
–Да, конечно, док. Прямо сейчас?
– Если можно, через час у меня прием Элизабет, перед этим я хочу с тобой кое-что обсудить.
Они направились в кабинет Дарси. По дороге Энни прервала неловкое повисшее молчание наводящими вопросами.
– Так, о чем речь, Дарси? О новеньком?
– Нет, Эн, речь будет о Лизи, – произнес Ларсен с глубоким вздохом, но было в его голосе столько печальной обреченности, что Энни поняла, что он принял правильное решение – решение отказаться от опытов с трансплантацией. Они как раз дошли до дверей его кабинета. – Заходи.
– Так вот, Эн, я хотел извиниться перед тобой и сказать тебе большое спасибо. Я так погряз в этой идее, что перестал абсолютно следить за клинической картиной. Я говорил с Лизи, ты была права, она восстановилась и может вернуться в большое плаванье, – Дарси горько улыбнулся, правой рукой взъерошил волосы на лбу по направлению с затылку и, тут Энни увидела, что с его глаз вот-вот сорвутся крупные, тяжелые, полные горечи слезы.
– Док, Дарси, – Энни бросилась к нему, он отвернулся к окну и заплакал громко и мокро не в силах сдержаться, закусив зубами рукав халата на предплечье правой руки, дабы приглушить рыдания, разрывающие его грудь. Энни больше ничего не говорила, она просто подошла и обняла его сзади, думая про себя, что раз он не хочет, чтоб она смотрела на него такого, то она не будет смотреть. Она просто побудет рядом. Так она стояла, не расцепляя рук, пока потихоньку он не начал успокаиваться. Энни принесла ему воды.
– Боже, Эн, за это тоже прости, просто все это слишком тяжело давалось мне, и я столько надежд возложил на это дело. А теперь все рушится, вернее уже рухнуло…
– Док, я не знаю ни одного случая в вашей работе, когда Вы что-либо разрушили. Вы посмотрите на нее, Вы же буквально склеили её, собрали по частям то, что невозможно склеить. Это победа! Дарси, послушайте, Вы гений, Вы, не используя медикаменты, не используя травмирующие средства, вылечил её. Это настоящий прорыв и это тоже прославит Вас. Конечно, это не вызовет взрыва, шока, но овации точно будут. Только профессионалы поймут, какую работу Вы провели.
– Да, конечно, ты права, но я шёл все эти годы к совсем другому. Я мечтал о другом,– и он как маленький ребенок, которого на несколько секунд отвлекли от его детского горя, а теперь он вдруг опять вспомнил о нем, зашёлся новой волной слёз, еще более сильной, полной обреченности и страха.
– Завтра Вы проснетесь, и все будет по-другому, в любом случае, я думаю, что Вы приняли единственно верное решение. Просто вам нужно изменить, перенастроить свои цели.
– Да, ты права, ты слишком часто оказываешься права, Энни, – Дарси выдохнул и, опустив лицо вниз, потряс головой, приходя в себя. – Как тебе это, Энн, врач-психиатр полон комплексов?
Энни отошла к противоположной стене его кабинета, чтобы, повернувшись к нему спиной, скрыть ухмылку над горькой правдой, в которой её начальник только что признался вслух.
– И, что дальше, док? – мягко перескочила она с разговора о его комплексах.
– Я не знаю, думаю, я даже к сеансу с ней сегодня не готов, представляешь, она войдет в мой кабинет, спросит «а когда же трансплантация, когда же меня выпишут, доктор?» и я разревусь, как сейчас с тобой… не знаю, Энни. Может, подскажешь? – теперь горько ухмыльнулся сам Ларсен, но скрыть свою горечь и боль он даже не пытался.
– Я думаю, что сегодня Вам действительно не стоит общаться с ней. А завтра продолжайте, как ни в чем не бывало и постепенно в течение месяца подводите её к мысли о выписке. Пусть начнет иногда выходить за пределы клиники, ну там, в магазин, в кино, может даже отпустить её домой на пару недель. Что думаете?
– Да, так и сделаем, а сейчас я хочу домой. Домой, поесть, а потом я еще немного поплачу и лягу спать, – старался шутить Дарси. Энни хохотнула.
–До завтра, Дарси, – сказала она мягко, – может мне составить Вам компанию, чтобы Вы не захандрили в одиночестве? – как же ей хотелось услышать «да».
– Эн, ты сегодня уже видела, как я плачу, теперь это будет только за деньги.
– Дарси, я серьезно, – Энни решила предпринять еще одну попытку к сближению, сейчас ей казалось он особенно нуждается в помощи и поддержке, нуждается в ней, просто сам не знает этого. Она будет идеальной – нежной, понимающей, чуткой, такой какая ему будет нужна сегодня и всегда. Она подошла и положила руку на лацкан его плаща. – Я приготовлю ужин, мы поболтаем или…– её рука поползла ниже, затем выше. Дарси вдруг осенило, и он понял, что это не жест поддержки, а очередная попытка Энни склеить его и, взяв её за руку, резко раздраженно сказал:
–Энн, ну ты, что спятила, думаешь, мне сейчас это все нужно? – в его голове вспыхнула Лизи, её дневничок. Он, не прощаясь, вышел из кабинета. Он уверено шёл и думал о том, как хорошо, уютно дома, как там пахнет картошкой, которую он жарил с утра, как душ снимет всю дневную усталость и заботы. Он шёл домой, но ноги сами понесли его к палате Элизабет.
Энни, не было обидно, скорее она была зла. И то, только на себя. «И чего это она полезла вдруг к нему. «Идиотка, – подумала она про себя. -Конечно, ему не до романов сейчас, так расстроен». Энни искренне полагала, что, даст ему несколько дней, он придет в себя и ему станет стыдно, что он так грубо отверг её. Что дело не в том, что он не хочет быть с ней, а просто не готов к отношениям сейчас. Успокоив себя этой мыслью, она бегло бросила взгляд на часы и поняла, что пора раздать листы назначения процедур пациентам Ларсена. Она в довольно безмятежном настроении быстро спустилась по лестнице на этаж, который занимали пациенты Дарси, но внезапно то, что она увидела заставило её замереть на месте, боль пронзила её, она не могла бы сказать где ей было больно, болело всё, хотелось проснуться и обрадоваться, что это всего лишь сон. Но это был не сон. Дарси действительно лучезарно улыбался своей пациентке Элизабет Нюрц, галантно придерживая для неё дверь на открытую веранду. Когда та шагнула вперед, Дарси нежно положил ей руку на спину, касаясь её лопаток и волос, казалось бы, ничего не значащее прикосновение, может Лизи даже не обратила на это внимания, но за все время настойчивых попыток Энни вызвать в Дарси хоть какую-то реакцию, он ни разу не касался её так. В этом было столько нежности, чуткости и заботы, желания прикоснуться и в то же время не потревожить. Никогда Энни не видела, чтобы доктор так улыбался своим пациентам. Никогда он так не улыбался ей. А самое разительное было в том контрасте, вставшем перед глазами Энни: двумя, на первый взгляд одинаковыми картинками, размещенными в детском журнале в рубрике для развития внимания у малышей, в которых надо было найти 10 отличий – Дарси с Лизи и Дарси 10минут назад с ней. Энни казалось, что земля убегает из-под её ног, что ей не устоять. «Он сказал, что пойдет домой!», – кричал голос внутри неё. Встряхнуться заставил голос одного из санитаров:
– Энн, детка, что с тобой? – сказал, увидев остолбеневшую девушку, и после, проследив направление её взгляда, добавил. – Да, я тоже заметил. Ларсен походу решил приударить за одной из пациенток, надо сказать он выбрал самую симпатичную. Как думаешь это часть передовой терапии, которую он внедряет? – парень заржал, толкая Энни локтем в бок и удивляясь, почему она не смеется.
– Не думаю, Томас, не думаю…
В голове у нее мелькала его последняя фраза, которую он бросил ей, уходя «Энн, ну ты, что спятила, думаешь, мне сейчас это все нужно?» Эта фраза звучала то целиком, то частями, перебирая и повторяя каждую нотку, полную злости и раздражения «Ты, что спятила», «Энн, ну ты…», «думаешь, мне сейчас это всё нужно», «это всё». Дойдя до своего стола, Энни поняла, что больше ни на минуту тут не задержится. Она не любила обживаться на рабочем месте, поэтому вещей, которые ей стоило бы забрать было не много. Какие-то из них она вообще не хотела брать с собой, чтобы они не напоминали ей о прошлом. Она взяла старый пакет-майку из-под продуктов, купленных вчера в супермаркете, и, как попало, бросала туда то, что, все-таки, заслуживало место в её дальнейшей жизни. Все что не подходило под критерии нужности тут же летело в мусорное ведёрко: стикеры с пометками, ежедневник полетели именно туда, а вот книгу, которую подарила ей Мария, её коллега, и которую Энни так и не прочла, заняла место в пакете. Такая сортировка вещей шла довольно быстро, и на выбор «брать или бросить» Энни не тратила более пары секунд, так продолжалось, пока она не дошла до чайной кружки. Кружки, которую ей подарил Дарси, на боку которой их общая фотография. Прошло секунд пять, Энни впервые за время скорых сборов опустилась на стул и задумалась. У неё никогда не было их общей фотографии, да и его фотографии в отдельности у нее тоже не было. Взять или нет? Поставив кружку перед собой на стол, она решила, пока оставить посудину на столе и заняться содержимым своей тумбочки. Там в основном был старый хлам, пара сувениров, подаренных на прошедшее рождество – все это полетело в корзину для мусора. Когда с сокровищами тумбочки было покончено, Энни резко выпрямилась и повернулась на стуле, локтем она задела предмет своих раздумий, и кружка, наделав много шума, разбилась о кафельный пол.
– Вот так и моя судьба решилась сегодня, дорогуша! Прости, такова жизнь, – сказала Энни кружке, последний раз оглядела свое, теперь уже по её решению бывшее, рабочее место, развернулась и пошла прочь. Заглянув в отдел кадров, она заполнила все необходимые бумаги, и навсегда покинула клинику и Дарси Ларсена. Больше её тут ничего не держало, пациентка спасена, больше Лизи не угрожает эксперимент гениального доктора, Дарси принял решение остановить опыт, Энни выполнила свой главный долг и теперь с чистой совестью может подумать и о своем душевном равновесии. Сохранить его в клинике ей вряд ли бы удалось. Зачем мучить себя, зная, что этот мужчина никогда не будет с ней. Зачем находится рядом, мечтать о нём и видеть, как он крутит роман с другой. Теперь Лизи не нуждается в ней, раз Дарси так заинтересован ею, то вряд ли станет проводить трансплантацию, которая явно навредит девушке.
Энни вышла на улицу и глубоко вдохнула прогретый солнцем весенний воздух, который таил в себе ароматы весенних цветов. Она бодро прошла автобусную остановку, с которой всегда садилась на свой маршрут, решив, что сегодня она пойдет пешком. Сегодня все будет по-другому, теперь все будет по-другому.
***
Почти всю прошедшую ночь Ларсен не сомкнул глаз. Внутренняя борьба продолжилась в нем с еще большей силой, чем прежде, только на этот раз побеждала тёмная сущность. Уход Энни открывал для него огромные возможности, больше никто не мог помешать ему. Она теперь даже не сможет узнать состоялся ли эксперимент. Лизи подписала все бумаги на согласие и отказ от всевозможных претензий на последствия еще в первый свой день здесь, так что последствий для него самого не будет никаких, не смотря на любой результат. Победа или просто неудачная попытка, но тоже весьма ценная для науки. Дарси давал себе полный отчет в том, что как бы ни закончился эксперимент по трансплантологии, Лизи это не нужно. Она здорова. Можно ли воспользоваться тем, что она подписала все бумаги в критический для себя момент, момент, когда выбирать между жизнью в сумасшедшем доме или единственным рискованным шансом на спасение она просто не могла. Ответ для Дарси стал очевиден – «ДА», он может смело сделать это. Все же он продолжал прокручивать в голове то, что это не есть хорошо, что это противоречит тем жизненным идеалам, в соответствии с которыми, он и стал врачом. Он хотел лечить людей, их души, помогать людям было для него делом жизни. Что же изменилось?
«Ну, Ларсен, в какой же момент ты перестал быть врачом и стал учёным?», – спросил сам себя вслух Дарси. Ему стало на какой-то момент жаль Лизи, она была влюблена в него и так доверчива. Каким ничтожеством надо быть, чтобы так воспользоваться этим. С другой стороны какой-то злой рок свёл во едино все факторы, все складывается само собой так, чтобы трансплантация все-таки произошла. В последнее время Ларсен даже не прикладывал усилий к тому, чтобы ускорить процесс, или как-то повлиять на него. Может ли он теперь отказаться от такой возможности, захлопнуть эту дверь. Не будет ли он жалеть всю оставшуюся жизнь, что не сделал этого? Не будет ли он всю оставшуюся жизнь жалеть, что сделал это? Он вспомнил Лизи, её влюбленный взгляд, брошенный днем в саду, когда он дотронулся рукой до её спины, пропуская вперед. По поводу Энни Ларсен старался вообще не думать – ушла, даже не простившись, разбила его подарок. Собственно говоря, ему будет трудно без неё. Надо решить, что дальше делать с Элизабет, и поступил новый пациент с амнезией. Как его там, Роберт кажется. Роберт, Роберт, 29 лет, полная потеря памяти…нежелание жить…Роберт…травматическая амнезия…всегда или почти всегда временное явление… но у него уже год прошел, а изменений нет… переключившись с тяжких, мучительных раздумий и терзаний на более скучную повседневную работу, которую предстояло провести с Робертом, Дарси уснул.
***
– Привет, милая, как ты, как твое самочувствие? – мать Элизабет совершала свой последний звонок дочери перед своим отъездом к ней. Они не виделись больше года, ровно с тех пор, как Элизабет попросила её больше не приезжать. Услышать такое от собственного ребёнка было очень тяжело, но мысль о том, что своими приходами она усугубляет состояние Лизи, напоминая ей о случившемся несчастье, как и все остальное что было частью её жизни до, заставила её сдерживать свои порывы проведать дочь. Но теперь-то все позади, завтра они увидятся. Может быть, если Лизи согласится, они вместе вернутся домой, хоть на пару недель.
– Привет, мам! Все хорошо, я в полном порядке, доктор Ларсен окончательно поставил мне мозги на место. Но правда он продолжает курс психотерапии, но я надеюсь, что скоро я буду обходиться без этих сеансов. Во сколько ты приедешь, приедет с тобой Хелен?
– Нет, дорогая, Хелен не приедет, у неё какие-то неотложные семейные дела, но она очень расстроена, что не сможет тебя навестить, как планировала. Я приеду ближе к полудню, мой самолет должен сесть в 11.10.
– Я очень соскучилась, мам. Целую, – теперь скорее грустно сказала Лизи.
– И я тебя, милая. Пока.
«Маму увижу, – прямо как во сне», – подумала Лизи. Ей стало грустно, снова нахлынули воспоминания: колледж, работа, друзья, а потом все в её жизни оборвалось… «Нет, больше я не дам плохим мыслям отобрать у меня мою семью», – с этой мыслью Элизабет принялась за свой дневник, сначала за тот, который было позволено читать Дарси, а потом тот, что должен хранить все её секреты. Слова легко ложились на бумагу, стало так легко открывать свое сердце, душу. Возможно, знай она раньше о таком простом и доступном методе психотерапии, она бы никогда не оказалась здесь. Просто бы исписала пару, тройку тетрадей и все бы ушло в никуда. Но тогда она бы не встретила Дарси, да и других славных людей, которые стали ей настоящими друзьями, как Энни. Энни. Воспоминание о Энни заставили Лиз глубже проникнуть в события последних дней, и она чётко поняла, что не видела Энни уже дня два, а то и больше. Вот почему так хочется писать и писать в дневнике, выговориться больше не кому. Лизи почувствовала беспокойство за новую подругу, как чудесно было с новой силой чувствовать такие забытые чувства, пусть и не совсем приятные. Они давали Лизи ощущение того, что она снова жива. Дописав пару строк в дневнике, Лизи, не раздумывая, направилась к посту дежурной сестры, чтобы выяснить, не заболела ли Энни.
С глупым смешком дежурная сестра, несимпатичная Дорис, ответила, что Энни уволилась по собственному желанию, что видимо ей надоело бегать за своим начальником.
– Что Вы хотите этим сказать? – с вызовом и обидой за подругу вскипела Элизабет. – Как Вы вообще смеете так говорить о ней!?
– А что тут говорить? Правда всегда глаза колет, да? Тут лечатся и работают, а не шашни крутят!
– Хамка, я это так не оставлю, – уже тише выдавила Лизи. Благодаря Дорис по больнице во всю поползли слухи, что влюбленная Энни не пережила отказа Ларсена и уволилась.
Лизи направилась прямо в кабинет Дарси. Помимо того, что она хотела узнать о судьбе Энни, скоро должен быть сеанс терапии, но Лизи не знала, будет ли он. Так что у неё был подходящий повод пойти к Дарси. Не найдя его в кабинете, она вбежала в бывший кабинет Энни и застала его за тем, как он собирает с пола крупные осколки – всё, что осталось от кружки, которую он дарил Энни на первую годовщину их совместной работы. Лизи хотела зайти издалека, но эмоции не дали ей властвовать над собой, и она сходу воскликнула:
– Доктор Дарси, почему она ушла? Она же прекрасный медработник! По больнице распускают какие- то дурацкие сплетни… а я, я считаю… она лучше многих врачей, она высококомпетентная и очень перспективная, да что я Вам это говорю, Вы и сами знаете это, иначе не взяли бы её в свою команду. Ведь так, ответьте же мне…– Лизи выпалила это на едином дыхании, и казалось, если бы воздух в её легких не кончился, или если бы ей не нужно было дышать вовсе, то она могла бы говорить еще несколько минут подряд.
Дарси поднялся с пола, бросив последние осколки в мусорное ведро, в его голове ураганом неслись мысли, он должен сделать все, чтобы Энни больше не была авторитетом для Лизи, всё, чтобы они больше не общались, ни под каким предлогом. Придется ради науки обмануть эту доверчивую девочку. Или все-таки не надо… Борьба добра и зла, совести и амбиций продолжалась внутри доктора, нарастая с каждой минутой.
– Лизи, ты, во-первых, успокойся, иначе нам снова придется отложить трансплантацию.
–…но доктор Энни сказала, что я здорова, я тоже себя чувств…
Дарси снова захлестнула ярость, он устал сдерживаться и не дал Элизабет договорить начатое:
– Твоя горячо любимая Энни занималась шпионажем и пыталась отменить твою операцию здесь, чтобы её первым провели в другой клинике, где идут подобные исследования, но не так успешно, как здесь. Она сливала другой команде врачей все мои исследования, всю мою работу с тобой! Я не хотел говорить тебе, я знаю, что это расстроит тебя, ты верила ей. Но ты непрестанно твердишь одно и то же. Скажи же мне, – Дарси сделал глубокий вдох и по испуганному лицу Лизи понял, что пора сменить тон на мягкий и спокойный, – чем я так заслужил твоё недоверие, хоть раз я сделал хоть что-то от чего тебе стало хуже, хоть раз была рецессия? Ты хоть на минуту пожелала бы поменять лечащего врача?
– Нет, – прошептала она сквозь слёзы. Дарси подошёл ближе, протянул руку и, мягко взяв её за плечо, притянул к себе. Лиз была такой податливой, всем своим нежным легким существом она прильнула к нему. – Нет, – снова прошептала она. Мир вокруг нее то рушился, то снова выстраивался лучше прежнего, одно потеряла, другое нашла. И не было сейчас минуты счастливее для неё.
Дарси ждал, когда она сама отстранится от него, не желая прерывать приятный и для него момент. Наконец, Лизи собралась и, чуть увеличив расстояние между ними, подняла на Дарси полные слёз глаза. Это лицо, полное отчаяния и доверия, чувства вины и обожествления, стоящего перед ней, на минуту лишило Дарси холодного расчетливого самообладания. Его мысли понеслись совсем в другом направлении: «Боже, что я делаю. Как она трогательна, как беззащитна. Разве могу я воспользоваться этой хрупкостью её души и тела ради собственных целей? Разве для этого мир создает подобных ей! Нет. Нет на свете подобных ей, я не встречал и вряд ли встречу когда-нибудь… но попадется ли мне еще такой шанс подобный тому, что есть у меня сейчас…». В растерянности Дарси прикоснулся губами ко лбу Лизи.
– Иди отдыхать, – сказал он, – я зайду попозже, и мы поговорим.
Сосредоточив все свое внимание на мягком теплом следе, оставшемся от его губ на её лбу, желая лишь одного – как можно дольше помнить это ощущение, Лизи пошла к себе в комнату. Оказавшись одна, Элизабет долго перебирала в памяти то недавнюю сцену с Дарси, то их диалоги с Энни. Никак в голове Лизи не склеивались два образа в один – Энни, подло сливающая научные тайны своей клиники, о которой она узнала сегодня, и Энни, которую она видела каждый день, с которой общалась больше, чем с родной матерью, Энни, которая не способна на предательство. Второй образ был гораздо более правдивым, сердце Лизи твердило, что Энни на такое не способна. Откинувшись на кровать и теребя локон своих волос, Элизабет продолжала вспоминать и сопоставлять. Почему Дорис сказала про шашни? Неужели у Энни и Дарси был роман? А потом он увлекся мною, и Энни ответила предательством на перемену в чувствах любимого мужчины… Возможно, но Дарси проявлял чувства настолько робко, что о них и сама Лизи до сих пор только может гадать, может это всего-навсего забота. Нет, Энни не могла, не могла… Я должна поговорить с ней, надо узнать её номер телефона…
Время в этих мучительных раздумьях пробежало быстро, и такой её застал Ларсен, он зашёл поговорить, как и обещал ей утром.
– Что с тобой, – спросил он задорным тоном, – лицо такое, как будто тебя мучают.
– Хмм, честно говоря, Вы угадали доктор, я мучаюсь, я не могу поверить, что Энни способна на предательство. Просто что-то осталось невыясненным, неясным, недопонятым, можно мне поговорить с ней. Я уверена, что все не так как Вы думаете, пусть она все объяснит.
– Не думаю, что ей будет, что тебе объяснить, Лизи. – Дарси, почуяв снова недобрую волну, постарался сделать свой тон более доверительным, присев на край кровати рядом с Лизи, он взял её за руку и продолжил. – Я не хотел тебе говорить, – Дарси начал выдавать Лизи заготовленную порцию правдоподобного вранья, – но, наверное, частью правды не обойтись, ты ведь очень проницательная девочка. Видишь ли, Энни была влюблена в меня. Влюблена безответно. Я видел в ней только коллегу. Я какое-то время даже не подозревал… а потом она начала откровенно приставать… и мне пришлось дать ей понять, что не испытываю к ней ответных чувств. После этого она изменилась. И однажды она… в общем, она поняла, что мне нравится другая девушка… и думаю она мне просто мстила тем, что решила отобрать у меня мою работу. Но ты знаешь, я ведь не ради премий и наград стараюсь, мне важнее здоровье моих пациентов. Поэтому я не стал все это афишировать, а просто попросил её уйти… был такой скандал. Ты ведь видела разбитую посуду. – Дарси тщательно следил за реакцией Лизи на то, что она слышала. – А молва в клинике сделала свое дело, разнесли какую-то глупую сплетню, но может оно и к лучшему. Главное, что ты теперь все знаешь. – И он мягко сжал её руку в своей и накрыл сверху второй рукой, продолжая следить за Лизи. А она забывала дышать от его прикосновений, которые успокаивали и будоражили её одновременно. И, конечно, она верила, каждому слову. Сердце в груди билось так сильно, что ей самой становилось страшно, что оно с каждым следующим ударом сломает её ребра изнутри. Голос её дрожал.
–Я скучаю, она стала мне подругой, можно мне поговорить с ней?
– Лизи, боюсь, тебе лучше этого не делать, – Дарси следил за малейшими изменениями на её лице.
– Почему?
Дарси Ларсен решил идти ва-банк. – Потому что вряд ли она испытывает к тебе теплые чувства, Лизи…
– Почему?! – наивно недоумевала Лизи, задавая второй раз один и тот же вопрос, – Она всегда была очень добра и откровенна со мной. Уверена, что…
Дарси не дал ей закончить фразу, решив зарубить на корне слова о положительных качествах Энни. – Лизи, потому что… потому что она не сможет отнестись хорошо к девушке, зная, что в эту девушку я влюблен. Лизи не сразу поняла смысл сказанных слов, но медленно приближающееся лицо Дарси к её лицу и последовавший за этим поцелуй донесли остатки смысла до сознания Элизабет. Хоть Дарси и поцеловал её в губы, Лизи почти не почувствовала этого, будучи ошарашенной тем, что услышала. Поцелуй был чёрствым и мимолетным, тот, что был утром, целомудренный поцелуй в лоб, в сравнении с этим был куда более чувственным. В отличие от последнего, в нём были настоящие, искренние чувства. Он был естественным, в нем было ощутимо сдержанное желание. Лизи на минуту отпрянула, растерянная, она не могла понять, как ей реагировать. Внутри неё минуту назад простое прикосновение Дарси к её ладони вызывало в неё вихрь эмоциональных переживаний. Она столько раз мечтала о его поцелуе, что теперь ощущение пустоты, вызванное этим лживым порывом Ларсена, по-настоящему напугало её. Дарси, ожидавший совершенно иной реакции, тоже опешил, пытаясь вывернуться, он начал изображать смущение и просить прощения: