Не позволяй сломать меня

Глава 4

Я открыла глаза и уставилась в окно. Рождественское утро было затянуто серым, тяжёлым небом, будто город накрыли мокрым шерстяным пледом. Изредка по нему ползли бледные всполохи молний — тусклые, словно помехи на экране старого телевизора. Дождь лил без остановки, будто стал аккомпанементом моей тягучей меланхолии.

В голове всплывали отрывки вчерашнего разговора. Тим и Ана были уверены: завещание лучше не трогать. Оставить всё как есть, не ворошить осиное гнездо. Кейт сначала сомневалась, но потом, хоть и неохотно, согласилась: это слишком опасно. Всё звучало разумно — взросло, осторожно, с холодной ясностью. Тогда почему казалось, что всё внутри меня противится этому решению?

Мысли снова и снова возвращались к отцу. К тому, чего он хотел: чтобы я возглавила компанию. Речь шла не о деньгах — они никогда не были в приоритете. Дело было в наследии. В памяти. Я была уверена: родители не простили бы мне того, что я отступила. Своим молчанием, своей нерешительностью я будто предавала их. Добровольно соглашалась прожить жизнь в стороне от того, во что они верили, что строили, не бросая своё дело даже в самые тяжёлые времена.

Но теперь я не одна. У меня есть сын. И ничто не может быть важнее того, чтобы он был в безопасности. Я не имею права делать ничего, что может причинить ему вред — даже в самой малой степени.

Я повернула голову к детской кроватке. Джорджи спал, свернувшись калачиком, поджав под себя ножки — такой крошечный, беззащитный. В его ладони я заметила синего мишку — того самого, которого когда-то подарил ему Майкл. Я помню тот вечер до мелочей: он приехал поздно, что было на него не похоже.

Майкл выглядел измождённым — глаза покрасневшие, движения замедленные, как будто каждый шаг давался с усилием.

Первым делом он притянул меня к себе, его губы скользнули по моей шее, и мурашки тут же расползлись по всему телу, как огонь по сухой траве.

— Как же я скучал… — прошептал он, не переставая покрывать моё лицо и шею поцелуями.

— Ты в порядке? — тихо спросила я, взяв его лицо в ладони. — Выглядишь очень уставшим. Хочешь ванну?

Он покачал головой и, не отводя взгляда, тихо произнес:

— Я согласен на всё. Но только если это значит, что ты будешь рядом. Я ждал этого весь день… Ты даже не представляешь, насколько одержимо, — его голос звучал хрипло.

Он глубоко вдохнул, уткнувшись носом в мою шею, и замер на секунду — будто тонул в моём запахе. Впрочем, как и я — в его. Потом медленно отстранился и поднял на меня глаза.

Они были усталыми: белки покрыты тонкой сеткой раздражённых капилляров, из-за чего цвет стал не белым, а красновато-пурпурным.

Его взгляд был серьёзным, почти болезненно сосредоточенным на мне.

— У меня кое-что есть, — неожиданно произнес Майкл.

— Что?

— Я увидел его в магазине возле ресторана, где мы обедали с партнёрами. Зверёныш такой чудной, но в нём что-то есть… И я сразу подумал о Джорджи, — сказал Майкл, расстёгивая кожаный портфель. Он отодвинул несколько папок, нащупал что-то в глубине внутреннего кармана и через пару секунд достал небольшого мишку — странного, забавного, но точно того самого любимого Джорджи оттенка синего.

Я расплылась в улыбке — глупой, широкой, неконтролируемой. Я не знала, что умиляло меня больше: то, что посреди рабочих встреч он думал о нас, о Джорджи… или то, что целый день таскал эту нелепую игрушку в деловом портфеле между бумаг и важных документов.

В тот момент я впервые по-настоящему захотела, чтобы Майкл стал отцом для Джорджи. Мне казалось, я могу доверить ему самое дорогое. Своего сына. Себя. Всё, что у меня есть.

От этой мысли я вдруг усмехнулась — сухо, с какой-то усталой горечью. Господи, какая же я была наивная.

Как же мне хотелось всё это забыть. Почему память играет со мной в такие жестокие игры? Мозг, будто неисправный проектор, бесконечно прокручивает сцены, связанные с ним, будто вмонтированное в сознание кино — до рези в груди, до удушья в лёгких.

Я на цыпочках вышла из комнаты, стараясь не разбудить никого, и привычно направилась на кухню — заварить себе кофе.

— Эй, — раздался голос позади. Я вздрогнула.

— Ты напугала меня, — пробормотала я, обернувшись.

Кейт стояла в дверях — сонная, в красной фланелевой пижаме. Волосы собраны в растрёпанный пучок, зелёные глаза прищурены, будто её ослепило яркое полуденное солнце. Она зевнула, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Прости, — хрипло сказала она.

Я молча повернулась к чайнику и нажала кнопку.

— Будешь кофе? — спросила я, бросив взгляд через плечо. — Хотя, если честно, на вкус это больше похоже на сожжённую солому.

— Если ты будешь пить, — произнесла спокойно Кейт, устраиваясь за столом, — я рискну тоже попробовать это чудо-варево.

Я криво усмехнувшись, достала вторую чашку и насыпала в неё пару ложек черно-коричневых гранул. Кейт, как и я, пила кофе без сахара — хотя, возможно, сейчас она об этом пожалеет.

Чайник щёлкнул после долгого бурления. Я залила обе кружки кипятком и медленно размешала порошок, звеня ложкой о тонкие стеклянные стенки.

Сев напротив, я протянула чашку Кейт.

— Как спалось? — спросила я, делая первый глоток этой странной, уже почти привычной жидкости.

Мой взгляд скользнул по бледной коже Кейт — с мелкими заломами, словно она уснула лицом в подушку и пролежала так всю ночь. Ворот её пижамы перекрутился, волосы спутались в маленькие колтуны, а ткань топорщилась на локтях и талии. Но я бы солгала, сказав, что это хоть немного портило ту красоту, которой она обладала. Даже растрёпанная, в этом дурацком красном комплекте, Кейт выглядела безупречно. Она была одной из самых красивых женщин, которых я когда-либо встречала.

— Знаешь, — хрипло отозвалась она, зевая, — я всегда думала, что рассказы Аны про “сон как у убитого” в этом доме — преувеличение. А т-теперь… теперь понимаю, о чём она. Я давно так не спала. И да, знаю, что выгляжу не лучшим образом — перестань так на меня п-пялиться.

— Вы с Аной, кажется, сблизились в последнее время. А пялюсь я потому, что ты очень красивая, — пожала я плечами, не отводя взгляда.

Кейт фыркнула и покачала головой.

— Кто бы говорил. Я уже и забыла, как ты выглядишь даже после сна. Бесишь, насколько хорошо!

Она сделала первый глоток, и её брови резко сдвинулись, на переносице прорезая глубокую складку. Затем она сморщила нос, и его кончик забавно вздёрнулся.

— Чёрт… — пробормотала она. — Почему не попросила привезти тебе нормальный кофе?

Я пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, это мой способ наказания. Пока не приду в себя — никакого хорошего кофе.

Кейт уставилась на меня поверх кружки.

— Знаешь… последнее, что тебе сейчас нужно, — это наказывать себя. Всё вокруг уже и так одно сплошное, чёртово наказание.

Я отвела взгляд.

— Я сама виновата.

— Адель… — подруга громко поставила чашку и склонилась вперёд. — Нет. Ты ведь понимаешь: ты не несёшь ответственности за чужую л-ложь. Он…

За эти две недели я так и не нашла в себе сил рассказать всё Кейт. Но, судя по её взгляду, сестра уже успела изложить историю во всех мельчайших, болезненно точных деталях.

— Ане стоит научиться держать язык за зубами, — бросила я сухо.

— Она беспокоится о тебе.

— Как? Рассказывая всем подряд, какая я дура? Что влюбилась в человека, который играл со мной?

— Во-первых, я не думала, что для тебя я “в-все подряд”. — Голос Кейт дрогнул. — А во-вторых, с чего ты взяла, что ты д-дура? Почему ты снова всё взваливаешь на себя?

— А на кого ещё, Кейт? Да, он обманул меня. Но я ведь даже не почувствовала подвоха. После всего, что со мной было… как я не смогла распознать самого главного лжеца? Натали хотя бы не прячется — она сразу показала, кто она. А он…

— Ты не одна! Я… я не знаю, чему верить. Я видела, как он смотрел на тебя. Я даже завидовала, понимаешь? Завидовала тому, с какой бережностью он к тебе прикасался. Словно ты хрустальная. Я не понимаю.

— Я тоже, — прошептала я и сделала ещё один глоток. Горечь в горле показалась особенно сильной — и кофе тут был ни при чём.

— Я скажу только один раз. Больше не буду. — Голос Кейт звучал твёрдо.

— Я не хочу слушать, если речь о нём.

— Нет, ты послушаешь.

Я подняла на неё глаза. Она смотрела прямо, без тени сомнения — так уверенно, что я, вопреки своему желанию всё прекратить, всё же решила выслушать её.

— Я знаю, он облажался. Но разве такое можно сыграть? Он кажется действительно любит тебя, Адель. Сейчас он словно тень — не спит, не ест. Ночует в машине у твоего дома. Плевал на работу, на всё. Я знаю, что он причинил тебе боль. Но может, хотя бы на секунду ты допустишь, что не всё было ложью? Что, если он просто ошибся…

— Просто ошибся? — я уставилась на неё, как на человека с другой планеты. — Его. Брат. Изнасиловал. Меня. Ты слышишь? Его ублюдок брат! Он знал. Всё знал. И не сказал ни слова. Как я могу ему верить после этого? О какой любви ты говоришь? Разве любовь — это молчание? Он сблизился со мной, стал частью нашей жизни… частью жизни Джорджи. Я пустила его к сыну. К самому дорогому, что у меня есть. — Последние слова срываются в шёпот. — Из-за его брата мой сын растёт без отца. А если однажды Джорджи узнает, что появился на свет после… после того, как… — голос предательски дрогнул, оборвался. — Как ты думаешь — это просто ошибка?

Кейт опустила глаза. Плечи её поникли.

— Ты п-права… прости, — проговорила она едва слышно. — Я не знала. Не видела всего.

Я не ответила. Только сглотнула подступившие слёзы — те, что снова резали горло изнутри, выворачивая меня наизнанку. И вдруг я поняла: боль от сказанного ничуть не меньше, чем от самого произошедшего.

Накрыв на стол, я подошла к маленькой, слегка неуклюже наряженной ёлке и положила под неё подарок для Джорджи. Купила я его задолго до того, как всё это случилось. Помню, как они с Майклом бегали по квартире, прикладывая ладони к уху и выкрикивая: «Как слышно меня? Приём!»

Тогда-то мне и пришла в голову идея подарить ему рации: маленькие, яркие, с мигающими светодиодами, кнопками, голосовой связью и радиусом действия до двух миль. Слишком круто для игрушки. И, пожалуй, слишком символично — ведь, покупая их, я представляла, как они с Майклом будут играть вместе, прятаться по углам квартиры и шептать друг другу в рацию.

Теперь же я надеюсь, что Джорджи не разочаруется, если на другом конце буду я.

Всё было готово. Мы ждали только Мариану. Тим, в чёрной рубашке, с гладко зачёсанными назад волосами, сидел на полу и собирал новый конструктор с Джорджи. Сын то и дело косясь под ёлку, будто сдерживал себя из последних сил, чтобы не броситься и не сорвать с коробок блестящую упаковку. Я поймала взгляд Тима. Он на мгновение задумался — и улыбнулся. Его глаза обожгли, как всегда. В них было что-то настойчиво читающее меня, будто он видел то, что я прятала тщательнее всего.

Кейт и Ана сидели за столом, обе — в похожих бархатных платьях, цвета красного вина. О чём-то переговаривались, склонив головы ближе друг к другу.

— Вы прямо как сёстры, — сказала я, криво улыбнувшись, подходя ближе.

Они странно переглянулись, будто я ляпнула что-то неуместное.

— Платья у вас похожие, — пожала я плечами и отщипнула виноградинку с тарелки.

Слабый стук в дверь привлёк наше внимание. Ана резко встала, встряхнула подол платья и провела ладонями по бёдрам, приглаживая складки. Затем не спеша направилась к двери. Её волосы свободно струились по спине, переливаясь в мягком свете гостиной.

— О чём думаешь? — прервала мои мысли Кейт.

— О том, какая она красивая.

Кейт кивнула.

— Ваша семья точно выиграла генетическую лотерею, — усмехнулась она, едва заметно, с ноткой зависти, которая всё же звучала не как упрёк, а как признание.

Ана открыла дверь. На пороге стояла Мариана — чуть смущённая, с лёгкой неуверенностью, но в её взгляде читалось: она рада быть здесь. Видно было, что она готовилась — под серым шерстяным пальто проглядывало длинное чёрное платье, строгое и элегантное, а лёгкий макияж мягко подчёркивал её светло-серые глаза.

— Прекрасно выглядите, — сказала я, подходя ближе.

— Ой, спасибо, деточка. И спасибо за приглашение. Вы все такие красивые — прямо глаза радуются, — с лёгкой, почти стеснительной улыбкой ответила Мариана, переводя взгляд с одного на другого.

— Я Ана. Помните меня? — произнесла сестра, протягивая руку.

— Как же не помнить, милая, — тепло сказала Мариана и мягко сжала её ладонь.

— А это Кейт, моя подруга, — представила я, когда Кейт шагнула вперёд.

— Очень приятно, — улыбнулась Кейт.

— И мне, дорогая, — отозвалась Мариана.

Кейт помогла ей снять пальто и проводила в гостиную.

Мы расселись за круглым столом. Комната была наполнена запахами — мяса, красного вина и свежих еловых веток, которые утром принёс Тим. Мариана говорила легко, словно с каждой фразой растворялась её неловкость. Она вспоминала наше с Аной детство — истории, смешные и живые, полные мелких деталей, которые я, оказывается, успела почти забыть. Кейт и Тим слушали с неподдельным интересом, время от времени громко смеясь, и на секунду я поймала себя на мысли, что комната будто ожила — как в те годы, когда всё ещё было по-другому.

— А ваш муж? — спросила Кейт, когда речь зашла о внуках.

Мариана опустила глаза, и в её взгляде проступила тихая, глубокая печаль.

— Френка не стало два года назад, — тихо сказала она. — Всё произошло внезапно. Мы позавтракали, он собирался заехать сюда — забрать какие-то инструменты. Я даже помню его последнюю фразу: «Пять часов — и я уже вернусь, моя дорогая. Посмотрим ту драму, что ты хотела». Через пару часов он позвонил. Говорил, что потянул спину, когда лез на чердак и не может сесть за руль. Попросил привезти мазь. А когда я приехала…

Она замолчала. Глаза её на секунду закрылись.

— Он лежал прямо посреди гостиной. У него был инфаркт. Думаю, он сам не понял, что с ним происходит. Впрочем, как и я.

В комнате повисла тишина. Мы молчали, не зная, что сказать.

— Первое время я не могла сюда приезжать, — продолжила она после продолжительной паузы, — всё ждала, что увижу его на веранде. С отверткой или пассатижами в руках. Он обожал мастерить. Иногда казалось — даже больше, чем поесть, — с печальной усмешкой сказала она, и мы невольно улыбнулись в ответ. — Но больше всего он любил меня. Его глаза… такие любящие, проницательные. Он всегда знал, что сказать, как меня поддержать. Наверное, поэтому он был лучшим родителем из нас двоих. Когда его не стало, дети просто… перестали приезжать.

Я отвела взгляд, незаметно вытирая щёку. Слеза, предательски скатившаяся вниз, жгла кожу.

— Давайте выпьем за любовь, — неожиданно произнёс Тим, подняв бокал. — За то, чтобы каждый из нас испытал это чувство. Пусть даже оно будет недолгим, но останется ярким воспоминанием.

Звон бокалов разлетелся по гостиной, прорезав повисшую до этого тишину. Я ощутила на себе взгляды Аны и Кейт — внимательные, прожигающие, словно они пытались что-то сказать без слов. Что-то, что я, наверное, не была готова услышать. Сделав глоток шампанского, я опустила глаза в тарелку и медленно начала ковырять салат, чувствуя, как вместе с аппетитом уходит и вкус праздника.

— Адель, не могла бы ты порадовать старую женщину? — произнесла Мариана, слегка наклонившись ко мне.

— Конечно. Что угодно, — подняв глаза, я встретилась с ней взглядом.

— Я так давно не слышала, как ты играешь, — мягко произнесла она. — Позволь мне насладиться этим ещё раз.

Я замерла. Слова, тяжёлым эхом повисли в воздухе.

— Если честно… я очень давно не садилась за инструмент, — тихо призналась я.

— И почему же? — Мариана нахмурилась. — Я помню, как ты любила играть. И как у тебя это превосходно получалось. Мы с твоей мамой всегда слушали тебя, затаив дыхание. Уверена, она бы хотела, чтобы ты продолжала.

— Попробуй, — едва слышно, почти шёпотом, произнесла Кейт.

Я медленно поднялась из-за стола, аккуратно переложив салфетку с колен на стул. Ноги казались ватными, каждый шаг к чёрному, отполированному роялю отдавался в груди странным гулом, словно я приближалась не к инструменту, а к чему-то, от чего столько лет бежала.

Этот рояль был не просто мебелью. Он был её. Маминым. С тех пор, как её не стало, я не прикасалась к клавишам. Их холодный блеск казался чужим и в то же время — пугающе знакомым, будто каждый звук, который я могла извлечь, разбудил бы призраки, которых я пыталась убаюкать.

Моя ладонь коснулась лакированной крышки. Пальцы зацепили поверхность, издав тихий, почти болезненный скрежет. Я села на жёсткую кожаную скамейку, тяжело выдохнула, и ещё несколько мгновений сидела неподвижно, не решаясь поднять крышку.

— Мамочка! — Джорджи, спрыгнув со стульчика, подбежал и протянул руки. — Можно я с тобой посижу?

— Конечно, родной, — я подняла его и усадила рядом, на краешек скамейки.

— Можно я нажму? — спросил он, когда я медленно подняла крышку.

— Да, — слабо кивнула я.

В то же мгновение маленький пальчик осторожно нажал на клавишу, и тонкий, чистый звук разнёсся по гостиной. Моё тело отреагировало мгновенно — сжалось, дрожь прошла по позвоночнику, холодком отозвавшись в кончиках пальцев.

Джорджи поднял на меня своё личико и положил ладошку на колено. Молча, но так уверенно, словно он понимал всё лучше, чем любой взрослый.

— Мамочка, не волнуйся. Я рядом, — произнёс он тихо, тем самым тоном, каким я сама всегда успокаивала его, когда он боялся или нервничал.

Я глубоко вздохнула. Провела пальцами по клавишам, позволяя им вспомнить меня, а себе — вспомнить их. С губ сорвался тихий, неровный звук — не то вздох, не то всхлип, который растворился в гулком звуке.

Перед глазами поплыли воспоминания — яркие, режущие, обжигающие. Пальцы сами начали бегать по гамме, неловко, с дрожью, но не останавливаясь.

И вдруг я заметила: рояль звучит чисто. Ни единой фальшивой ноты. Он не был заброшенным — наоборот, казалось, его настраивали совсем недавно. Я подняла растерянный взгляд на Ану. Она едва заметно кивнула, словно без слов понимая мой немой вопрос.

— Я настраивала его каждый год, — тихо сказала она.

Я удивлённо уставилась на сестру, в то время как мои пальцы без остановки пробегали по клавишам, скользя от нижней октавы к верхней и обратно.

— Просто… надеялась, что однажды ты вернёшься. И снова начнёшь играть, — она слегка, почти виновато, поджала плечи.

Слёзы подступили, наполняя нижние веки, и я едва удерживала их, чтобы они не скатились по щекам. Но пальцы будто жили своей собственной жизнью. Я начала играть — с помарками, задержками, неуверенно, но всё же играла. Словно тело помнило больше, чем память. Казалось, эти пять лет просто исчезли, когда я наблюдала, как руки находят верные ноты.

Под пальцами зазвучала Ludovico Einaudi – Experience — та самая мелодия, которую я разучивала незадолго до смерти родителей. Каждая нота звучала, как удар сердца — болезненный, но дающий утешение. С каждым тактом я погружалась глубже в музыку, уже не сдерживая слёз. Они текли горячими струйками, падали на руки и клавиши, оставляя на глянце темноватые разводы туши.

Комната застыла. Никто не шевелился, не говорил. Только звучание маминого рояля, мои неровные всхлипы и ровное дыхание Джорджи рядом. Я играла, вдавливая клавиши всё сильнее, словно вместе со звуком рвала на части все воспоминания, всю сжавшуюся боль. И, нота за нотой, собирала себя заново — возвращая ту Адель, которая ещё не знала, что потеряет всё.

Глава 5

Приоткрыв веки, я несколько секунд вглядываюсь в темноту, пытаясь понять, где нахожусь. Кажется, впервые за последние недели мне удалось поспать дольше, чем полчаса. Может, из‑за приезда ребят. А может, из‑за вина — после моего выступления за роялем меня так трясло от воспоминаний и эмоций, что лишь третий бокал сумел усмирить дрожь и приглушить рой навязчивых мыслей.

Постепенно приходя в себя, я приподнимаюсь на локтях. Горло саднит от сухости, и каждый вдох словно царапает изнутри. Бросаю взгляд на Джорджи: он спит рядом, свернувшись клубочком под одеялом. Снова проснулся среди ночи и попросился ко мне. Я люблю, когда он прижимается, обнимает крепко, будто я его островок спокойствия и безопасности. Это чувство не сравнить ни с чем.