Страшное дело. Тайна угрюмого дома

Разговор со следователем и его результат

Случалось Смельскому быть около преступников, в виновности которых он сомневался и которые были потом действительно оправданы, но такого потрясающего впечатления на него не производил ни один.

Не потому ли, допрашивал он себя, что тут замешана Анна, он так горячо отнесся и к этому делу, и к самому его виновному и приходил к заключению, что Анна Анной, но и сам обвиняемый возбуждал в нем какое-то такое чувство, которое он словами не мог бы и передать.

Теперь, свидевшись снова со следователем ради более детального ознакомления, он вдруг напал на графу «осмотр местности», в которой значилось, что ничего подозрительного ни на земле, ни на траве вокруг места, указанного потерпевшим, не было найдено.

– Неужели так-таки ничего? – быстро спросил Смельский.

– Ничего! – ответил следователь.

– А следы борьбы на песке аллеи? А помятая трава?

– Ничего.

– И вам не кажется это странным?

– Именно что да, – с хитрой физиономией подтвердил следователь, – именно да… И в этом я нахожу кое-что очень выгодное для вашего клиента.

И опять Смельский вздрогнул, опять он вспомнил, что это открытие бросает тень на Шилова.

– Трава, впрочем, могла подняться за ночь, – продолжал следователь, – а следы на проезжей дороге могли изгладиться, хотя дело в том, что предварительный осмотр местности, произведенный жандармом и урядником, ничего не обнаружил, несмотря на то что времени с момента происшествия не прошло и получаса.

Смельский задумчиво покачал головой.

Сообщив следователю свои предположения насчет вызова путем приклеенной на вокзале следовательской повестки тех купцов, которые ехали в вагоне с Краевым, и мужика, который, по его словам, вышел вместе с ним, Смельский, впрочем, и сам отверг эту меру ввиду ее полной бесполезности.

Взамен этого его что-то тянуло домой, не то для того, чтобы сообщить свои первые впечатления Анне, не то, чтобы повидаться еще раз с Шиловым и о чем-то переговорить с ним.

О чем? Он и сам, впрочем, не знал.

Все уже было переговорено, кажется.

«Но как же это так – ни на траве, ни на дороге, в этом месте страшной борьбы одного против четверых или пятерых не было следов спустя всего несколько минут», – думал он уже в вагоне, едучи назад.

Но скоро его мысли оторвались от этого факта, вернувшись к Анне, которая должна была его встретить на вокзале.

«Она ждет теперь с нетерпением результата моего разговора с заключенным».

«А какой результат? Что я могу сказать? Я теперь понимаю во всем этом еще меньше, чем понимал ранее».

Подъезжая к станции, Смельский вышел на площадку вагона, чтобы легче было заметить встречавшую его Анну. Вот и платформа, но ее нет… Он смешался с дачной публикой, выходившей из вагона и стоявшей на платформе, поглядел налево, направо, но Анны нигде не было.

Что бы это могло значить?

Не хуже ли Краевой, не потому ли она не вышла к поезду, как обещала?

Нет, совсем другое задержало Анну, потому что, приехав на виллу, Смельский не застал Шилова.

Он вышел из дому, как ему сказали, за полчаса до его приезда.

– А граф? – спросил Смельский у лакея.

– Они пошли на охоту.

Смельский переоделся и принялся ходить из угла в угол по отведенной ему комнате.

Он теперь забыл уже даже и про то обстоятельство, что Анна, вопреки своему обещанию, не вышла его встретить; он весь был поглощен соображениями насчет дела, которое он решил взять на себя.

Профессиональный оратор-защитник проснулся в нем во всей своей силе, как просыпается талант и творческая сила артиста, невзирая ни на какие житейские обстоятельства. Он чувствовал потребность спасти этого человека, печальная угнетенная фигура которого так и стояла перед его глазами.

Но по мере того как возрастала эта потребность, какое-то новое чувство просыпалось в нем к Шилову.

Шилов в эту минуту напоминал ему прокурора, которого всегда ненавидит в минуту обмена доводами защитник.

Ему хотелось разбить его, но он вдруг вспомнил, что это – Шилов, что это товарищ его, почти друг, что разбить его – значит возвести на него страшнейшее из преступлений – ложный оговор.

Да и не может этого быть, не может быть, чтобы Шилов рассказал не то, что с ним произошло на самом деле…

А если это так?

И вдруг в воображении молодого адвоката мелькнул целый ряд картин возможных подтасовок этого факта.

Положим, все они были слишком далеки от «возможного» и от той правды, которую хранил Шилов, но уже было сомнение, уже было желание идти в сторону с прямой дороги следствия.

Отчего это?

Около дверей его комнаты раздались два знакомых ему голоса. Один принадлежал Анне, другой Шилову.

Смельский даже вздрогнул, услыша их рядом.

Неужели они познакомились?! Но как? Когда? Где?

Он быстро распахнул дверь в коридор и увидел приближающихся Анну и Шилова.

На лице Анны блестела улыбка, такая, какая всегда озаряет лицо женщины при знакомстве с интересным мужчиной.

Смельский, стоя на пороге, ожидал их приближения. Вид его выражал крайнее недоумение.

Но, в сущности, ни недоумевать, ни удивляться тут было нечему.

Все произошло по законам человеческой природы.

Шилов, весь этот день обреченный на бездействие, вплоть до самого вечера, когда ему предстояло отправиться на ревизию полевых работ, вышел прогуляться, направляясь к дачной местности.

Это была первая прогулка после болезни.

Миновав парк, машинально пошел он по задней дачной линии; шел, шел и дошел до дачи Краева.

Тут он невольно поднял задумчиво опущенную голову, словно кто толкнул его в грудь.

Узнал ли он местность или потому, что оступился на какой-то камень, попавший ему под ноги, но он вздрогнул, подняв голову, и лицом к лицу встретился со стоявшей у ограды Анной.

Это было за десять минут до прихода поезда, на который она собиралась для встречи Смельского.

Шилов тотчас же сообразил, что эта прелестная девушка и есть невеста Смельского.

На мгновение он опешил от ее красоты, но только на мгновение, затем он уже знал, что делать.

Он сдернул шляпу и отвесил низкий поклон.

– Моя фамилия Шилов! – грустным голосом сказал он, как будто говоря: мое название гроб. – Я пришел узнать, как здоровье мадам Краевой?

Анна быстро оглядела Шилова, про которого уже достаточно слышала и воображала вовсе не таким.

Она думала, что управляющий графа какой-нибудь простоватый, невзрачный человек, и вдруг увидела перед собой мужчину какой-то отъявленной красоты.

Будь она суеверна и встреть его ночью, она приняла бы его за красавца-дьявола. Но этот «дьявол» стоял пред ней в почтительной позе, без шляпы, склонив голову, и ожидал ответа.

Надо было ответить что-нибудь.

– Благодарю вас, моей сестре лучше, – сказала Анна немного нервным, как бы взволнованным голосом.

– Ах, это ваша сестра? Стало быть, я имею честь говорить с невестой моего друга Смельского.

Анна вспыхнула.

– Да, – шепнула она, – я невеста Андрея Ивановича, – и почему-то улыбнулась, не замечая, какими страшными, широко раскрытыми от ужаса глазами глядела на эту сцену выздоравливающая Татьяна Николаевна, облокотясь о подоконник своей комнаты.

– Я благодарен случаю, доставившему мне честь этого знакомства! – ответил Шилов и поправил повязку, на которой он носил еще забинтованную руку.

Анна вышла и почему-то нашла удобным протянуть свою руку; впрочем, ясно почему: ведь он же был другом ее жениха! Отчего же с ним не познакомиться, с этим другом, отчего же и не отнестись к нему тоже дружески.

У женщин масса запасных доводов на все случаи, даже и на такие, где растерялось бы десятеро мужчин.

Впрочем, эта логика очень своеобразна и недаром именуется логикой специфической, женской.

Шилов должен был пожать руку девушки левой рукой, но, как раненому, ему это было, конечно, более чем позволительно. При этом он взглянул на Анну таким из своих огненных взглядов, который, подобно выстрелу опытного стрелка, никогда не делал промаха по своей жертве.

Анна даже вздрогнула от этого взгляда и нахмурилась, потупив глаза.

– Андрей Иванович скоро должен приехать, – сказал Шилов.

– Да, я иду встречать его.

Шилов улыбнулся:

– Пожалуй, и я пойду его встречать, потому что я все равно вышел на прогулку, но только…

Он вынул часы.

– Только теперь уже поздно. Да вот, кстати, слышите?

В стороне станции раздался свисток.

– Теперь уже ни я, ни вы не успеете.

Анна смутилась:

– Какая досада! А мне его необходимо сейчас же видеть. Как бы это сделать?

Анна на минуту задумалась с встревоженным выражением лица и потом вдруг, со свойственной ей решимостью, быстро сказала:

– Ну, если так, если я опоздала к поезду, я пойду к нему. Вы проводите меня, господин Шилов?

И она вышла из калитки, даже не оглянувшись в сторону сестры, которая слабым голосом позвала ее.

Анна не услышала.

Она быстро пошла по дорожке в сопровождении Шилова, который говорил ей, смеясь, что визит его очень кстати, потому что он теперь может проводить ее, Анну, кратчайшим путем через парк до виллы графа Сламоты.

Анна казалась взволнованной и настолько неохотно поддерживала разговор короткими, отрывистыми ответами, что Шилов предпочел молчать.

Только проходя по парку, Анна спросила его:

– Тут на вас напали?

– Нет, – ответил Шилов, – мы уже прошли то место.

Это был, однако, повод для него пустить несколько фраз, заставивших Анну с изумлением взглянуть на своего спутника.

Шилов выразил самое задушевное сожаление, что все так случилось.

– Лучше бы, – сказал он, – они убили меня, потому что я, по крайней мере, не страдал бы так, как я теперь страдаю.

– А что, у вас сильно болит рука?

Шилов тихонько засмеялся:

– Какой вздор! Рука!.. Точно вы, Анна Николаевна, не понимаете, о чем я говорю. Не рука, а душа болит у меня, потому что с этим делом связано столько трагического, что, право, смерть того, кто был хоть и невольной причиной этого всего, была бы для него благодеянием. Знай я, например, что все это так выйдет, что несчастная сестра ваша с детьми останется без своего кормильца, хотя и бесчестного и недостойного ее человека, но все-таки кормильца и отца ее детей, я бы дал убить себя и тем спрятал концы преступления в воду.

И эти последние слова Шилов произнес так правдиво, так твердо, что Анна во все глаза уставилась на него.

Он ей в эту минуту показался героем, она сама какой-то жалкой сообщницей или покровительницей, в силу родственного чувства, заведомого негодяя.

Это возмутило ее.

Она вспыхнула, опустила голову и, пройдя несколько шагов, заговорила уже первая про вещи совершенно посторонние.

Она спрашивала, сколько земли у графа, какой она приносит доход и доволен ли Шилов своим местом?

В конце концов она начала даже смеяться; но это был нервический, деланый смех. Наконец показался сламотовский дом, и Анна стала восхищаться его великолепным фасадом и видом на цветник, разбросанный по откосу.

Она говорила все это, улыбалась, а в душе ее росла какая-то странная тревога, и тем более она была странна, что Анна не находила причины ее.

Не свидание же Смельского с Краевым вызвало в ней такое нервное настроение.

«Что Краев! – думала она теперь. – Краев гнусный воришка!..»

И вдруг поймала себя на этой мысли.

Почему же еще вчера и сегодня утром она не думала этого про него в такой окончательной форме; напротив, она даже колебалась, ей даже казалось, что тут во всем кроется какая-то фатальная тайна.

А теперь?… Отчего она так скоро решила это? Да оттого, что этот человек, который теперь идет с нею рядом, живой документ преступления Краева.

Кто же, как не Шилов, проследил его, кто же, как не он, обливаясь кровью, полз в кустах, может быть, чтобы защитить свою репутацию и доброе имя от нареканий…

Да, наконец, Краев может сколько угодно рассказывать, что он подобрал деньги, найденные при аресте в его кармане.

Это ведь говорят все уличные воры, даже самая фраза эта, банальная и глупая, доказывает, что наглость у преступника соединена со слабоумием.

Нашел!..

Скажите какая отговорка!.. Бедная Таня, что связала свою жизнь с таким негодяем.

Они дошли до бокового подъезда, поднялись на второй этаж и пошли по коридору, где помещались комнаты для приезжающих.

На пороге одной из них стоял Смельский.

Как и все женщины, Анна при приближении поспешила в нескольких словах объяснить, как она познакомилась с Шиловым и как опоздала нечаянно к поезду.

Смельский сумрачно и молчаливо пропустил обоих в комнату и закрыл дверь.

По лицу его Анна увидела, что знакомство, сделанное ею, ему неприятно, но это только разозлило ее.

Она увидела в этом супружескую тиранию, против которой так возмущалась ее свободомыслящая и свободолюбивая натура.

– Ну что? Были вы там? – спросила она, садясь.

Шилов отошел к окну и сел на подоконник.

– Был! – ответил Смельский и почему-то многозначительно взглянул в сторону Шилова, принявшего самый небрежный и беспечный вид. – То, что я говорил с обвиненным, – Смельский сделал особое ударение на слове «обвиненный», – это касается лично меня, как его защитника… Если хотите, Анна, я вам потом расскажу, но я был и у следователя, который указал мне еще на один факт, и очень странный.

Шилов сделал какое-то короткое движение, очевидно выражая желание спросить что-то, но от вопроса удержался, а взамен этого вынул портсигар и закурил папиросу.

– Какое же обстоятельство?

– Я вам скажу потом…

– Виноват! – поднялся Шилов. – Я, кажется, мешаю – виноват! – повторил он, направляясь к двери, и, поклонившись Анне, скрылся, стуча по коридору, чтобы слышали, что он удаляется.

– Какое же такое обстоятельство? – повторила Анна по уходе Шилова.

– А такое, – тихо сказал Смельский, – что показания Шилова не подтверждаются фактами.

– Что вы говорите! – воскликнула Анна. – Вы клевещете на товарища! – вырвалось у нее.

Смельский побледнел и долго не мог сказать ни слова на это обвинение, так прямо и внезапно кинутое ему.

Он только глядел на Анну дико расширенными глазами.

Анна опомнилась и стала извиняться.

Она не то хотела сказать! Она просто оговорилась, но за что же клеветать на невинного человека!..

– На Краева? – едко спросил Смельский.

– И на Краева, и на Шилова, кто бы он ни был.

– Но поймите, Анна, что ведь это не я «клевещу», как вы называете, а следственная власть… Там найден пробел не в пользу потерпевшего, а обвинителя.

И Смельский сообщил об отсутствии всяких следов на месте борьбы, несмотря на то что они должны быть.

– Это странное обстоятельство, – почти мрачно заключил он, – бросает тень на все дело…

Оба замолчали.

Вдруг Смельский сказал:

– А как скоро вы познакомились, Анна!..

Анна дернула головой, как лошадь, перед глазами которой махнули хлыстом.

– То есть как это скоро? Что это значит?… Вы, вероятно, говорите о моем знакомстве с Шиловым?

– Да! – ответил Смельский и почувствовал, что у него поднимается едкая злоба, но не на Анну, а на него – на Шилова, которого он в эту минуту опять, как и тогда, при разговоре про него у калитки краевской дачи, начал ненавидеть всеми силами души.

– Вы говорите глупости! – холодно сказала Анна, и этот холод ужаснул Смельского.

Он бросился к своей невесте и, упав на колени, схватил ее руку:

– Простите, Анна! Простите! Я сегодня в странно нервном настроении. Свидание мое с этим несчастным потрясло меня… я говорю не знаю что.

Глаза Анны потеплели.

Любящая женщина всегда охотно прощает даже самую грубую вспышку ревности.

Анна понимала, что Смельский ревнует ее, хотя и неуместно и оскорбительно, но он не может бороться со своим чувством.

Она простила его.

Опустив руку на его густые волосы, она провела по ним и сказала:

– Какой вы глупенький, точно ребенок, а не оратор с громкой фамилией…

Смельский улыбнулся:

– Самый мудрый мудрец глупеет с хорошенькой женщиной, а если с такой прекрасной и душой и внешностью, как вы, Анна, и подавно немудрено поглупеть…

Анна наклонилась.

Ласковое чувство, слегка блеснувшее в ее глазах, теперь мерцало тихим ровным светом…

Она шепнула: «Проводи меня до дачи!»

И от этого ласки полного взгляда, и от дружественности тона сердце Смельского умягчилось настолько, что он опять мысленно примирился с Шиловым.

Жизнь есть нитка из событий и обстоятельств

Проводив Анну до дачи, Смельский вернулся в самом благодушном настроении. Было очевидно, что любимая девушка любила его, и это сознание, одно из самых счастливых и радостных сознаний бытия нашего, наполнило его всецело.

Он был счастлив.

Чудный вечер ложился длинными тенями на землю.

В вышине голубого неба, разделяясь на нити, ползли последние облака, предвещая и на завтра такой же теплый, хороший день.

На балконах дач, мимо которых приходилось идти Смельскому, семьями сидели дачники.

Дымились самовары, слышался лязг чашек, стаканов, хохот, смех или звуки вальса, срываемого с расстроенного дачного пианино.

Все это казалось Смельскому таким милым, таким привлекательным, что он невольно углубился в возможные картины своего счастливого семейного быта.

Так же будут они сидеть с Анной на балконе дачи, так же около них будут резвиться их дети, и он будет счастлив, любуясь на них и на Анну – красивую, видную даму в каком-нибудь изящном пеньюаре. Смельский даже задумался над вопросом, какого цвета будет пеньюар у Анны: то ему казалось – лучше голубой, то – пунцовый.

Вот он миновал дачи, вот вошел в парк и, сняв шляпу, тихой поступью мечтателя пошел под тенистыми сводами его ветвей.

Вдруг ему показалось, что кто-то идет ему навстречу.

Он пригляделся и, одновременно заметив скамью рядом, сел на нее.

Одинокий человек медленно приближался, но все еще был настолько далек, что Смельский не мог хорошенько разглядеть его.

Почему-то он стал ожидать этого человека, и ожидать с нетерпением, возрастающим все более и более.

Вот он уже на расстоянии каких-нибудь десяти саженей.

Это был Шилов.

В круглой широкополой шляпе, так шедшей к его типичному лицу, с суковатой палкой, он медленно приближался, очевидно совсем не надеясь на какую-нибудь встречу.

Несмотря на то что шляпа его, по обыкновению, сидела набекрень и сдвинулась на затылок, что придавало его физиономии удалой и несколько даже дерзкий вид, голова его была опущена.

Увидав молчаливо сидящего на скамье Смельского, он вздрогнул и остановился, но вслед за тем засмеялся и быстро подошел к нему.

– Что? Мечтаешь? – пошутил Шилов.

– Чудный вечер! – сказал Смельский.

– Да! Даже, можно сказать, редкий в нашем климате… Ты провожал Анну Николаевну?

– Да. А ты почему это знаешь?

– Догадываюсь.

– Нетрудно, впрочем, догадаться.

Оба замолчали.

Шилов закурил папиросу и сел на скамью.

Вечер тут, в глуши парка, был действительно чудный.

Золотые лучи заходящего солнца прорывались сквозь густую листву и пятнами дрожали на песке аллеи от малейшего дуновения ветерка.

Верхушки деревьев шептали. Смельский, недавно полный грез о будущем и совершенно забывший обо всем настоящем, вдруг вернулся к действительности.

– Послушай! – обратился он к Шилову. – Ты знаешь, что я сегодня был у Краева и у следователя.

– Да, ты говорил…

– Он недоумевает… Следователь удивляется, почему на месте, где произошло нападение на тебя, нет следов.

– А бог с ним! Я не знаю, каких ему еще надо, – беспечно ответил Шилов, – если их мало оказалось на земле, то вполне достаточно на моем теле! Он глуп, этот твой следователь!..

Смельский посмотрел на Шилова и пожал плечами.

– Это правда, – согласился он, – но все-таки и на земле должны же были быть какие-нибудь знаки, ну хоть какие-нибудь…

– Друг мой! – с полусерьезной миной сказал Шилов. – Если бы они должны были быть, они, верно, и были, но так как их не видно, то их и нет.

– Ты говоришь, это там, за поворотом?

– Да. А что? Не хочешь ли ты сделать осмотр местности?…

Смельский почувствовал опять что-то враждебное к своему собеседнику, в особенности за этот насмешливый тон его.

– Нет, – сказал он, – по моей части больше обозрение преступной души. Это моя прямая специальность!

Смельский сказал это с особенным ударением, но вовсе не ожидал того эффекта, какой произведут эти его слова на Шилова.

Лицо его побледнело, глаза вспыхнули и погасли.

Он встал и, стараясь придать своему голосу и жестам возможно более развязности, сказал:

– Ну, исследователь преступных душ… Я, брат, пойду немного дальше, а ты, верно, домой?… До свидания! – и он пошел по аллее.

Смельский долго и задумчиво глядел ему вслед.

Новые мысли охватили его. Эта быстрая перемена в лице, с трудом замаскированная развязностью, заставила его впервые серьезно задуматься.

Это уже было не предположение, а нечто фактическое.

В связи с отсутствием следов той картины борьбы, которую Шилов нарисовал следователю, это было уже что-то серьезно наводящее на размышления.

Вообще Смельского в эту минуту что-то оттолкнуло от Шилова, и рознь их с этого дня увеличивалась.

Так прошла неделя, в течение которой он два раза ездил в Петербург, и с каждой поездкой возвращался все пасмурнее и задумчивее и все подозрительнее поглядывал на Шилова. Дошло наконец до того, что он стал избегать встреч с ним.

Его коробило, когда он видел его вздернутые усы, мрачный взгляд и всю фигуру, полную непоколебимого эгоизма и самодовольства.

И все это породило пустое обстоятельство, а именно что Шилов изменился в лице от случайного намека, даже, вернее сказать, не намека, потому что, говоря об изучении преступной души, Смельский вовсе не думал намекать ни на кого.

Чем более он беседовал с Краевым, чем более зондировал его всеми способами, тем более приходил к убеждению, что во всем этом деле есть какая-то роковая ошибка, тайна, которая известна Шилову, но которую он ни за что не выдаст.

Никаких определенных предположений Смельский, впрочем, не строил и не мог строить, но если можно было бы признать вершителем всего этого дела нравственное сознание, он бы, во-первых, освободил Краева, а взамен него подвергнул бы более тщательному опросу Шилова, который теперь казался ему с каждым днем все подозрительнее.

Однако дело выходило так, что ничего нельзя было изменить в его ходе.

Приближался день судебного разбирательства.

И в это самое время случился совершенно неожиданный инцидент, бросивший еще более тени на все это дело и еще более осложнивший его и запутавший.

Однажды, рано поутру, граф Сламота отправился на охоту. В восточном углу парка было небольшое, довольно дикое озеро, в камышах которого водились утки.

Дорога к нему лежала из дому не иначе как через поворот ездовой аллеи, то есть того самого места, вблизи которого случилось несчастье с Шиловым.