Дневник школьника уездного города N
- -
- 100%
- +
Леша не единственный друг детства, с кем мне довелось пересечься в тот день. Еще я виделся с Костей.
Странно, что в первую очередь я вспомнил про Лешу, хотя хронологически встреча с Костей произошла на пару часов раньше, как раз тогда, когда я стоял на остановке, ожидая автобус, который должен было отвезти меня в центр города, где мы с Аней договорились сходить в мебельный магазин, чтобы присмотреться к настольным лампам для ее будущей комнаты в общежитии.
Время подходило к одиннадцати. Солнце медленно накалялось, подготавливая позднее утро к переходу в жаркий полдень. Автобус долго не шел, хотя обычно он проходил мимо моей остановки без десяти одиннадцать. Неожиданно возле меня резко затормозила тонированная белая «семерка». Стекло рядом с передним пассажирским сидением опустилось. Кто-то позвал меня по имени. Я сперва подумал: ошиблись – в окне маячило скромно улыбающееся лицо отдаленно знакомой пятнадцатилетней девочки. Потом приоткрылась водительская дверь, и над крышей машины высунулась счастливая физиономия Кости. Он предложил подвести. Я согласился.
Пока мы ехали, он не замолкал ни на минуту. Он рассказывал, что с кем-то договорился в воинской части и теперь каждые выходные ходит в увольнение; что получил кредит и купил эту самую машину; что его отца повысили на службе; что до дембеля осталось всего три месяца, а потом он планирует устроиться в ментовку или росгвардию – куда получится. Он выглядел довольным жизнью: бросал нежные взгляды на свою спутницу и не мог избавиться от улыбки во все лицо. Под конец своей речи он будто вспомнил про меня – повернулся всем телом, так что я испугался, как бы мы не врезались в пролетавшие по встречной полосе машины – и воскликнул:
– Ты-то как?!
Я вкратце рассказал, что закончил школу и собираюсь поступать в университет.
– Круто! – все так же воодушевленно сказал он.
Не уверен, что он меня слышал, потому что тут же принялся рассказывать про старый полусгнивший дом своей покойной бабки, который он сейчас всеми силами восстанавливает, чтобы после возвращения из армии они могли бы жить там вдвоем с его девушкой.
Костя остановился возле ТЦ «Кристалл», где меня ждала Аня. Мы попрощались. Я пожелал ему удачи, он мне ответил тем же, и белая тонированная «семерка», резко тронувшись с места, с легким гулом унеслась прочь.
По утрам я завел привычку сразу после пробуждения, все еще жмурясь от чересчур яркого дневного света, выходить на балкон, распахивать окна настежь и, высунув голову наружу, дышать свежим еще пахнущим росой воздухом. Иногда под балконом уже резвятся дети: катаются на самокатах или лупят по футбольному мячу на пустыре перед домом. Но чаще по пустой еще не пробудившейся ото сна улице бредет пару прохожих – на работу или наоборот домой с ночной смены.
Сегодня не было ни тех ни других. Я вышел на балкон позже обычного. Запах утренней росы уже сменился душистым ароматом пыльцы и полевых цветов. Первое, что я заметил – кто-то за ночь срубил плакучую иву. На ее месте теперь торчал толстый неровный пень, а рядом бесформенной грудой листьев и веток лежало ее пышное тело. Потом я увидел Кошкину Валентину Борисовну.
Она шла быстрым шагом по наполовину заросшей тропинке возле детского сада. Рядом, ухватив ее за руку, едва поспевая за длинными худыми ногами, семенил кудрявый мальчишка лет десяти-двенадцати. Он норовил забежать вперед, чтобы заглянуть ей в лицо, а она улыбалась и ободряюще кивала. Он будто успокаивался, приноравливался к ее шагу, все еще крепко держа за руку, но уже через пару шагов отставал и снова пускался в короткие перебежки, забегая вперед и вновь заглядывая ей в лицо.
Перед тем как слиться с дорогой, тропинка ныряла в небольшой овражек. Мальчишка не заметил его, споткнулся и упал бы на колени, но Валентина Борисовна, вовремя дернув его за руку, вернула на ноги. Она опустилась рядом с ним, прижала к себе. Он стоял неподвижно – только удивленно смотрел ей в лицо.
Пригладив ему взъерошившиеся волосы, она снова крепко взяла его за руку. Вместе они нырнули в овражек – через секунду вынырнуть обратно. Подошли к нашему подъезду, остановились рядом с только что подъехавшей грузовой «газелью». Оттуда проворно выпрыгнул мужчина лет тридцати пяти и осторожно вылезла беременная женщина такого же возраста. Мужчина принялся выгружать мебель из кузова «газели»: раскладное кресло, торшер, тумбочку… До меня долетел обрывок разговора женщины и Валентины Борисовны, из которого я понял, что это наши новые соседи. Они въезжают в квартиру, где раньше жила Зоя Алексеевна.
Договорив, Валентина Борисовна с сыном зашли в подъезд. Я закрыл окно на балконе, направился к себе в комнату. В углу с разинутым ртом, будто от удивления, меня встретил пустой чемодан. Он с нетерпением ждет двадцать девятого августа, когда я запихну в него всю сваленную рядом одежду, отвезу на вокзал, по ступенькам вагона затащу внутрь поезда, и на следующий день спустя полторы тысячи километров вытащу в совершенно другом городе.
25 августа 2020. Вторник
– Поступил?!
Я слушал громкое дыхание Ани в телефонной трубке, сверху вниз пробегал глазами по светящемуся в темноте монитору и молчал.
– Не томи! Говори, что там?
Я молчал не для эффектной паузы. Я не мог оторвать глаз от того места в приказе о зачислении, где длинный список в алфавитном порядке доходил до буквы «Ч», и не верил, что там, сразу за неким Цирюльниковым, стояло мое имя. Несколько раз я гнал страницу вверх – в начало списка – и быстро, как по крутой лестнице, спускался по незнакомым фамилиям, боясь, что, когда дойду до того места, где только что видел себя, обнаружу пустую строчку.
– Кирилл, я сейчас умру от волнения! – закричала Аня.
Она привела меня в чувство.
– Да все в порядке, – сказал я как можно спокойней, изо всех сил стараясь сдерживать себя, хотя лицо растянуло от улыбки, сердце вытворяло кульбиты где-то под кадыком, а в голосе ясно проступало довольное похрюкивание. – Уже точно поступил!
Весь вчерашний день мы ждали приказы о зачислении из тех вузов, куда подали свои согласие. Аня сказала, что не может ничем заниматься, пока «не удостоверится собственными глазами», и поэтому осталась дома. Я же, чтобы не томиться пустым ожиданием, позаимствовал у Димы фотоаппарат (сам Дима тоже ежеминутно обновлял страницу браузера в ожидании списка поступивших) и до вечера бродил по городу, делая снимки памятных для меня мест.
Потом на сайте университета появились списки. У меня к этому времени как раз сел телефон, так что я поспешил домой. Не раздеваясь запустил компьютер, воткнул в телефон капельницу питательного шнура, чтобы реанимировать его как можно быстрее, и полез искать свою фамилию в перечне счастливчиков, зачисленных на первый курс бакалавриата. Через пару секунд из небытия возвратился телефон. О своем воскрешении он сообщил несколькими пронзительными СМСками – это Аня уже полчаса пыталась до меня дозвониться. Тут же телефон затрясся, на экране высветился Анин номер, и она без предисловий и приветствий выпалила:
– Поступил?!
О том, что что-то не так, я должен был догадаться сразу. Может, я и замечал странности в ее поведении в последнее время, но поглощенный поступлением в университет и предстоящим отъездом не придавал им большого значения. Аня стала более замкнутой. Менее разговорчивой. Я ловил ее на том, что мои слова она пропускала мимо ушей, а когда сама о чем-то рассказывала, то перескакивала с мысли на мысль, зачастую обрываясь на полуслове. Мы как будто поменялись ролями: теперь я постоянно говорил, а Аня, погруженная в собственные мысли, чаще молчала.
Но самое странное – это тема наших разговоров: выбор университета для поступления. Точнее, полное ее отсутствие. Если пару недель назад мы только об этом и говорили, то теперь, когда ничего изменить нельзя, мы к ней даже не приближались. Я вдруг понял, что не знаю, в какой университет поступала Аня. Она, конечно, как и все, отправила документы в пять вузов, но на каком в конце концов она остановилась? Как победителя олимпиады ее брали в любой вуз без экзаменов, так что в отличие от меня она не участвовала в общем конкурсе – она заранее знала, куда поступила. Почему не сказала?
Все эти мысли пронеслись у меня в голове вчерашним вечером, когда на вопрос Ани «поступил?» я сказал «да» и следом, не задумываясь, спросил: «А ты?» А она не ответила.
– Давай так, – сказала она. – Мы с тобой завтра встретимся. Я обо всем расскажу.
Какое-то время мы оба молчали. Я думал, она шутит – что-то вроде игры, как в таких случаях выражаются, набивает себе цену, пока она не прервала молчание словами:
– Нам надо поговорить.
Мы должны были встретиться возле ДК им. Горького. Перед этим я зашел к Диме отдать фотоаппарат – он увязался следом. Потом к нам прибавилась Арина (ее позвал Дима). Мимо к магазину за хлебом пробегал Виталик. Увидев нас, он остановился, мы разговорились, он остался. Как всегда из ниоткуда появился Эдик. Недалеко гуляли Миша с Сашей. Они тоже к нам присоединились. Когда к назначенному месту с опозданием на час пришла Аня, ее дожидался не я один, а добрая половина нашего класса.
Мы двинулись привычным маршрутом: мимо Диминого дома, мимо ДК Химиков, через городской парк с колесом обозрения к набережной Кубани, где вдали ниже по течению красной крышей торчала плотина. Все хвалились друг перед другом своими университетами: Дима – «Вышкой», Миша – «Физтехом», Саша – «Менделеевкой», Арина – «Плешкой», Эдик – «Губкой», Виталик – «Тимирязевкой». Все, кроме Ани. Она загадочно молчала до тех пор, пока на нее как следует не насел Эдик.
– Признавайся! – кричал он.
Аня отбивалась как могла, но Эдик умеет быть настойчивым и до неприличия нетактичным. Не выдержав его напора, она призналась:
– В СПбГУ на историю искусств.
Мы гуляли вдоль набережной. От удивления я даже остановился.
– Подожди, ты же хотела поступать с языками.
– Это родители хотели…
Вместе со мной остановились остальные. Внезапным порывом ветра с Димы сорвало кепку. Ее, прибивая к ограждавшему реку забору, потащило по набережной. Дима бросился за кепкой. Миша засмеялся.
– Я так и собиралась сделать. Подала документы. Папа даже лично проверял… Закрыл глаза только на один… Потому что в Питере… Мы туда не планировали… Но в последний момент я передумала. Он, конечно, разозлился. До сих пор со мной не разговаривает… Понимаешь, надо прислушиваться к своему сердцу… Поступить не так, как хотят родители, а как я сама… Ты убедил меня в этом.
– Я?
– Ты никогда никого не слушаешь, кроме себя. Я тоже хочу… Я чувствую, что не буду счастлива, если сделаю, как они говорят.
Она на мгновение замолчала. Я ошарашенно смотрел на ее раскрасневшееся от волнения лицо. Вновь поднявшийся ветер трепал ее волосы.
– Буду изучать искусство. Как всегда и мечтала.
– Да это же замечательно! – наконец, обрел я дар речи.
– Но я буду учиться в Питере…
– Питер – отличный город! Северная столица! Разводные мосты! Эрмитаж!
– Кирилл, Санкт-Петербург… Не Москва…
И тут до меня, наконец, дошел смысл ее слов.
– Ребят, давайте пройдем чуть дальше, – бойко воскликнула Арина собравшимся вокруг нас.
Она бесцеремонно схватила Эдика, открывшего было рот, чтобы что-то сказать, и потащила его по набережной. Остальные поспешили за ними.
– Я хотела сказать тебе лично, наедине. Думала, мы сегодня встретимся, обсудим… Эдик, блин… Все испортил…
За спиной Ани бежала река. По ее бурой воде, походившей на болото, шли большие мутные разводы. Где-то в горах шел дождь.
– И с Питером случайно получилось! Я правда хотела в Москву с тобой, чтобы мы вместе…
На другом берегу реки под напором ветра гнулись деревья. Ветка одного, стоявшего особняком от остальных, не выдержала, с громким треском надломилась, обнажив белые внутренности. Ветер вновь вернулся в город. Он всегда возвращается в конце августа. Он приносит с собой осень.
– Я просто думала, испробую силы… Так, не всерьез… Я не планировала соглашаться…
По небу со стороны заводов ползли набухшие ядом облака. Рыжие внизу и ослепительно белые на макушках, они напоминали плывущие по бирюзовому небу айсберги, на которые кто-то в шутку или от безвыходности справил нужду.
– Дура! Я такая дура! Если бы я с самого начала решила… Если бы не тянула до последнего…
Аня заплакала. Я обнял ее за плечи. Она уткнулась мне в грудь и долго не могла успокоиться. Когда она притихла, я спросил, какого числа у нее поезд. Она ответила, что через три дня.
– Тогда пойдем, – сказал я. – Не будем терять время.
31 августа 2020. Понедельник
Тот самый день, указанный в билетах на поезд Кисловодск—Москва, наступил позавчера. Волнительный выдался день.
Мы с мамой и отчимом приехали на вокзал заранее, примерно за час до отправления. Отчим подгонял нас с самого утра – боялся, что по дороге случится какая-нибудь неприятность: пробка, менты или через город вновь будут везти лопасти для ветряков, из-за чего перекроют большую часть улиц. Ничего такого не произошло. Правда, как только мы сели в припаркованную у подъезда машину, а в багажнике уютно разместился трещащий по швам чемодан, отчим понял, что забыл дома права. Он опрометью бросился вверх по лестнице. Мама закричала вслед, чтобы он посмотрелся в зеркало, и уже для себя тихо добавила: «А то плохая примета».
От дома до вокзала мы домчались минут за двадцать. Остановились на бесплатной привокзальной парковке и какое-то время сидели молча, будто не понимая, что делать дальше. Словами «ну что, пойдем» нарушил молчание отчим. Мама предложила посидеть еще чуть-чуть «на дорожку». Мы не тронулись с места. Отчим требовал, чтобы я проверил, на месте ли документы. Мама сокрушалась, что зря сдала свой билет.
Сперва она хотела ехать со мной, но несколько дней назад потянула мышцу на ноге и теперь едва ходила. Я убедил ее, что смогу справиться сам, хотя, честно говоря, у меня совершенно не было в этом уверенности. Тем не менее мамин билет мы сдали. Я ехал один.
Из машины мы переместились на вокзальный перрон. Мама, потирая ногу, расположилась на лавочке. Мы с отчимом отправились выяснять, откуда нумерация поезда, чтобы заранее подойти к месту, где остановится нужный вагон. На нашей станции поезд стоял пять минут – ровно столько, чтобы успеть забросить внутрь чемодан и запрыгнуть самому.
В здании вокзала возле касс дальнего следования нам сказали, что нумерация обычно с головы, но может и поменяться – надо слушать объявление диктора. Там же под большим интерактивным табло с расписанием пригородных электричек отчим положил руку мне на плечо, сделал серьезное лицо и, видно, хотел толкнуть нечто вроде напутствия или прощальной нравоучительной речи, какие он часто задвигал мне раньше, когда слегка выпьет, но в этот раз не смог – смутился. Покрасневшие вдруг глаза быстро заморгали.
– Ну… ты там это… с девочками будь аккуратней, а то знаешь, как оно может получиться… – сказал он и замялся.
Он отвел глаза в сторону, как-то весь подтянулся и уже привычным бодрым голосом добавил:
– И не вздумай пробовать наркотики. Будут предлагать – не пробуй!
Мы вернулись к маме, вместе с ней через рельсы перешли на вторые пути, дошли до места предполагаемой остановки моего вагона. Мама, устав стоять, села на чемодан. За тонкой белесой полоской облаков висело мутное пятно солнца. Пару раз оно выглядывало в синие просветы, и тогда становилось нестерпимо жарко – еще дома я натянул на себя джинсовку, чтобы не тащить ее в руках, и каждый раз, когда солнце появлялось из облаков, приходилось снимать ее, чтобы потом, когда оно пряталось, снова натягивать на плечи.
Постепенно платформа заполнилась людьми – такими же студентами и их родителями. То здесь, то там появились островки из груды вещей. По громкоговорителю объявили о прибытии поезда. Мама вскочила с чемодана. Осмотрела меня снизу вверх, потом сверху вниз, поправила воротник на куртке, как-то неловко взяла под локоть, будто одновременно пытаясь удержаться, чтобы не упасть самой, и удержать меня. Поезд все не шел. Она села обратно на чемодан. Отчим шагами мерил платформу. Люди смотрели вдоль рельсов, где в клубящейся дымке перед длинным затяжным поворотом горел зеленый сигнал железнодорожного светофора. Не сговариваясь, они собрались в несколько отдельных кучек. Видимо, те студенты, что возвращались после каникул, знали, где будут находиться двери, когда поезд остановится. Снова объявили о прибытии, и вдали на повороте показалась сплюснутая морда головного вагона.
Платформа пришла в движение. Люди растянулись у края. Поезд медленно останавливался. Стало понятно, что мы промахнулись на один вагон. Отчим, схватив чемодан, бросился вдоль рельсов. Я взял маму под руку. Вдвоем мы как могли поспешили за ним. Поезд остановился. Проводницы открыли двери. Люди ринулись на ступеньки. Отчим оказался в вагоне вторым или третьим, за ним – еще несколько человек с пузатыми клетчатыми сумками, потом хрупкая девочка-блондинка с двумя чемоданами больше ее, дальше по ступенькам влез я. Мама осталась на платформе. Отчим протиснулся в середину вагона. Я едва успел за ним. Мы закинули чемодан на третью полку и тут же услышали крик проводницы: «Провожающих просьба покинуть вагоны!»
Отчим как-то неловко и неуверенно протянул руку. Я пожал ее. Проводница вновь объявила об отправлении. Поезд затрясся. Отчим резким движением потянул меня на себя, обнял, пару раз хлопнул по спине и выскочил из вагона. Поезд едва заметно тронулся.
Я подошел к окну. Там, среди других провожавших, вытирая платком мокрые от слез глаза, стояла мама. Она попыталась идти вслед за медленно набиравшим ход поездом, но потянутая мышца, видимо, отозвалась болью. Мама остановилась. Подняла руку с зажатым в пальцах платком. Я повторил ее жест. Рядом с ней встал отчим. Тоже поднял руку. Застучали колеса. Поезд набрал ход. Перрон резко оборвался.
Сейчас, вспоминая тот день, я не могу понять, как так получилось, что мы приехали заранее, у меня было много времени, чтобы сказать ей какие-то важные слова, которые я так и не придумал, но почему-то мы даже не успели нормально попрощаться.
За окном пронеслась пара шестнадцатиэтажек, аптека, ларек разливного пива, здание почты, реклама микрокредитной организации… Стук колес на мгновение стих – поезд выкатил на мост через Кубань – открылся вид на широкое русло, где на мелководье торчала застрявшая в камнях коряга, на набережную вдоль реки, где, держась за руки, гуляли парочки, на красное пятно маячившей вдали плотины. Колеса вновь загремели. Поезд проехал мимо пары частных домов, мимо заправки Роснефти, мимо старого заброшенного кладбища, и за стеклом повисла завеса из деревьев. Город кончился.
Я оторвался от окна. Стараясь не смотреть по сторонам, вернулся к своему месту в плацкартном вагоне. В глазах отчего-то щипало. Расстелив постель, я залез на вторую полку, лег, уставившись перед собой, но ничего не видя, и в этот момент под стук колес и мерное покачивание поезда пришло окончательно осознание того, что моя жизнь больше не будет прежней.
Всю дорогу, почти целые сутки, я старался мало двигаться и еще меньше думать, особенно о будущем. Тяжелее всего было ночью. Я проснулся в районе часа от невыносимой духоты и долго лежал без сна. Вагон наполняла какофония звуков: люди на соседних полках сопели, чесались, храпели и ерзали. Окно закупорила густая темная масса. Связь на телефоне не ловила. Я представил себе поезд с высоты птичьего полета. Прямо в эту минуту. В темную ночь под ясным звездным небом, какое не увидеть в городе. Как он тащится по земле с людьми внутри: со мной и другими. Какой он ничтожно маленький в сравнении с окружающей темнотой. Я представил, что удаляюсь выше. Поезд становится все меньше и меньше, пока не превращается в крохотную точку – потом и вовсе исчезает, и я вижу огни городов – сотни желтых неровных пятен, похожих на кляксы в школьном дневнике. Сколько таких поездов бегут из одного города в другой? И сколько таких, как я, этой темной ночью на скорости восемьдесят километров в час ползут навстречу своему новому будущему? В какой-то момент я незаметно для себя провалился в сон, и мигающие огни городов, разгоняющие мрак фары поезда, встающее на востоке солнце – все это мне уже снилось.
Утром, когда вновь появился интернет, я полез в телефон проверять мессенджеры и социальные сети. Мама спрашивала, как дела. Дима в Инстаграме выкладывал свои фотографии на фоне университета. Аня присылала селфи из комнаты студенческого общежития. Писала, что «в целом мило устроилась, только до учебы долго добираться». Я уже чувствовал, как сильно по ней скучаю. Мы договорились, что в ближайшие каникулы она приедет ко мне в Москву. А на следующие – я к ней в Питер.
Я пролистал и страницы бывших друзей. Кажется, у них все хорошо. Авдей переехал к брату в Ставрополь. Сева перебрался к родственникам в Севастополь. Тарас поступил в Краснодар. Игорь остался. Он собирается стать тренером по боксу.
Когда за окном потянулись дома, я спустился с верхней полки и приготовился выходить. Как оказалось, приготовился слишком рано. Минут сорок-пятьдесят поезд несся мимо домов, станций, электричек, заправок, магазинов, кафе, универмагов… Мои соседки – женщины средних лет – жаловались друг другу на жизнь. Одна вот уже месяц не могла выгнать таракана из дома. У второй шесть лет как дом развалился на две части. Третью обобрали до нитки. Они сокрушались по поводу своей горькой судьбы, а я все смотрел в окно, смотрел, и не мог поверить глазам. Казалось, там, за стеклом лежит Новый Вавилон – бесконечный город, сердце страны, куда стягиваются все артерии. Я раньше как-то не представлял, что город может быть таким большим.
Наконец, поезд остановился. С общим потоком меня вынесло на перрон. Я отошел в сторону и минут десять-пятнадцать, пока мимо текла река людей, озирался и крепко цеплялся за чемодан с рюкзаком, как в детстве цеплялся за камыши на берегу Кубани. Вокруг гудели поезда. Спешили куда-то люди с громадными сумками. Сновали туда-сюда таксисты и носильщики – каркая и лая, продавали свои услуги. А я изо всех сил напускал на себя серьезный, уверенный вид, будто знал, что делать дальше, хотя на самом деле мне хотелось броситься обратно в вагон, забиться на верхнюю полку и умчаться назад домой, где все было понятно и привычно.
Отдышавшись и придя в себя, я пристроился в хвосте поредевшей колонны, рассчитывая, что людской поток куда-нибудь меня выведет. Так и случилось. Меня вынесло к метро.
О Московском метрополитене я знал только из фантастических книг Глуховского. Помню, читая, я думал: не может быть, чтобы под землей разместился целый город… Как оказалось, может.
Естественно, я заранее, еще из дома, посмотрел, как добраться. Я держал схему в голове, я скачал приложение на телефон, я прочитал в интернете сотни советов с заголовками «как не заблудиться в метро». Все впустую. Сначала меня занесло куда-то не туда. Люди валили навстречу, и я один-единственный продирался против потока. Потом я напоролся на турникет. Нескольких человек передо мной он любезно пропустил, а меня послал куда подальше. Полчаса я разбирался как правильно приложить карту. Дальше я перепутал кольцевую и радиальную – битый час пялился на указатели с названиями станций, пока до меня не дошло, что надо перейти на другую ветку. Да и вообще, метро так поражало, что я ходил с открытым ртом, осторожно, почти ощупью, будто сталкер в зоне отчуждения, рискующий каждую минуту напороться на мутантов.
Кое-как я добрался до «ВДНХ». Наугад двинулся налево, поднялся на бесконечном эскалаторе, проскользнул мимо дружелюбного на этот раз турникета, и, наконец, покинул царство Аида, вновь оказавшись под открытым небом. После такого приключения мне требовалось отдохнуть. Я обогнул заправку «Роснефти», прошел к скверу и сел на лавочку.
За спиной стоял храм. Впереди по Проспекту Мира одна за одной бежали машины. Над эстакадой торчал шпиль Останкинской телебашни и монумент «Покорителям космоса» – взмывающая вверх ракета. Я подумал: «Черт побери! Я все-таки сделал это! Я в Москве». И тут из-за облаков выглянуло солнце. А может, оно ниоткуда и не выглядывало, потому что весь день было пасмурно. И машины не неслись одна за одной, а намертво стояли в пробке. И ракету загораживали ветки деревьев… Какая разница? Тогда, сидя на лавочке и жмурясь от солнца, я поймал за хвост это короткое ощущение счастья…
Потом по Проспекту Мира мимо гостиницы Космос, памятника «Рабочий и колхозница», и академии МЧС я дошел до студенческого общежития. Через несколько часов ожидания меня заселили на шестнадцатый этаж к соседу-магистранту со второго курса Саше Кретову. Странный парень. На мои расспросы об учебе он кривился и отвечал, что ничего об этом не знает, потому что в университет не ходит: днем работает в страховой фирме, а ночью сочиняет абсурдные истории, чтобы лучше спалось.