- -
- 100%
- +
Родители поддерживали обычный незамысловатый разговор, который кружил вокруг обстоятельств моей учебы, жизни, перспектив. Однако я понимал, что это только вежливость, ведь мама уже сказала в самом начале, что они все знают про меня, да и вообще мне гораздо интереснее было бы побольше узнать про тот мир, в котором они сейчас обитают.
– Зачем вы все это мне говорите? Я очень рад снова вас встретить, это произошло совершенно неожиданно для меня, но у меня совсем нет времени, я скоро должен возвращаться…
– Погоди, сынок, мы понимаем тебя, – заговорил отец. – Да, мы все знаем, мы наблюдаем за тобой отсюда, это получается само собой, безо всяких усилий с нашей стороны, стоит только пожелать. Но мы, наконец, встретились и хотим просто поговорить с тобой, понять твои мысли и желания. Ты превзошел меня, сделал гениальное изобретение, которое открыло людям дорогу в иной мир. Здесь несравненно лучшие условия существования, чем в земном мире, поверь мне. Здесь возможно все, стоит лишь захотеть. Ты можешь преодолевать любые расстояния, повелевать любыми звездными мирами, ты будешь жить вечно, ведь здесь нет понятия времени, и вообще, здесь нет никаких забот. Оставайся с нами и во всем убедишься сам. Мы снова будем вместе и на этот раз навсегда.
Родители стояли рядом, протягивали ко мне руки, их лица выражали искреннюю радость от встречи с любимым, единственным своим сыном.
Слезы невольно брызнули у меня из глаз, я не выдержал, бросился к родителям и горячо обнял их. Я целовал мамины глаза, щеки, шутливо уперся лбом в папин лоб, и мы начали бодаться как два молодых, глупых барашка, а мама стояла в сторонке и тихо улыбалась, глядя на нас. Это было великое счастье, ничего большего нельзя и пожелать в жизни!
Вдруг что-то постороннее проникло мне в горло, заполнило, начало неловко проворачиваться, сдирая поверхность гортани.
Я зашелся в надсадном кашле, пытаясь вытолкнуть шершавый предмет из рта, но он прочно засел там и, продолжая свое отвратительное шевеление, начал опускаться ниже. Невыносимое жжение пронзило мне грудь. Черт возьми, опять этот проклятый нашатырный спирт, в конце концов, я дотла сожгу себе легкие!
Я осторожно отодвинул от себя блюдце, сдернул ошейник, кряхтя поднялся с лежанки и затопал по комнате, разминая затекшие ноги. За окном по-прежнему глубокая темень, в комнате тусклый зеленый свет ночника.
Итак, второй опыт завершился. Он оказался более простым, никаких особых приключений в запределье я на этот раз не испытал, зато неожиданно повидался с умершими родителями, их счастливые лица до сих пор у меня перед глазами. На этот раз все выглядело намного серьезнее, и загробный мир показался мне более привлекательным и комфортным, чем в первый раз. Что там говорил отец о возможностях мира посмертного существования – жить вечно и владеть звездными мирами? Его слова по-настоящему задели меня. Действительно, что я теряю здесь, что хорошего в этой серой, нудной, бессмысленной земной жизни, когда изо дня в день все одно и то же, когда постоянно нужно рвать и метать за кусок хлеба, бесцеремонно расталкивая других, страждущих того же? Нет, не хочу, надоело! Я лучше уйду в тот, иной мир и останусь там навсегда! Не желая терять ни одной лишней секунды времени, я вернулся к кушетке и, перед тем как лечь, взглянул на удушающую машину.
Душка буквально сияла тихой радостью, если можно так сказать про бездушную машину. Ее электромеханические внутренности под колпаком из плексигласа заманчиво мерцали в мягком свете ночника, и весь томный вид удушающей машины, гениального творения моего разума, невольно вызывал нежные романтические чувства.
Да, это я и никто иной, именно я достиг своей главной цели, тем самым выполнив свое предназначение на Земле, и теперь я ухожу. Мне просто нечего больше делать в этом мире, ведь я познал истину.
Я взял блюдце с нашатырем и, выплеснув отвратительно вонявшую жидкость в унитаз, присел на кушетку. Потянулся к пульту и запрограммировал на нем свой третий и последний опыт. Программа была предельно простой: достаточно плотное сжатие шеи и последующая выдержка в течение трех часов. На этот раз я выставил параметры, максимально достижимые на моей установке. Их величины заведомо должно хватить, чтобы гарантированно перейти в мир иной.
Прилег на кушетку, закрепил обод на шее, затянул посильнее кожаные ремни на щиколотках, затем вдел в петлю левое запястье, затянул, потом – правое, затянул, насколько смог дотянуться. Все готово, пора в путь, осталось пережить еще несколько мгновений, пусть даже крайне неприятных, – и я уже там, в удивительном мире запределья.
Я нашупал большим пальцем правой руки кнопку пульта, затаил дыхание перед тем как нажать и неожиданно задумался. Палец скреб кнопку, она чуть подрагивала под моей рукой, а я все медлил, не решался нажать. Что-то меня смущало, что-то было не так во всей этой истории…
Родители перед глазами, их радостные, но уж слишком радостные, гипертрофированно радостные лица. Ни одного слова не было сказано с ними по- существу, звучали лишь пустые слова, выхолощенные эмоции, и в результате получилась болтовня. А ведь столько нужно было сказать после долгой разлуки, ведь это самые любимые мной люди, мои родители.
Я мучительно припоминал обстоятельства встречи, и вдруг меня молнией пронзила странная мысль. Не провокация ли все это? А что, если все не так, если я ошибаюсь принципиально, что, если нет никакого загробного мира, это все самовнушение, а меня на самом деле посещали всего лишь галлюцинации, волшебно прекрасные, проникшие в душу и покорившие меня, но все же галлюцинации, видения, бредовые порождения поставленного в экстремальные условия мозга? Причем галлюцинации четко спланированные, нацеленные точно в мои слабые места, призванные заинтриговать, заинтересовать и, в конце концов, заманить меня, склонить к решению, якобы принятому мной самостоятельно, по доброй воле, на самом деле совершенно неправильному, необратимому! Что, если кто-то оттуда ведет со мной тонкую, изощренную игру, соблазняя мнимыми достоинствами и прелестями загробного мира? Хорошо, предположим, это так. Но родители, они что же, подыгрывали неизвестному соблазнителю, не попытавшись даже хоть что-то сделать для своего сына, как-то мне помочь? Нет, погодите, погодите, надо во всем разобраться, куда спешить, дело куда серьезнее – напрасно лишить себя жизни.
Испарина покрыла лоб, заныли руки в ремнях, дыхание участилось, а пульс стрелял, как из пулемета. Нет, спешить в таком деле я не буду. Еще раз все тщательно обдумаю и только потом приму осознанное, правильное решение.
Итак, родители. Они появились в моей комнате, именно в той обстановке, которая у меня сейчас, как будто просто зашли ко мне в гости после долгого отсутствия. Безусловно, если существует тот коварный соблазнитель, заманивающий меня в загробный мир, они находятся в полной его власти. Соблазнитель ведет со мной изощренную игру, и родители, вероятно, весьма ограничены в своих возможностях мне помочь, даже если бы хотели этого. Но это все же мои родители, и они, понимая коварство и могущество своего повелителя, все же могли хотя бы попытаться подать мне тщательно замаскированный знак, который мог бы насторожить меня. По-видимому, там, за пределами жизни, окружающая обстановка может формироваться как по мановению волшебной палочки в соответствие с характерными чертами и пожеланиями прибывающего. Внешние обстоятельства встречи, безусловно, определяет тот самый неизвестный могущественный соблазнитель. Но родители, как непосредственные участники сцены, желая мне помочь, могли схитрить и незаметно каким-то образом повлиять на окружающую обстановку во время самой встречи. Что же было не так?
Кажется, родители ничего существенного напрямую мне не говорили, но это, видимо, и невозможно было сделать, находясь под постоянным контролем соблазнителя…
Обстановка в комнате… Она была привычной, знакомой, но, правда, не в точности такой, какая окружала меня до посещения того мира и окружает меня сейчас…
Отличия… Действительно, были отличия! Во-первых, за окном там уже наступал день, здесь же до сих пор тянется ночь. Во-вторых, там отсутствовала Душка! О чем же могут сигнализировать эти два, казалось бы, совсем мелкие отличия?
Немного переведя дух, я задумался. Задачка явно не из легких…
Эврика! Исчезновение из поля зрения удушающей машины может означать только одно: ее там нет, потому что не должно быть – это чужое, вредное, совершенно не нужное в твоей жизни!
Наступающий день за окном… Ага, и здесь прослеживаетися прямая логика. Выброси машину-душителя, и в твоей жизни рассеется тьма, и наступит светлая полоса, наступит день!
Получается, родители выполнили свой долг и действительно подали мне сигнал, пусть крайне завуалированный, но все же подали! И я все-таки смог расшифровать его! Какой же я глупец, ведь только что мог совершить роковую ошибку – расстаться с собственной жизнью. Ох, как не прост оказался этот загробный мир!
Я выдохнул уже свободнее, потянулся правой рукой к шее с намерением ослабить и снять к чертям собачьим проклятый обод. Кончено, эти безбашенные путешествия в загробную жизнь больше не для меня.
Что такое? Рука перестала слушаться меня, ее что-то держит, не давая возможности согнуться в локте. Но я знал наверняка, что именно правая рука должна оставаться относительно свободной, ведь я просто физически не в состоянии был туго затянуть на ней ремень своими силами. Я взглянул на правую руку и не поверил своим глазам: каким-то чудом ремень оказался туго затянутым на запястье! Повернув голову влево, увидел, что и левая рука зажата ремнем гораздо плотнее, чем я это обычно делал в прошлых опытах. Попытавшись двинуть ногами, я убедился, что и они жестко пристегнуты ремнями к кушетке. Что здесь происходит? Сделав несколько безуспешных попыток освободиться, я застыл в недоумении, но вдруг почувствовал, как обод напрягся и плотно охватил шею под подбородком. Что еще за напасть? Ведь я точно помню, что не нажимал кнопку на пульте и не включал машину… Или нечаянно все-таки нажал? Кстати, а где же сам пульт? Приподняв голову, я увидел, что пульт находится явно вне моей досягаемости. Только что был в правой руке, а сейчас уже в метре о нее, как будто у него выросли ножки, и он шустрым таракашкой незаметно отполз прочь. Нет, вероятно, я его сам нечаянно оттолкнул, когда пытался освободиться от ремней. Хорошо, это мне понятно, но как оказалась нажатой кнопка пуска? Ведь такое невозможно сделать без внешнего усилия! Неужели что-то закоротило в машине и произошло самопроизвольное ее включение? Час от часу не легче.
Я никак не мог до конца осознать происходящее, а обод все туже стягивает мою шею и совсем не думает останавливаться. Голова начинает гудеть, наливаться свинцовой тяжестью, язык во рту безобразно распухает, глаза выскакивают из орбит. Все плывет перед моим тускнеющим взором.
Скорее машинально, чем осознанно, я с трудом поворачиваю чугунную голову вправо и бросаю взгляд на свое гениальное изобретение, удушающую машину. И сквозь сгущающийся кровавый туман вижу, что с Душкой происходит что-то не то. Ее пластмассовый корпус охватывает мелкая дрожь, а в моих ушах вдруг раздается мерзкое хихиканье, которое быстро усиливается и превращается в гомерический хохот. Голос неприятный, визгливый, и доносится он справа, из недр удушающей машины. Чертова железяка, ты откровенно смеешься, издеваешься надо мной! Каким же глупцом я оказался!
Душка буквально заходится от утробного, квохчущего, отвратительного смеха, который заполняет окружающее пространство. Куда от него деться…
Куклы
– Дед, а КГБ и НКВД – это одно и то же? – вопрос мальчика прозвучал неожиданным диссонансом, нарушив чудесную гармонию теплого июньского подмосковного вечера.
На террасе потемневшей от времени деревянной дачи, в удобных плетёных креслах сидели двое – старик с дряблым лицом кирпичного оттенка и двенадцатилетний мальчуган необыкновенной ангельской внешности. Казалось, херувим во плоти сошел на землю, чтобы продемонстрировать людям эталон небесной красоты. Впрочем, во всём остальном это был обычный московский школьник, которому всё на свете интересно – от Бермудского треугольника до произведений недавно вернувшегося из Штатов Солженицына. На эти выходные Никита (так звали мальчика) взял у одноклассника „Архипелаг Гулаг“ и добросовестно изучал его на дедовой даче. Родители сегодня остались в городе, и он приехал на электричке в гордом одиночестве.
– Дед, ты же сам в КГБ работал, ты должен знать!
Аристарх Маркович недовольно поморщился. Он хотел проигнорировать вопрос внука, якобы не расслышав его, но Никита оказался настойчив.
Аристарх Маркович оторвался от газеты и, поправив висящие на кончике носа массивные очки в темно-коричневой черепаховой оправе, преувеличенно рассеянно взглянул на мальчика:
– Ты что-то спросил, Никита?
– Дед, не прикидывайся, ты слышал мой вопрос. Ты ведь в КГБ работал и должен всё знать.
Что-то в вопросе внука не понравилось Аристарху Марковичу. Новые, незнакомые нотки зазвучали в голосе мальчика. Нотки сомнения и даже совсем уж несвойственного Никите ехидства. Что ж, видимо подошло время, и пришла пора объясниться.
Аристарх выпрямился, свернул „Советскую Россию“ и аккуратно положил газету на край круглого темно-малинового столика, покрытого узорчатой желтой скатертью-паутинкой. Затем внимательно посмотрел на мальчика, разглядел книжку Солженицына в его руках и вздохнул сокрушённо.
– Что тебе сказать, – начал он медленно и осторожно, – моя молодость прошла в сложное время. В предвоенные годы мы строили могущество нашей Родины, нас окружали враги, и с ними приходилось бороться. Этим и занималось сначала ОГПУ, потом НКВД, а затем и КГБ. Это всего лишь разные названия одной и той же организации, в которой я работал когда-то.
Мальчик внимательно выслушал торжественную тираду Аристарха Марковича и тут же задал новый вопрос, вполне сочувственным тоном; казалось, он просто не до конца понял дедово разъяснение:
– Дед, а вот здесь пишут, – он указал на книжку, – что часто арестовывали невинных людей и ссылали в лагеря, а многих расстреливали. Это были ваши ошибки, да?
И тут Аристарх Маркович внезапно ощутил неприятный озноб в теле, у него застучало в висках и дрогнули руки. Он потянулся к пачке „Кэмела“, валявшейся на краю стола, достал сигарету и прикурил от бронзовой зажигалки в виде охотничьего патрона.
Вокруг заметно потемнело. Казалось, сама ночь сквозь деревянные решетки террасы протягивала к ним свои липкие, мокрые щупальца, и только мягкий свет лампы под зеленым абажуром останавливал этих зловещих посланцев тьмы от последнего рокового рывка.
Старик неловко поднялся с кресла и встал на пороге террасы, на границе освещенного пространства. Задумался тяжело, выдыхая сквозь ноздри дым в ночь.
– Дед, а ты сам арестовывал людей? – новый вопрос внука как будто толкнул его в спину своей неожиданной резкостью, заставил поперхнуться дымом и закашляться.
– Что, что ты сказал?
Аристарх Маркович явно растерялся и потерял нить рассуждений.
– Я спрашиваю, сколько людей ты лично арестовал и отправил на погибель в Сибирь? – и теперь Аристарх Маркович к своему немалому удивлению отчетливо расслышал в словах внука откровенно издевательские нотки.
Пораженный резко изменившимся тоном Никиты, он обернулся и тут же буквально наткнулся своим растерянным взглядом на неестественно горящий взгляд внука. Красивое лицо Никиты с угольями пылающих глаз было странно бледно.
А дальнейшие события повергли несчастного Аристарха Марковича уже действительно в шоковое состояние. Мальчик начал выдавать такие коленца, что Аристарх засомневался в сохранности собственного рассудка. Небрежным движением Никита швырнул на стол книжку, схватил пачку „Кэмела“, ловко выщелкнул оттуда сигарету, запалил её от зажигалки и задымил, жадно затягиваясь всей грудью. Потом вскочил со стула, который тут же опрокинулся от резкого движения и, облокотившись обеими руками на край стола, наклонился к Аристарху Марковичу и прокричал грубым, визгливым голосом:
– Я тебя спрашиваю, сволочь, сколько людей ты погубил лично? Сколько, сколько? Ты ответишь мне!
Старик в ужасе смотрел на искаженное бешенством и злобой и оттого ещё более прекрасное лицо внука, на его пылающие неземным огнем глаза, которые сверлили его насквозь, заглядывали в самые глубинные казематы души, и что-то смутное, страшное начало подниматься из дальних запасников памяти, что-то давно и тщательно забытое, надёжно затёртое прожитыми долгими годами…
И тут нависшая над ним фигура Никиты начала блекнуть и расползаться во все стороны, а затем всё вокруг внезапно озарила ослепительная вспышка света, и через мгновение окружающие предметы запылали оранжево-красным пламенем. Горела дача, горел сад, горели небо и земля, казалось, само пространство внутри и снаружи его тела было начинено немыслимым, испепеляющим жаром. И откуда-то из глубин полахающего пространства на него вдруг резко надвинулась нелепо размалёванная, ухмыляющаяся лицо клоуна с огромным толстогубым ртом. Этот рот причмокивал и как будто пытался что-то ему сказать. Затем клоунский рот растянулся до самых ушей в чудовищной гримасе, и раздался безумный хохот, от которого дьявольским шампанским вскипела старческая кровь. И тут еще одна багровая вспышка, во сто крат ярче первой, озарила окрестности дачи, и тут уж весь мир вздыбился вокруг в последнем неудержимом порыве и затем в мгновение рухнул вниз, в бездонную пропасть, схлопнувшись в микроскопически малую, исчезающую точку. И наступила полная темнота. Для бывшего чекиста, а ныне заслуженного военного пенсионера Аристарха Марковича Полянского прекрасный летний вечер на персональной даче в Подмосковье превратился в абсолютную, вечную ночь.
Слякотной ноябрьской ночью 37-го года по уставшим от праздничной суеты московским улицам неуловимой тенью скользил лихой чекистский «воронок». В его прокуренной тесной кабине сидели четверо серьёзных мужчин. Трое из них были в одинаковых темно-серых плащах и шляпах, надвинутых на глаза, водитель, человек с плоским и сморщенным лицом, – в кургузой телогрейке и фуражке с длинным, загнутым к низу козырьком.
– К кому сегодня? – подавляя зевоту, спросил с заднего сиденья грузный мужчина лет пятидесяти, обращаясь к пассажиру довольно мрачного вида, сидящему впереди, рядом с водителем. Тот, не торопясь, выпустил одно за другим три аккуратных кольца вонючего дыма и сквозь зубы процедил:
– Сегодня лафа – берём спекулянта, но нужно поискать и найти что-нибудь. Вы меня понимаете.
На заднем сиденье также находился паренек лет двадцати, который явно чувствовал себя не в своей тарелке, но изо всей силы старался не подавать вида, отчего его замешательство становилось еще заметней.
– Чего егозишь, Аристарх? Не ссы, больно не будет. Молчи и делай, что скажу. И вся любовь, и сиськи на бок, – старший в пол-оборота повернулся к сидящим на заднем сиденье, и неожиданно расхохотался глухим, квохчущим смехом, ощерив полусгнившие огрызки редких, прокуренных до черноты зубов.
Парень с отличной харктеристикой пришел к ним несколько месяцев назад по направлению партийной организации завода „Электросила“ и сегодня у него должен состояться дебют. Парень неплохой, закваска есть, но слишком тихий, чересчур интеллигентный. Ничего, оботрётся, заматереет – работы ведь невпроворот. Пора пробовать его в настоящем деле, нечего просиживать штаны в канцелярии за протоколами допросов. Сегодня и проверим на вшивость этого маменькиного сынка, сразу видно будет, чего от него ждать дальше.
Воронок долго плутал по грязным, замызганным переулкам среди приземистых трехэтажек и, наконец, с визгом затормозил у подъезда нужного дома.
Пантелеймон Корнюшин был доволен сегодняшним днем. И не столько потому, что этот день был праздничным, юбилейным – как же, двадцатилетие Октябрьской революции, – а потому только, что день действительно выдался веселым и шумным, с радостным ожиданием чуда, как всегда бывает по праздникам.
Подхваченная неистовым вихрем начавшегося в квартире с раннего утра общего оживления, разбуженная гомоном детских голосов, даже поднялась со своего тюфяка в темной кладовке третью неделю лежачая Марья Ивановна. Приползла, еле переступая распухшими ногами, на кухню, тяжело опустилась на табурет, привалилась спиной к стене. Помощи от неё, конечно, никакой, но хоть посидит рядом, словом поддержит, подскажет что по организации стола.
Настоящей хозяйкой растет Иришка, старшая дочь. В неполные пятнадцать лет на неё после начала тяжёлой болезни матери легли все заботы по дому. И забот этих было предостаточно. Семейство большое: кроме неё, ещё двое меньших растут, десятилетний Ванятка, сорванец ещё тот, да четырехлетняя Катя-Катерина, племянница, дочка умершей недавно в деревне сестры Марьиной. Всех накормить, обстирать, умыть, квартиру убрать. Хоть и невелика квартира, две крохотные комнаты, кухня да прихожая, а грязи натопчут – на тракторе вывози. Самая большая грязь идёт, конечно, из комнаты хозяина, которая углом, дальняя…
Пантелеймон поднял голову, закашлялся надрывно, присел на скамеечку у дверей передохнуть. Все заснули, только в его комнате ещё теплится, дрожит огонек свечи. Надо осмотреть хозяйство, спланировать работу на завтра. Сегодняшний день пролетел в безделье, и пусть, пусть, – праздник в жизни тоже должен быть хотя б иногда, но завтра, шалишь, работа с раннего утра и до позднего вечера. Стамески хитрые, пилочки фигурные, буравчики разных размеров развешены на стене, все на виду, чтоб всегда под руками, чтоб не искать, когда понадобится тот или иной инструмент. Собрать инструменты необходимые было не просто. Какие на рынке прикупил, какие сосед с третьего этажа на заводе выточил да под полой вынес, головой рискуя. Помог от души, соседушка, ничего не скажешь.
Но, если честно, дело совсем дрянь. Пятый год пошел, как Пантелеймон оставил учительство по причине тяжелой грудной болезни. Как-то сразу вдруг пропали силы каждый день таскаться в школу, воевать с оболтусами, лицемерить с директором, бывшим красным командиром, героем Гражданской. Во всём видеть классовую борьбу учил директор. Но это ладно, работа есть работа, не до принципов тут, когда семья на шее висит тяжким грузом. Тут не только с красным командиром, с чертом рогатым согласишься, лишь бы все шло изо дня в день своим путем, чтобы деньги шли на кусок хлеба. Но прилепилась болезнь, невмоготу стало учительствовать, силы оставили совсем. Грудь заложило, кашель одолел. Полчаса не отступает, выворачивает всего наизнанку, до крови в слюне. Чем только не пробовал лечиться – лекарства, отвары трав, компрессы, горчичники – все бесполезно. Так и списали врачи по инвалидности да намекнули, что долго не протянешь, болезнь больно страшная. Пенсия копеечная, а жить как-то надо. Да и Марья в своей прачечной не намного больше получает за свой адский труд в пару и чаду.
И решил Пантелеймон, пока хоть какие силы остались, освоить профессию на дому, стать резчиком по дереву. Всё какой-никакой приработок будет, если дело успешно пойдёт. К столярному делу у него всегда душа лежала, с детства ещё, деревенского, голоногого. Обстругать палочку, вырезать ножиком из чурбачка рожицу забавную, кораблик ли стремительный… А как вплотную взялся, тут уж пошло – сам не ожидал. За большие предметы не брался – где материала столько возьмёшь, но уж по мелочи – развернулся от души. Полочку небольшую с резными завитушками, барельеф расписной – лошади, сани, луна ночная, другие поделки – что в голову придёт… Но, главное, куклы, деревянные забавные существа, вот где дело пошло по-настоящему! Каких только зверушек и сказочных человечков, расписанных яркими красками, не стояло на стеллажах в его комнате! Здесь и львенок с лохматой гривой волос, и слонёнок, игриво задравший хобот к небу, и страшненький Щелкунчик, и даже веселый Буратино! Была и Красная Шапочка, и Дюймовочка, и Маша с медведями…
И с продажей поделок все складывалось поначалу удачно. Сдавал игрушки в небольшую лавочку, которых всего-то несколько осталось в Москве, когда зажали нэпменов. Цену просил невысокую за свой детский товар, вот и расходились игрушки в неделю. Как живые получались у Пантелеймона игрушки, прямо сами в руки детям просятся.
Тогда и завелась в доме дополнительная копеечка. Всё бы нечего, да со здоровьем нелады. Болезнь медленно, но верно забирает его жизненную силу, подтачивает, как червяк – яблоко. Да и Марья плоха, обезножила совсем. Бросила работу и слегла окончательно. Иришка семилетку кое-как закончила, и то, когда уроки ей учить, если все дела по дому на ней. Тащит теперь на себе всю семью, но слова жалобного от неё не услышишь, как будто всё всегда у неё хорошо, как будто и не валится она с ног порой от усталости, закружившись по дому.
Скользнули тут по потолку сполохи света от фар, завизжали тормоза, затих оглушительный в ночной тиши треск работающего автомобильного двигателя. Пантелеймон грузно поднялся, опёрся рукой на массивный верстак, шагнул к своему лежаку, который находился тут же, в углу. Сам соорудил себе эти нары из бросовых досок, прямо рядом с рабочим местом, рядом со своим сказочным деревянным народцем, который всегда был первым свидетелем всех его горестей и нечастых радостей. Задул свечу и вытянулся на жестковатом своем лежбище.