Вещи, которые мы оставляем

Я написала эту историю ночью, при выключенном свете.

Не потому что боялась – потому что так лучше видно. Когда темно, остаётся только то, что светится само. Кости, например. Детские глаза. Родинка за ухом, похожая на муху.

Меня часто спрашивают: это правда было? Была ли та девочка? Был ли тот пьяница?

Я не знаю.

Я помню поле. Помню запах гнилых яблок со свалки. Помню, как ветер качает траву и как в этой траве кто-то стоит – маленький, белый, смотрит на меня.

Может, это была Элис. Может, просто свет.

Я не хотела писать книгу про то, как взрослый мужчина смотрит на ребёнка. Это опасно. Это пахнет тем, чем пахнуть не должно. Но я писала не про это. Я писала про взгляд, в котором нет того, что вы подумали. Есть голод – да. Но голод по другому. По чистоте. По тишине. По кому-то, кто скажет: «Ты плохой, но хороший», – и попадёт в самую точку.

Если вы ищете здесь грязь – вы её не найдёте. Если ищете свет – тоже.

Здесь только поле, девочка и мужчина с дрожащими руками. И кости. Много костей.

Читайте медленно. Здесь каждый позвонок – как бабочка. Если сжать – рассыплется.

Я увидел её в тот день, когда пиво кончилось, а солнце ещё не село.

Сидел на поваленном дереве у края поля, крутил в пальцах пустую банку и думал, идти в магазин или уже плевать. Три мили до дороги, ноги гудят, да и смысл? Всё равно к вечеру снова будет пусто.

А она ходила по полю.

Сначала я принял её за птицу. Что-то белое мелькало в высокой траве. Потом разглядел: платье. Длинное, в цветочек, грязное по подолу, великое на два, а то и три размера. И светлые волосы – почти белые, выгоревшие до соломы.

Она ходила и смотрела под ноги. Наклонялась, шарила руками в траве, что-то складывала в карман.

Я смотрел долго. Минут пять, наверное. Пивная банка хрустнула в кулаке – сам не заметил как.

– Что ищешь? – крикнул я.

Она не вздрогнула. Даже не обернулась сразу. Только голову чуть повернула, будто прислушиваясь, и продолжила ходить.

Я встал. Подошёл ближе. Метров за десять остановился.

– Эй. Я спросил.

Тогда она обернулась.

Лет восемь. Или десять. С такими детьми никогда не угадаешь – тощие, длинные, но лицо ещё совсем детское, круглое. Глаза голубые, почти прозрачные. Как стекло от бутылки, что валялась под деревом. В руках она держала что-то белое.

Лошадь, – сказала она.Что? Лошадь ищу. Тут весной лошадь сдохла, старая. Её закопали, а дожди размыли. – Она показала мне белую горсть. – Смотри.

Я подошёл. На ладони лежали мелкие кости. Фаланги пальцев. Лошадиных, судя по размеру. Белые, чистые, будто их выварили.

Красивые, – сказал я.

Она посмотрела на меня. Долго, изучающе. Взгляд не детский – спокойный, тяжёлый. Так смотрят старухи в очередях, когда оценивают, сколько в тебе ещё жизни. Или какого ты сорта личность.

Ты пьяница? – спросила она.

– С чего взяла?

– Пахнет. И руки дрожат. У моего дяди тоже дрожали, пока он не умер.

Я засмеялся. Вышло хрипло, больше на кашель похоже. Самому с себя не по себе стало

– Не умер я пока

– Это ты сейчас не умер. А вообще умрёшь. Все умрут.

Она сказала это до такой степени спокойно, что аж жутко и заманчиво, и сунула кости в карман. Карман оттопырился, платье перекосилось.

– Как звать? – спросил я.

–Элис. А тебя?

–Джеймс.

–Старый ты, Джеймс. – Она наклонила голову, разглядывая меня, как жука. – Сколько тебе?

–Сорок.

–А выглядишь на пятьдесят.

–Спасибо.

Не за что. – Она помолчала.

– А ещё кости есть? В других местах?

Я смотрел на неё. На светлые волосы, на грязные коленки в зелёнке от травы, на этот оттопыренный карман с мёртвой лошадью. Кошмар.

Есть, – сказал я. – Старое кладбище за лесом. Там земля осыпается, после дождей гроба видно. Кости наружу торчат.

– Врёшь.

– Не вру.

–А зачем тебе?

–Люблю смотреть, как люди находят красивое.

Она подумала. Кусала губу – нижнюю, пухлую, обветренную.

Ладно. Только быстро. Мама скоро проснётся, будет искать.

Мы пошли через поле к лесу. Я впереди, она сзади. Слышно было только, как хрустят ветки под её сандалиями и как я дышу. Дышал я тяжело.

Не от усталости.

В лесу было сыро и зелено. Май в этом году выдался холодный, листья распустились только на прошлой неделе, и под ногами хлюпала прошлогодняя гниль.

– Давно здесь живёшь? – спросила она.

– Не живу. Снимаю комнату у дороги.

А чего сюда приехал? Сюда люди редко приезжают новые

– Отдыхаю.

– От чего?

– От людей.

Она хмыкнула. Я обернулся. Она улыбалась – криво, одними уголками губ. Будто знала что-то, чего не знал я.

– Моя мама тоже от людей отдыхает, – сказала она. – Таблетки пьёт и спит до обеда. А иногда до вечера. А иногда до утра следующего дня.

– А ты?А я сама по себе. – Она развела руками. – Видишь? Никто не мешает.

Она подошла ближе, заглянула мне в лицо.

– Ты чего такой грустный?

–Я не грустный.

– Грустный! У тебя глаза как у той лошади, когда она умирала. Я видела. Она лежала и смотрела, а глаза уже мёртвые были, но всё равно смотрели.

Я отвернулся. Пошёл быстрее.

Не хочешь говорить – не надо, – сказала она. – Я и сама могу молчать. Я вообще всё могу сама.

Лес кончился. Мы вышли к кладбищу.

Старое кладбище было похоже на свалку, которую забыли убрать лет пятьдесят назад.

Покосившиеся кресты, заросли крапивы выше пояса, провалившиеся могилы. Кое-где из земли торчали куски памятников – мраморные ангелы без голов, гранитные плиты, ушедшие в землю по самые буквы.

И пахло. Не смертью – сыростью, прелыми листьями, чем-то сладковатым, как переспелые яблоки.

– Ничего себе, – сказала Элис. – А тут правда есть?

Я показал рукой. У дальней стены, где кладбище граничило с полем, земля действительно просела. Дожди размыли холмик, гроб прогнил, и из чёрной жирной земли торчало что-то белое.

Ребро. Или ключица. Трудно сказать с десяти шагов.

Элис не побежала. Подошла медленно, как к чему-то знакомому. Присела на корточки, разгребла землю палкой.

– Чей это?

– Не знаю. Давно умер.

Можно взять?

Я пожал плечами. Она поковырялась ещё. Вытащила маленькую косточку – сантиметра три, изогнутая, похожая на птичью.

– Это палец, – сказала она уверенно. – Ребёнка. Видишь, какой маленький?

Я подошёл ближе. Встал у неё за спиной, смотрел сверху. Она вертела кость в пальцах, разглядывала на свет.

– Чистая, – сказала она. – Как сахар.

И лизнула.

Кончиком языка, быстро, по-кошачьи. Провела по белой поверхности.

Я смотрел на её язык. Розовый, острый, живой.

– Никакого вкуса, – сказала она разочарованно. – А ты говорил, сладкая.

– Я такого не говорил. Ты сама придумала.

–Придумала. – Она улыбнулась. – Я люблю придумывать.

Она сунула кость в карман, к лошадиным фалангам. Встала, отряхнула коленки.

– А почему ты сюда пришёл? – спросила она вдруг. – Ну, вообще. В эту дыру. Тут же никто не живёт, только старики и пьяницы. Типа тебя.

– Я же сказал: отдыхаю.

– Не верю.

Она смотрела на меня в упор. Прозрачные глаза, выгоревшие брови, тонкая шея с родинкой за ухом – маленькой, тёмной, похожей на муху.

– Ладно, – сказал я. – Не веришь – не надо.

– А ты жениться хотел? – спросила она. – Или убить кого? Мужики сюда приезжают или жениться, или убивать. Ты не похож на жениха.

Я засмеялся. Горько, хрипло. Она даже не улыбнулась.

– Пошли, – сказал я. – Темнеет.

Мы пошли обратно через лес. Она молчала, я молчал. Только ветки хрустели.

У опушки она остановилась.

– Завтра придёшь? – спросила.

– Зачем?

– Кости покажу. Новые. Я тут ещё поищу.

–Ищи.

– Придёшь?

– Приду.

Она кивнула и побежала через поле. Платье развевалось, белое пятно мелькало в сумерках, пока не пропало за поворотом к посёлку.

Я постоял, покурил. Пошёл домой.

В комнате пахло сыростью и старым табаком. Я лёг на кровать, не раздеваясь, смотрел в потолок.

Родинка за ухом. Маленькая, тёмная, как муха.

Я заснул с мыслью о ней.

Она пришла через три дня.

Я сидел во дворе своего съёмного дома – старый вагончик, хозяин сдавал задешево, потому что никто не хотел жить в такой дыре. Пил виски из горла, смотрел, как солнце садится за поле.

Увидел её фигуру ещё издалека. Тощая, длинная, платье развевается на ветру. В руке что-то блестело.

– Привет, пьяница, – сказала она, подходя. – Я тебе гостинец принесла.

Протянула банку. Литр, закатана жестяной крышкой, этикетка отклеилась наполовину.

– Компот, – объяснила она. – Мама варила, пока не уснула. Я банку открыла, попробовала – кислый. Думаю, пьяницам кислое нравится. Им же всё равно, лишь бы горло мочить.

Я взял банку. Вишнёвый. Ягоды плавали в мутной жидкости, разбухшие, бесформенные.

– Спасибо.

– Не за что. – Она села на землю, поджала ноги, обхватила колени руками.

– Ты чего тут сидишь?

– Воздухом дышу.

– Врёшь. Ты пьёшь и смотришь в одну точку. Я за тобой из леса наблюдала. Ты час сидел и не двигался. Только пил.

Я отпил из горла. Виски обжёг горло.

– А ты чего наблюдаешь?

–Интересно! Ты странный.

Она вытащила из кармана что-то, завёрнутое в носовой платок. Развернула на коленях. Золотой зуб. И два позвонка – маленьких, аккуратных, как пуговицы от пальто.

– Смотри, – она поднесла зуб к губам, подула. Свиста не вышло, только воздух. – Думаешь, это ребёнок был?

– Не знаю. Может быть.

– Наверное, ребёнок..У взрослых зубы жёлтые, а этот белый. И золото. У детей золото не ставят. – Она задумалась. – Наверное, взрослый, но зубы чистил хорошо. Или умер молодым.

Я смотрел на неё. На светлые волосы, на грязные коленки, на этот золотой зуб в её ладони.

Чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое и тяжёлое. Не любовь. Не похоть. Что-то другое. Смесь жалости и голода. Хотелось смотреть на неё вечно. Хотелось, чтобы она исчезла.

– Элис.

– Что?

– Ты боишься чего-нибудь?

– Собак боюсь. – Она наморщила лоб, вспоминая. – И когда мама просыпается. Она злая, когда просыпается. Кидается всем, что под руку попадётся. Однажды табуреткой кинулась, чуть в меня не попала.

Я кивнул. Отпил компот. Кислый, приторный, с привкусом жести. Вишни разъезжались на языке.

– А ты? – спросила она. – Чего боишься?

–Себя,– сказал я.

–Как это?

Я молчал долго. Она ждала. Сидела на земле, смотрела своими прозрачными глазами, и ждала.

– Бывает, – сказал я наконец.– Просыпаешься ночью и не знаешь, что ты сделал, пока спал. Может, убил кого. Может, сам умер. Не помнишь.

– А ты убивал?

– Нет.

– А хотел?

– Хотел.

Она кивнула, будто это было самое обычное дело в мире.

–Я тоже иногда хочу, – сказала она. – Маму. Когда орёт. Но потом проходит. Она же не виновата, что больная.

Встала, отряхнула платье, спрятала кости.

– Пойду я. Завтра на кладбище пойду, новое место нашла. Там, говорят, старые могилы размыло, целые скелеты торчат. Придёшь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.