Книжный клуб ЦРУ

Некоторые предписания цензоров не укладывались даже в рамки извращенной партийной логики. Например, антология сказок братьев Гримм могла быть опубликована только одним издательством, но никак не другим[24], а книга о культивировании моркови могла быть уничтожена из-за упоминания в ней о том, что частники могут выращивать овощи вне коллективного хозяйства.

Польская культура оказалась в зоне особого внимания сталинских идеологов. Стремясь к полной советизации страны, Москва методично устраняла любые проявления польской идентичности[25]. Практически незамеченными оставались произведения авторов, которые писали на эту тему, как, например, стихи поэта Чеслава Милоша[26]. Кроме того, была запрещена любая информация, способная представить Советский Союз в неблагоприятном свете. Под запретом оказались даже косвенные упоминания о секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа 1939 года о разграничении советской и германской сфер влияния в Восточной Европе, или о депортации в Сибирь более миллиона поляков. Это была практически вся интеллектуальная элита страны, половина которой погибла в ссылке[27].

Возможно, одной из самых трагичных историй Польши стал Катынский расстрел – массовые казни польских граждан в 1940 году. В ходе этого преступления было убито 22 тысячи польских военнопленных, в основном офицеров, полицейских и представителей интеллигенции. Это оставило глубокую рану в национальном сознании поляков, несмотря на то что до настоящего времени вопрос о виновных является предметом научных и общественных дискуссий.

Из-за этих намеренно созданных пробелов польская история коммунистического периода стала напоминать описанную Куртом Воннегутом в романе «Матерь Тьма» «систему шестеренок с беспорядочно отпиленными зубьями». «Такой кривозубый мыслительный механизм, приводимый в движение стандартными или нестандартными внутренними побуждениями, вращается толчками, с диким бессмысленным скрежетом, как какие-то адские часы с кукушкой».

Средства массовой информации пострадали от цензуры гораздо больше, чем остальные сферы жизни общества. Зная, что определенные темы находятся под запретом, польские журналисты просто перестали их затрагивать. В результате в национальном диалоге полностью исчезли важные для общества вопросы. Важная информация и идеи словно проваливались в оруэлловское «гнездо памяти», а вместо них партия насаждала то, что Милош называл «логократией» – властью слов, не имеющей ничего общего с действительностью.

В этой системе язык искусственно искажался для продвижения марксистско-ленинского мышления и усиления коммунистической пропаганды – точь-в-точь как «новояз» в романе «1984» служил инструментом укрепления партийной идеологии. В созданной иллюзорной реальности Варшавский договор якобы защищал Польшу от вероятного нападения «ревизионистских» немецких неонацистов и «западных империалистов», хотя главная империалистическая угроза исходила с Востока[28].

Оруэлл, разумеется, включен в списки запрещенных авторов за разоблачение этих механизмов. Но когда его произведения все же попадали в Польшу, они пользовались необычайной популярностью даже среди членов партии. «1984» было «чрезвычайно трудно достать и еще опаснее хранить», – вспоминал Чеслав Милош после своего бегства на Запад в 1951 году:

«…этот роман был известен только избранным членам партии. Оруэлл восхищал их своим глубоким пониманием деталей, которые были им хорошо знакомы, и использованием сатиры в духе Свифта. Подобный стиль письма был запрещен Новой верой [коммунизмом], поскольку аллегория, будучи многозначной по своей природе, выходила за рамки предписаний соцреализма и требований цензуры. Больше всего читателей поражало то, что писатель, никогда не живший в России, смог так точно понять ее общество»[29].

В странах Восточного блока Оруэлл воспринимался чуть ли не как Кассандра тоталитарного коммунизма. Как вспоминала Зофия Райнбахер, эмигрантка, которая в юности занималась контрабандой книг в Польше: «Мы жили в мире Оруэлла. Все боялись друг друга. Обстоятельства были другими, но люди вели себя именно так. Все то, о чем писал Оруэлл, сбылось. Он действительно был гением».

Британский историк Тимоти Гартон-Эш, который много путешествовал по странам Восточной Европы, вспоминал: «В каждой соцстране местные жители демонстрировали мне свои потрепанные экземпляры “Скотного двора” или “1984” с одним и тем же вопросом: “Как он мог об этом знать?”»

Изучая книги и авторов, которых рекомендовала ему учительница, юный Хоецкий был особенно впечатлен их языком: авторы этих книг не были ограничены рамками логократии. В частности, статьи, которые он читал в журнале «Культура», открывали ему новую, альтернативную картину мира, где Запад не был явным врагом Польши, а Москва – ее безусловным союзником. Он все яснее осознавал, что существует целенаправленная политика, направленная на то, чтобы лишить поляков доступа к их собственной истории.

Вскоре после окончания школы его потрясла встреча с журналистом-диссидентом, который заявил, что борьба за независимость – долг каждого поляка. К концу 1960-х годов методы советского контроля стали менее грубыми, чем в сталинскую эпоху. Стотысячный контингент советских войск держался в тени, а по польскому телевидению изредка даже транслировали западные фильмы и передачи, в которых деликатно высмеивался социалистический быт. Но чем больше Хоецкий проводил времени с зачитанными до дыр книгами Оруэлла, Милоша и журналами «Культура», тем сильнее пробуждался в нем бунтарский дух сопротивления. Ему не хватало лишь пары политических кризисов, которые возникали в Польше с пугающей частотой.

1968 год, вошедший в историю как «Год революций», ознаменовался массовыми столкновениями между демонстрантами и правоохранительными структурами, вспыхнувшими по всему миру. Это было время, когда новое поколение, вдохновленное идеями контркультуры, бросило вызов существующему порядку. Если волнения в США были вызваны войной во Вьетнаме и расовой дискриминацией, в Чехословакии – протестами против авторитарного режима, а во Франции – последствиями войны в Алжире, то в Польше поводом для массовых выступлений стала цензура.

В январе власти запретили постановку в Национальном театре пьесы «Дзяды» (польск. Dziady, «деды») – классической драмы Адама Мицкевича, фигуры для польской культуры столь же значимой, как Шекспир для английской или Марк Твен для американской. В написанном 150 лет назад произведении партийное руководство якобы усмотрело антисоветские мотивы. Устроившие акцию протеста студенты Варшавского университета подверглись жесткому разгону со стороны Службы безопасности.

Мирослав Хоецкий, который в то время учился в Политехническом институте, принял участие в организации марша солидарности. Позже он вспоминал о том, как студентов встретил кордон бойцов спецподразделений в защитных касках, вооруженных дубинками и щитами. По его словам, участников марша безжалостно избили дубинками. После этих событий окончательно рассеялись последние иллюзии, которые он питал по поводу подлинного статуса Польши и ее самостоятельности по отношению к Москве.

Правящая партия, стремясь переключить общественное внимание с реальных причин недовольства, развернула кампанию по дискредитации еврейской общины. Хотя после войны евреев в Польше осталось не так уж много, десятки тысяч человек были вынуждены покинуть страну. Оставшиеся в Польше лидеры протеста подверглись преследованиям и были брошены в тюрьмы. Хоецкого арестовали и отчислили из Политеха, однако благодаря личным связям он смог восстановиться в институте уже в следующем году. В 1974 году он получил степень магистра и устроился на работу в Институт ядерных исследований, но спокойная карьера ученого продлилась недолго – очередной политический кризис вновь вовлек его в противостояние с режимом.

Июнь 1976 года стал моментом открытого противостояния: десятки тысяч рабочих вышли на забастовку после того, как правительство объявило о резком повышении цен на продукты питания, которые контролировались государством. Власти, верные своей тактике, ответили насилием. Против забастовщиков были брошены танки, вертолеты и печально известные милицейские формирования под названием ЗОМО[30]. В подготовку этих отрядов входило избиение дубинками ростовых резиновых манекенов под крики «Гестапо!», доносившиеся из громкоговорителей.

Результатом этих трагических событий стали человеческие жертвы, сотни раненых и массовые увольнения участников протеста. Хоецкий не остался в стороне и решил помочь пострадавшим и их семьям. «Это был вопрос морального выбора, – объяснил он позже. – Людей избивали за то, во что верил и я». В итоге Мирослав стал вхож в круг варшавской интеллигенции, которая начала поддерживать забастовщиков продуктами, деньгами, медицинской и юридической помощью. Так возник Комитет защиты рабочих, более известный под польской аббревиатурой КОР (Komitet Obrony Robotników, KOR).

Наиболее трагические события развернулись в Радоме – городе сталелитейщиков, расположенном в сотне километров к югу от Варшавы. Здесь бойцы ЗОМО пустили в ход обмотанные колючей проволокой резиновые дубинки длиной 75 сантиметров, которыми методично избивали всех, кто попадался под руку.

Самые жестокие издевательства происходили в отделениях милиции: протестующих приковывали к батареям, после чего пьяные милиционеры избивали их до потери сознания. Один из пострадавших рассказывал, что его били пять дней подряд; другой вспоминал, как очнулся после избиения со сломанным носом и выбитыми зубами; третий стал свидетелем избиения беременной женщины. Силовики развлекались тем, что заставляли задержанных проходить по «тропе здоровья» – сорокаметровому коридору между двумя рядами милиционеров, которые соревновались между собой в том, кто нанесет арестантам больше повреждений дубинкой, кулаками или ботинками.

Хоецкий, координировавший деятельность KOR в Радоме, быстро стал одной из главных мишеней для псов режима. Многократные аресты, унижения и побои стали частью его жизни. Однако, как бы ни свирепствовали милиционеры, он черпал силы из воспоминаний о том, через что прошло поколение его родителей. «Я считал, что, если меня всего лишь избивают, а не пытают – значит, мне еще повезло», – вспоминал он впоследствии.

События 1976 года кардинально изменили мировоззрение группы молодых интеллектуалов – из вчерашних студентов они превратились в непримиримых активистов оппозиции. Вскоре молодые люди поняли, что им нужна своя независимая пресса. Все официальные СМИ полностью контролировало Главное управление по делам печати, однако активисты нашли способ обойти цензуру. Первые подпольные издания представляли собой листовки, напечатанные на пишущих машинках группой единомышленников. Здесь действовал принцип «снежного кома»: каждый, кто получал листовку KOR, должен был сделать ее копию и распространить оба экземпляра. Такая диссидентская «пирамида» позволяла создать разветвленную сеть распространителей, но работала она медленно и неэффективно.

В начале 1977 года Хоецкий раздобыл гектограф – аппарат для трафаретной печати, похожий на устройства, которые широко использовались в западных учебных заведениях для тиражирования методических материалов. Организовав подпольную типографию на квартире одного из соратников, активисты смогли за один присест напечатать почти пятьсот экземпляров небольшой брошюры.

Весной того же года Хоецкий уехал из Радома и полностью сосредоточился на издательской деятельности. Хотя он не был единственным пионером, стоявшим у истоков нелегальной печати, созданное им «Независимое издательство NOWa» стало крупнейшим и самым влиятельным проектом польского самиздата.

Миссия NOWa (произносится как нов-а) заключалась в том, чтобы «вытащить общество из состояния апатии, в которое его загнало всепроникающее присутствие Коммунистической партии и ее монополия на власть». Хоецкий собрал вокруг себя целую команду печатников, поставщиков и распространителей, а редакционную коллегию возглавил его школьный товарищ из варшавской средней школы № 7 – Адам Михник. Печатали как могли: иногда выпускали печатные издания в нескольких нелегальных типографиях, существовавших в Польше. В других случаях удавалось привлечь к работе сотрудников государственных типографий или даже тех, кто сотрудничал с ними за границей.

Подпольные издательства сталкивались с колоссальными трудностями, поскольку им приходилось противостоять огромным ресурсам могущественного полицейского государства. Их оборудование и материалы регулярно конфисковывали, а печатников арестовывали и избивали. Однако Хоецкий обладал незаурядным даром конспирации, и каким-то чудом NOWa продолжала работать. Он стал настоящим народным героем, которого поляки чествовали за его, казалось бы, невероятные достижения. Как выразился один польский эмигрант: «В стране, которая была так плотно и герметично закрыта от мира, оказывается, что кто-то все еще печатает книги, и каждый экземпляр читабелен. Это невероятно! Абсолютный феномен. Как ему удалось это сделать?»

Примечания