- -
- 100%
- +
Под эти звуки рождается сознание Дани, светлеет ее разум. Доступны теперь ей слова: «Умерла твоя мама! Схоронили мы ее. Одна ты! Одна бедная, бедная сиротка!»
Нина чувствует, как дрожит у нее под руками худенькое тело, как трепещут плечики Дани. И вдруг стон горя и муки потрясает низкие своды Джаваховского гнезда:
– Где ты, моя мама? Мама! Мама!
И судорожно, мучительно рыдает Даня в объятиях княжны.
– Девочки, Люда! Идите сюда! Скорее! – кричит Нина.
Комната наполняется. Постель Дани окружают взволнованные лица.
– Она спасена! – говорит Нина, по-прежнему сжимая в объятиях плачущую Даню.
– В этом не могло быть сомнения, раз ты, «друг», взялась за это, – раздается за ее плечами.
– Кто это? Сандро?
Ну, конечно, он! Его глаза, полные обожания и преданности, подняты на Нину. Сандро любит больше жизни свою воспитательницу и вторую мать. Селим выходит вперед.
– Друг, – говорит он тихо, – она тоже будет наша? Дитя нашего гнезда, да?
Нина молча кивает головою.
– Нашей сестрою она будет! – вырывается у кроткой Гемы.
Нина улыбается ей.
– Добрая малютка! Такая чуткая в ее двенадцать лет!
Маруся Хоменко осторожно приближается к постели.
Тихонько кладет руку на белокурую головку, наклоняется губами к уху Дани и шепчет:
– Бедняжка, милая! Не плачь! Не плачь! Ты будешь с нами. Ты будешь нашей! Мы все сироты. И все счастливы с «другом» и тетей Людой. И все мы будем любить тебя! Да! Будем любить тебя, наша Даня!
* * *В семь часов старый, но крепкий, как дуб, Михако в военном расстегнутом казакине подходит к столетней чинаре с подвешенным к ней гонгом и ударяет в него семь раз. Это значит: «Уже утро. Пробуждайтесь все в старом гнезде Джаваха!»
На половине девочек начинается суетня.
Они все спят в просторной комнате, все четверо: Селтонет, Маруся, Гема и Даня. Подле них комната тети Люды. Немного дальше – круглая, несколько мрачная, с выступом на кровлю, горница «друга».
На противоположном конце дома находится спальня мальчиков: Сандро, Селима и Валентина. Они спят здесь под надзором старого дядьки Михако. В доме есть еще кунацкая, столовая, рабочая горница и кухня, есть две комнаты для прислуги: одна для стряпухи Маро, а брат Маро, Аршак, молодой конюх, кучер и садовник Павле помещаются в другой.
Вокруг дома – крытая галерея. Кровля горской сакли, плоская терраса, обнесенная парапетом со всех сторон. Здесь на солнце сушатся дыни, персики, виноградные лозы и розовые лепестки для щербета. А вечером, когда багровое солнце прячется за горами, здесь собираются все обитатели гнезда полюбоваться закатом и горами.
Отсюда виден весь Гори, и его церкви, и мечети, его здания европейского и азиатского образца, с базаром, кривыми улицами и торговым кварталом армян.
Отсюда видна и широкая панорама гор. Синие, туманные, они кажутся полными веянья какой-то далекой могучей сказки, сказки о скованном богатыре Эльбрусе, который, потрясая цепями, приводит в движение моря и сушу.
Сад дает прохладу. В нем растут столетние каштаны, чинары и тополя. Ореховые кусты и розы сплетаются, как братья. О, этот запах медвяный восточных, мистических цветов! Какое сильное впечатление производит он на всех, попадающих сюда!
Даже бывший денщик старого князя, Михако, щуря от ярких лучей свои старые, но еще зоркие глаза, не может не улыбнуться ароматной цветочной ласке. Он улыбается, крестится, сняв древнюю свою казачью папаху, видавшую не один кавказский поход, и еще раз ударяет в гонг:
– Пора, милые, просыпайтесь!
С виду сонная, но очень деятельная Маро подает ключевую воду для мытья – огромный глиняный кувшин, полный студеной влаги.
Первой встает Гема. Пока Маруся еще нежится в постели, она пробирается к Дане, карабкается к ней на кровать и будит ее легким поцелуем.
– Вставай, моя роза, вставай.
Глаза Дани раскрываются.
– Вставай, нынче особый день!
– Почему?
– Разве ты не знаешь?
– Вот дурочка! Болтает с утра. Не дает спать, – ворчит Маруся Хоменко.
Она выглядит презабавной: растрепанная, румяная, с заспанным лицом. Гема улыбается.
– Завтра, цветик, праздник «друга» нашего – день рождения – и все мы кое-что приготовили для нее. Будет парадный обед, а ночью бал. Нынче после занятий, пока «друг» поедет за покупками в город, мы украсим гирляндами весь дом! Ах, как будет весело завтра, солнышко мое, мое счастье! Мальчики станут джигитовать и гости тоже. Потом будут плясать до утра, палить из ружей и жечь цветные огни.
– Бенгальские, – поправляет Маруся, снова высунув из-под одеяла кончик вздернутого носа.
– Все равно, – соглашается Гема. – Я хуже знаю по-русски, чем вы. Не все ли равно, как их называют? Приедут из гор Гуль-Гуль и Керим, а из полка князь Андро.
– Князь Андро? Кто это?
– Ты увидишь, узнаешь потом. Пока скажу тебе: князь Андрей, Андро-орел. Керим еще больший орел, только у него срезаны крылья.
– Ты говоришь загадками, Гема.
– Полно, цветочек. Я говорю, как умею. И как умею люблю тебя, Данечка-джан!
Глаза Гемы, темные, карие, с пушистыми ресницами, загнутыми кверху, – поэма. Что для ее брата Сандро «друг», то для нее, сестры его Гемы, – Даня. Бледная, синеглазая, талантливая Даня, три недели назад потерявшая мать, как бы приросла к сердечку Гемы.
Новый удар гонга прерывает болтовню восторженной девочки. Появляется тетя Люда в своем обычном темном платье, с ниточкой ровного пробора в черных, с проседью, волосах.
– Как? Девочки, вы еще не готовы? А где Селтонет? – спрашивает она, заметив, что постель Селтонет пуста. – Где Селтонет, Маро?
– Не знаю, госпожа. Должно быть, побежала за дикими азалиями в горы. Наверное, выпрыгнула в окно. Дверь заперта.
– Безумная девочка! Нет сладу с ней. Она опоздает на урок. Сейчас приходит мулла. Это его часы.
– Он займется пока с Селимом, тетя Люда. А Селтонет подоспеет как раз. Только бы не узнала «друг»: «другу» нельзя сердиться в такие дни. Не правда ли, тетя?
И личико Гемы принимает молящее выражение.
В восемь часов христианские члены гнезда собираются в часовне. Она построена в углу сада усадьбы в память князя Георгия Джаваха, названного отца тети Люды и «друга». С мусульманами, Селимом и Селтонет, молится приходящий для занятий из соседней мечети мулла.
В часовне сама Люда читает молитвы, хор детей поет, и затем все идут в кунацкую на ранний завтрак. В девять – уроки. Тетя Люда и Нина занимаются с детьми всем, что проходят в средне-учебных заведениях. Нина сама преподает мальчикам математику и латынь. Специально ради этого она прошла то и другое в последние два года. Все дети приблизительно одного возраста, от двенадцати до пятнадцати лет.
Мальчики готовятся в гимназию. Только Селим хочет быть военным. С ним отдельно занимается казачий есаул, князь Андрей Кашидзе. Он же учит одинаково мальчиков и девочек стрельбе и верховой езде. Нина готовит Тему и Марусю в средние классы тифлисского института. Судьба дальнейших занятий Селтонет еще не решена. Трудно запереть в четырех стенах вольную кабардинку.
После двух часов едут в горы верхом. Иногда состязаются в скачках в красивых карталинских низинах.
Кроме Вороного, красавца кабардинского коня, еще дюжина других коней стоит на конюшне.
Нина требует от своих питомцев, мальчиков и девочек – безразлично, сидеть в седле, как в кресле, стрелять без промаха, править и грести на лодке во всякую погоду. Она сама с помощью князя Андрея, Михако и Аршака выучила их этому. Когда Кура бушует и ропщет, она берет свой катер, надежный, как библейский Ноев ковчег, и едет туда, где нужна ее помощь. Случится где пожар – она немедля спешит с помощью. Ее мальчики, Селим, Сандро и Валентин, она сама, Аршак и Павле всегда первые там, где опасность грозит людям.
Дане трудно свыкнуться с новой для нее обстановкой.
Когда первые приступы горя стихли, Нина указала Дане, что надо делать, как учиться и чем заниматься в Джаваховском гнезде.
Даня стала отдельно от других брать уроки у Людмилы Александровны Влассовской. Ей это было тяжело, непривычно. Разве она думала когда-нибудь о систематических уроках в пятнадцать лет? Успех, слава, бродячая жизнь артистки, – вот что наполняло до сих пор ее всю, а теперь… Иногда, забывшись, Даня вспыхивала, бросала перо, книгу.
– Я не хочу и не могу учиться! Я не могу быть как все! Оставьте меня! Я не создана для жизни трудовой пчелы, – срывается с ее губ. – Я не хочу такой жизни. Да мне ее и не надо. Я талантливая и не пропаду и без этого вашего ученья. Я буду артисткой!
– Увы! Бродячей арфисткой ты будешь, дитя мое, но не артисткой, нет, – улыбаясь, отвечает тетя Люда. – Пока ты еще дитя, твои импровизированные песенки дадут тебе успех и удовлетворение. Но когда станешь постарше – они уже не будут интересовать людей. Толпа требует школы от артистки. А школы у тебя нет. И чтобы поступить в консерваторию, даже в музыкальные классы, необходимо образование. Только грамотный человек может войти в этот храм.
Голос тети Люды кроткий и тихий. Веет от него искренностью и участием. Но Даня волнуется, едва слушая его. Нет! Нет! Она не понимает ее. Она не может ее понять. Ах, Боже мой! Никто ее здесь не понимает. Она не как все. Спадут чары! И она покажет, покажет им! И зачем умерла мама? Зачем? Зачем? Из синих глаз падают скупые слезы.
* * *– Где ты была утром, Селтонет?
Сандро спрашивает это таким же тоном, каким спрашивал бы сам «друг» провинившуюся дикарку.
И черные глаза его строги, почти суровы.
Селим, с туго перетянутой талией, со съехавшей на бритой голове папахой, выступает вперед.
– Какое тебе дело, где она была?! Хотя бы в подземной сакле у самого шайтана. Не смей обижать девушку! – отвечает ему Селим.
Сандро пожимает плечами.
– Ты с ума сошел, Селим. «Друг» приказал мне, как старшему, заботиться о всех вас. Тетя Люда беспокоилась все утро. Селтонет опоздала на Урок муллы.
– Ха-ха-ха! Пусть Сандро наденет черную юбку «друга». Пусть заплетет свои кудри в две косы. Пусть сорвет кинжал, пояс и газыри со своего бешмета. Пусть девчонкой сделается Сандро, чтобы каждая баба-осетинка могла тыкать в него пальцем и кричать: вот так джигит!
Селтонет, говоря это, хохочет. Даже Маро, приготовляя у себя в кухне на завтрак любимый детьми бараний шашлык, вздрагивает и говорит сварливо:
– Ну вот, разошлась снова, дикая коза. Опять вселились в девчонку злые духи. И чего это княжна-джан не ушлет куда-нибудь подальше эту дикарку Селтонет. Всех ребят испортит. В одной только разбойничьей Кабарде рождаются такие дети.
Маро права.
Глаза у Селтонет – злые, как у рассерженной кошки, ноздри раздуты. Несмотря на тонкость линий, лицо ее не симпатично, хотя и красиво настоящей восточной красотой.
Она все еще злобно смеется, глядя в самые зрачки Сандро.
– Снимай бешмет, надевай юбку, и хорошая баба будешь! Верно тебе говорю.
Сандро вспыхивает. Горячая кровь его родины бьет в виски.
– Но-но, потише, Селтонет! Полегче!
– Что? Ты никак грозишь? Нет у нас такого адата в Кабарде, чтобы обижать женщин, – вступается Селим, сдвинув на лоб папаху.
– Ты хочешь ссориться, Селим? – спокойно осведомляется Сандро. – Ты забыл, что велит нам постоянно «друг» – жить в мире и согласии между собой?
– Ссору кабардинца с грузином может решить только кинжал, и никакой «друг» не будет тому помехой! – вызывающе бросает мальчик-татарин.
– Эге, приятель! Да у тебя на плечах, я вижу, вместо головы пустая тыква, если ты хочешь драться, когда это строго запрещает «друг».
Это говорит Валентин. Лицо его серьезно, почти строго.
В этих спокойных, смышленых чертах навеки застыло что-то ясное, раз и навсегда понятное. Но глаза Валентина полны затаенного смеха.
– Тебя никто не спрашивает, убирайся к шайтану! – сердито выкрикивает Селим.
– Охотно, если ты пойдешь туда со мною, чтобы показать мне дорогу.
Лицо Валентина невозмутимо-спокойное.
– Ой, молчи, баранья голова! – говорит Селим.
И в одну минуту весь загорается, как порох.
– Не боишься, что забодаю тебя. Ведь бараньи головы украшены рогами, миленький. Правду тебе говорю, – смеясь, роняет Валентин.
– Ах, ты! Не будь я Селим-Али, сын Ахверды-Али из нижней Кабарды, если я…
Селим подскакивает к Валентину.
– Мальчики! Не деритесь! Во имя «друга»! Вы помните завет и ее, и тети Люды: мы должны быть, как братья и сестры – все!
Гема, с полными слез глазами, с мольбою протягивает руки вперед.
– Женщина, молчи! Твое место не там, где сражаются джигиты!
Красный, как пион, Селим, оттолкнув девочку, с поднятыми кулаками кидается на Валентина. Но между ними уже Сандро.
– Ни с места!
Сильными руками обхватывает он молоденького татарина поперек тонкого стана и откидывает назад.
– И ты тоже, Валь! И тебе не стыдно? Так-то вы любите «друга»? Драчуны!
Сандро – весь гроза. Густой румянец кроет его смуглые щеки.
Валентин пожимает плечами.
– Я-то при чем? Чем я виноват, что у татарина пустая тыква вместо башки!
– Опять!
Сандро делает угрожающий жест по направлению Селима, который готов драться до потери сил. В четырнадцать лет он еще совершенный ребенок, непосредственный, не умеющий владеть собою ни на йоту, хотя и мечтает днем и ночью быть джигитом-саибом (офицером).
Селтонет стоит в стороне. Она больше всего любит ссоры и драки, бурю и суету.
«И чего мешается Сандро! Кто его просит! Аллах ведает, как бывает сладко, когда подерутся мальчики, – проносятся мысли в ее голове. – Подерутся из-за нее. Селим – ее верный пес и настоящий джигит по натуре. Удалой, не боится ничего, ее слушает во всем, как ребенок. Немудрено: она старше и умнее его и это верно, как луна всходит ночью, а солнце утром! Он бы и сейчас лихо отдул долговязого Вальку, выколотил бы пыль из его бешмета, а этот Сандро всегда помехой всему».
Внезапно обрывается мысль.
Сандро стоит перед нею.
– Селтонет! – говорит он. – Селтонет, еще раз спрашиваю тебя, где ты была сегодня утром, где? Ты должна мне это сказать, понимаешь, должна!
Селтонет вырывается.
Но черные глаза точно впиваются ей прямо в душу. А сильная рука Сандро сжимает ее пальцы.
Селим не может прийти к ней на помощь. Селим много слабее Сандро, который силен, как молодой барс.
И зачем только «друг» поручил ему приглядывать за ними! Или они дети, что ли? Слава Аллаху, выросла она, Селтонет!
Бессильная злость закипает в груди девочки. Ненавистен ей Сандро и все они, особенно насмешник Валька и та синеглазая кукла, из-за которой ей влетело от «друга» и других в первый же день приезда!
И чтобы удивить их всех, испугать и озадачить, Селтонет швыряет в самое лицо Сандро злые, но правдивые слова:
– Была у зеленой сакли. Слушала под дверьми, как «она» там царапалась и выла. Слушала, да! Час битый ждала. И еще пойду! И еще увижу! И шайтан вас всех возьми! Нет цепей для рук и ног Селтонет. Нет цепей! Да!
– Как?! У зеленой сакли?! – восклицает Сандро. Ужасом полно это восклицание.
Бледнеют молодые лица.
Даже Валентину изменяет его обычное спокойствие, и он отступает назад.
Гема судорожно вздрагивает, повалившись на дерн.
У Маруси Хоменко лицо – сплошной ужас.
Селим широко раскрыл глаза и рот.
Только Даня спокойно смотрит на всех.
– Что это за зеленая сакля? – спрашивает она. – Скажите мне!
И в тот же миг чувствует, как маленькая ручонка ложится ей на губы. В двух вершках от нее личико Гемы. Она шепчет чуть слышно:
– Молчи, цветик, молчи. О зеленой сакле «друг» не позволяет говорить.
* * *– Пора выходить!
Даня стоит в сторонке. Ее черное платье, с нашитыми на нем креповыми полосами, так мало подходит к сегодняшней праздничной обстановке.
Гема и Маруся в белых легких вечерних костюмах, смесь воздушного тюля и лент, у Селтонет белый суконный бешмет и широкие канаусовые голубые шальвары; красивые звенящие ожерелья на ее смуглой шее; у тети Люды парадное серое шелковое платье. А она, Даня, олицетворение сиротства в этот день!
Чуткая Гема лучше всех понимает подругу. Она ластится к ней, как кошечка, и шепчет то и дело:
– Не печалься, моя роза, улыбнись. За столом ты сядешь между мною и Марусей, и мы не позволим тебе скучать. Правду, Маруся, говорит Гема?
Молоденькая казачка вскидывает свой задорный носик.
– А то как же! Неужто позволим! Ха-ха…
– Что у тебя за манеры, Марусенок? Ну, кто же так дергает носом? – говорит подошедшая Люда.
– Ах, тетя, милая! Ну, чем же я виновата, если мой нос не сводит глаз с Горийской колокольни? Мой нос – тяжелое бремя для меня! Но ничего не поделаешь – переменить нельзя! Тетя Люда! Это выше моих сил!
– Глупенькая! Конечно!
Маруся всегда такая с тех пор, как здесь поселилась. Всегда веселая, резвая хохотушка. Живет, как птичка, беспечная и радостная.
Удар гонга прерывает эту сцену.
– Идем, дети, идем! Даня, бедняжка моя! Тебе очень тяжко?
Голос Люды, упавший до шепота, проникает в самую душу Дани Лариной.
За эти три недели Даня успела привыкнуть к Людмиле Александровне больше, нежели к другим. К «другу» она далеко не привыкла. Суровая Нина Бек-Израил, хозяйка Джаваховского гнезда, «друг», как ее здесь все зовут, не обладает такой кроткой, подкупающей, нежной душой. В ней сила, могучая, мощная мужская сила, рыцарски благородная, но чуждая сентиментальности, чуждая терпимости к чужим, особенно к Даниным, слабостям.
Княжна Нина рождена, чтобы повелевать. Да же не умеет покоряться и смущается ее глазами, зоркими и всевидящими, как у горной орлицы, ее советами учиться – советами, похожими на приказанье. При этом Нина вовсе не считает Даню особенной, отмеченной талантом. Люда куда ласковее и нежнее, мягче Нины.
На вопрос Люды Даня отвечает, забыв свое обычное недовольство судьбой:
– Да, тетя Люда, я вспоминаю маму. Мне тяжело.
– Что делать, крошка! Этот праздник нельзя отменить. Покойным князем Георгием Джаваха был отмечен этот день, и мы с Ниной не имеем права вычеркивать его, детка, – и Люда протягивает руку девочке.
Машинально Даня принимает ее. Все пятеро идут в кунацкую, где уже собрались гости, приехавшие на праздник Нины Бек-Израил.
– При виде этих прекрасных горийских звезд меркнет скромно месяц Востока!
С уст молодого еще красавца-джигита срывается этот возглас.
И взгляды присутствующих обращаются на дверь. Четыре молоденькие девушки, из которых старшей, Селтонет, только шестнадцать лет, невольно останавливаются на пороге. Глаза разбегаются от всей этой пестрой, нарядной толпы.
О, сколько здесь гостей! Здесь и «европейские», и «азиатские» гости, как их называет Валентин.
Все интеллигентные жители Гори с женами и детьми, офицеры ближайших полков с их семьями, холостая молодежь, барышни и не то татары, не то грузины в национальных костюмах, каких еще не встречала до сих пор Даня.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Двадцать копеек.
2
Помилуй Бог.
3
Разбоем.
4
Татарское приветствие.
5
Заезжий дом.
6
Туман – десять рублей.
7
Джаным – душа, душенька (ласкательное).
8
Господин.
9
Более подробно история всех этих лиц рассказана в повестях Л.А. Чарской: «Павловские затворницы», «Княжна Джаваха», «Выпускница» и «Горянка».