Генеральская дочка
- -
- 100%
- +
– Mesdemoiselles! – произнесла торжественнее, чем когда-либо, madame Sept. – Сегодня вам представляется случай с честью вынести испытание и поддержать честь нашего пансиона. Помните, что вы, как питомицы его, должны строго отличаться своими манерами, грацией и изяществом от того общества, с которым вам придется встретиться на балу сегодня. Будьте же как можно внимательнее к себе, mesdemoiselles, следите за собою и помните, что тысячи глаз будут устремлены на вас с целью подметить какое-нибудь упущение, какой-нибудь недостаток. Люди часто бывают злыми из зависти. Имейте это в виду. Ну, а теперь едем! II est temps![21]
– Слава богу! Кончила! – непроизвольно вырвалось из груди Мурочки, обожавшей шум и веселье танцевальных вечеров, где можно было двигаться, прыгать, смеяться. – Можно ехать, наконец!
И зазвенев всеми бубенчиками своего пестрого гремучего костюма и мелькнув короткой, яркой, полосатой юбкой, она первая бросилась вперед. Но пока размещались на пяти чухонских пролетках-таратайках, прошло немало времени. Ради усовершенствования хорошего тона madame Sept строго следила за каждой садившейся в «экипаж» воспитанницей пансиона. У нее создалась целая наука не только, как принимать гостей, сидеть за столом, поддерживать беседу, вести себя на прогулке, но и как ездить в вагоне, плыть в лодке, играть в крокет и теннис и кататься в экипажах, хотя бы последний был простой финской трясучкой. И сейчас, не сообразуясь с местом и временем, она, верная себе, муштровала девиц:
– М-lle Sophie, как вы заносите ногу на приступку? Oh, Dieu! Разве может быть у барышни такой шаг? Он впору какому-нибудь лодочнику, а не девице хорошего тона. M-lle Annette, зачем вы так пыхтите, когда усаживаетесь в экипаж? M-lle Barbe! He надо так прыгать… Для благовоспитанной барышни это не годится. M-lle Catrine, боже мой, вы отдавили мне ногу. Какая непростительная неловкость!.. M-lle Кирилова? Ou-etes vous, done?[22]
– Я здесь! – отзывается с самой дальней таратайки веселый голосок Муры, и все ее бубенчики звенят, как звонкий ручеек весной.
– M-lle Кирилова! Вы едете со мной!
О, какое грустное разочарование для бедной Муры! Она только что устроилась в одной пролетке с милой Досей, приготовилась как следует поболтать, посмеяться во время дороги, и вот…
С вытянувшимся личиком направляется она к знакомой фигуре, маячившей на дороге при свете ближнего фонаря.
– Je suis ici![23] – говорит она унылым тоном, и самые бубенчики теперь звучат как будто уже тише и печальней. Это «je suis ici» так и остается единственною фразою, произнесенною ею за всю дорогу до курзала.
Мура молчит, точно в рот воды набрала, предоставляя madame Sept говорить и читать ей нотации.
Наконец-то, приехали! Какая радость!
– «Семерки» идут! «Семерки» здесь, господа! – проносится громкий шепот по всему курзалу, когда пансион madame Sept, с его почтенной директрисой на авангарде и с кроткой Эми, уныло замыкающей шествие, попарно является в зале. Сами пансионерки отлично знают свое прозвище «семерок», данное им окрестными дачниками, и улыбаются каждый раз, услышав его. Зато madame Sept заметно злится.
– Какая невоспитанность! – шипит она, бросая вокруг себя молниеносные взгляды. И внезапно меняется в лице при виде Мурочки, успевшей умчаться на середину зала с высоким рыбаком-неаполитанцем. Как? Броситься, очертя голову, с первым попавшимся кавалером в танцы, когда она, madame Sept, кажется, весьма понятно запретила танцевать всем своим пансионеркам с незнакомыми людьми? Ведь, чего доброго, эти незнакомцы могут оказаться простыми рабочими, неинтеллигентными приказчиками, лакеями, наконец! И она уже не спускает глаз с улетающей от нее все дальше и дальше в вихре вальса парочки.
– Уж эта несносная «солдатка»! Ей весело. Глаза блестят. Смуглое лицо так «вульгарно» сияет. Сейчас видно плебейку. Ужас, а не барышня! – возмущается madame Sept, негодуя и сердясь.
* * *А Муре действительно весело. Личико ее оживленно. Улыбка не сходит с губ. И звонко, заливчато смеются бубенчики на ее костюме.
– Милое Безумие, – говорит ей ее кавалер, неаполитанский рыбак, и смеющимися глазами смотрит на Муру, кружась с нею под звуки мелодичного вальса, – как вам должно быть скучно в вашем несносном пансионе? Да?
– А почему вы знаете, что он несносный? – смеется Мура.
– Да разве вместилище хорошего тона может быть иным? – отвечает рыбак.
– Ха-ха-ха! Вместилище хорошего тона, хорошо сказано! Вы правы, у нас царит зеленая скука и, если бы не моя милая Досичка…
– Кто?
– Богиня весны… Вон она танцует с высоким монахом. Вы видите ее?.. Не правда ли, она красавица, эта очаровательная Весна? – и Мура с восторгом смотрит на приближающуюся к ней подругу.
Она действительно хороша и эффектна, эта высокая, стройная девушка в длинной голубой тунике, с молочно-белым шарфом, развевающимся волнами, наподобие весеннего облачка, за плечами, и с венком ландышей на золотистых волосах.
Неаполитанец-рыбак внимательно смотрит на рыженькую Весну, потом переводит глаза на свою даму.
– О, я знаю еще более интересное личико! – улыбаясь, говорит он.
– Неправда, неправда, – кричит в забывчивости Мура, – разве есть кто-нибудь лучше ее? Никто! Никто! Что я в сравнении с нею? Нос картофелиной, губы, как у негра, рот до ушей, – «интересное личико», нечего сказать, – и она возмущенно звонит всеми бубенчиками.
Высокий неаполитанец, как оказывается, молодой морской офицер, Мирский, попавший на этот вечер случайно, как он поясняет Муре. Он только недавно приехал из плавания, объехал полмира. Был на Яве, Целебесе, Брамапутре. Их два брата в семье. Вон тот красивый демон, что танцует с хорошенькой феей, – это его брат, горный инженер. Фея ночи – Иза Пель – как раз сталкивается с ними в эту минуту.
Мура звонко хохочет.
– M-lle Иза, милая m-lle Иза? Вам весело? Да?
Красивая еврейка поднимает на нее черные глаза.
– А вам, детка?
Вслед за Досей весь пансион называет так Муру. Нет ничего удивительного в этом. Она моложе их всех здесь и кажется, несмотря на свои шестнадцать лет, настоящим ребенком. И потому ее шалости и проказы не возмущают девиц.
– Ужасно! Ужасно весело, Иза. У меня такой интересный кавалер! Умный, разговорчивый, милый! Он объехал полмира и был даже на Брамапутре и Целебесе, – говорит, нимало не смущаясь, Мурочка по-французски, совершенно упуская из вида, что ее кавалер лучше, чем кто-либо другой, может знать этот язык. Так оно и выходит на самом деле.
– Благодарю за лестное мнение, – насмешливо раскланивается он перед своей юной дамой.
– Ха-ха-ха! Вы поняли? А я и забыла совсем, что вы тоже можете говорить по-французски, – весело расхохоталась Мура.
Должно быть, этого не следовало говорить, потому что на лице незаметно подкравшейся к ним madame Sept выразилось самое неподдельное отчаяние.
– Venez ici, m-lle Kiriloff! Vous etes insupportable![24] – шипит она по адресу Муры.
Все оживление сразу слетает со смуглого и ярким румянцем разгоревшегося личика, и с убитым видом Мура подходит выслушивать нотации о хорошем тоне. Когда она возвращается снова к своему кавалеру, героически выжидавшему в стороне конца нравоучения, неаполитанский рыбак говорит ей весело, желая подбодрить свою приунывшую даму:
– Как ни строга ваша почтенная директриса, как ни несправедлива она к вам – такому славному маленькому человечку, тем не менее я должен благословить ее.
– За что? – и глаза Муры снова загораются оживлением.
– А за то хотя бы, что она дала мне возможность узнать вашу фамилию. Вы m-lle Кирилова, да?
– И ничуть ни бывало! – разражается хохотом Мурочка и так машет руками, что срывает колпак с головы какого-то не вовремя подвернувшегося Пьеро.
– Моя фамилия Pa… – начинает она и вдруг обрывает фразу на полуслове и вспыхивает, как зарево. – Нет, нет, ни слова больше!.. Я должна молчать.
– О чем вы должны молчать, m-lle Pa?
– Ха-ха-ха, вот так фамилия!
– Но ведь вы же сами так назвались.
– Послушайте, господин мичман, или неаполитанский рыбак, все равно, я нечаянно чуть не открыла вам тайны, которую никто не должен знать в пансионе, – самым серьезным образом говорит своему кавалеру Мура, – может быть, когда-нибудь потом я вам ее открою, если нам суждено еще встретиться, но сейчас я беру с вас торжественное слово, что вы никому не скажете, что я не Кирилова, а…
– Pa… – подсказывает со смехом моряк.[25]
– Ну, да… если хотите.
– Клянусь! Клянусь! Клянусь! – говорит он деланым басом.
– Это очень мило с вашей стороны. И в награду за ваше молчание я расскажу вам, пожалуй, про все мои несчастья.
Веселое, модное Ки-ка-пу только что кончилось, и Мурочка в ожидании следующего танца прогуливается со своим кавалером по зале.
Обмахиваясь веером, она рассказывает ему и про неудачную окраску волос парика, и про билет с объявлением, и про карикатуры под воздушными шарами, и про неудачное купанье беленькой Ами, сибирской кошки, и прочее, и прочее, и прочее…
Молодой мичман от души хохочет.
Вдруг Мура замолкает среди самой оживленной беседы и, принимая натянуто-неестественный вид, начинает вести разговор в духе хорошего тона, которым так добросовестно начиняет их madame Sept.
– Monsieur, – говорит она с величавым жестом, – чем будете вы занимать великосветскую девицу хорошего тона?!
– О, это не по моей части, – смеется мичман, поняв шутку, – а вот если бы вы разрешили покатать вас на яхте… Вы чувствуете, какой дивный ветер подул с моря?
Действительно, в открытую дверь залы ворвалась свежая, душистая волна ночного ветра и заколебала воздушные облака тюля, газа и кружев на изысканных костюмах дам и девиц.
– Прогулка на яхте – при луне, о, какая прелесть! – и Мурочка радостно хохочет, совершенно забыв об окружающей ее обстановке. – Постойте, я только позову спортсменку, – неожиданно говорит она.
– Кого?
– Соню Алдину – поклонницу всяких видов спорта. Она точно так же, как и я, любит такие прогулки.
– Прекрасно, а я тем временем пойду заказать лодку.
Неаполитанец спешит на далекий мол, убегающий в море, где спекулирует своими яхтами и паровыми лодками какой-то почтенный денди из финнов. А Мурочка в это время разыскивает спортсменку довольно-таки примитивным способом.
– M-lle Sophie! M-lle Sophie! Ay-ay! – кричит она звонко на пляже, нимало не заботясь о том, что курорт – не лес.
Наконец, обе девушки сталкиваются случайно у памятника Петра Великого, возвышающегося посреди курортного сада. Лицо «рыбачки» красно от негодования, губы дрожат, и из глаз ее готовы брызнуть слезы.
– In corpore sano, mens sana![26] А она придирается и шипит, как змея, точно я не бог весть что натворила! – жалуется она Муре плачущим голосом. – А что я сделала дурного в сущности: в полторы минуты положила его на обе лопатки…
– Кого вы положили на обе лопатки, несчастная, – допытывается со смехом Мура.
– Да Пьеро… Знаете, соседнего реалиста… Тоже хвастунишка, подумаешь! Чемпион мира какой выискался! Хвастал, что выжимает по четыре пуда, а сам сразу – шлепс. «Мускулы у вас, – говорит, – как у нашего дворника Филиппа». У меня это, видите ли. Но это все оправдание. При чем тут мускулы, когда ловкость важна. Верите ли, детка, чуть не заревел от обиды. Это пятнадцатилетний оболтус-то… А тут, как назло, Септиха… Увидела и давай шипеть, что это скандал, что это позор для всего пансиона. Не скандал и не позор, а настоящая французская борьба по всем правилам. А она ничего не понимает…
– Ха-ха-ха! – так и залилась веселым смехом Мура. – Куда уж ей понять! Ха-ха-ха!
– Да, вам хорошо хохотать. А она велела сейчас же домой отправиться с Эми. И жетон сняла.
– Ну, а мы, вместо того чтобы домой, покатаемся на яхте.
– Что? – глаза спортсменки сразу просияли, и унылое лицо ожило и просветлело. – Да вы что, шутите, детка?
– Какие там шутки! Давайте руку и бежим скорее!
– Ах вы прелесть моя! – и, схватившись за руки, рыбачка и Folie бросились бежать вдоль освещенного электричеством пляжа.
Глава одиннадцатая
Нет, решительно не везло madame Sept в этот вечер! Едва оставив Софи Алдину, победившую какого-то пучеглазого мальчугана по всем правилам французской борьбы, почтенная директриса бросилась по направлению курзала на поиски за сестрою, с целью передать ей свое неотступное решение собирать пансионерок домой. Для сокращения пути к главному входу почтенная директриса свернула в боковую, темную аллею. Здесь было тихо и мертво. Заглушенными звуками доносилась сюда музыка бального оркестра.
Причудливыми призраками казались в темноте деревья и кусты.
Вдруг странный грозный голос прогремел неподалеку от madame Sept, заставляя ее задрожать всем телом. Ноги француженки подкосились, и она опустилась на первую попавшуюся скамью.
А грозный голос все гремел в кустах все страшнее, все глуше. Как будто кто-то слал в темноту ночи исступленные, жуткие проклятия. Слова произносились по-русски, и перепуганная директриса, конечно, не могла их понять, но одно слово, повторяемое на тысячу ладов, показалось ей знакомым и усилило охвативший ее душу страх. Это страшное слово было «убью». К довершению несчастья, грозное, невидимое существо вдруг зарыдало жутким рыданьем. Как ужаленная, испустив пронзительный крик, вскочила француженка и бросилась бежать от рокового места, не зная, что думать обо всем слышанном ею. Бедная madame Sept! Она оказалась бы крайне удивленной, если бы увидела, что произошло в следующий же по ее исчезновении миг.
Кусты раздвинулись, и на аллею, не торопясь, вышла Ия Коровина в своем костюме ангела смерти. Вдохновил ли этот костюм Ию, или настроил ее меч, аксессуар костюма, который она держала в руке, но внезапная волна артистического вдохновения подхватила девушку, и она, уединившись в кусты, увлеклась своими любимыми трагическими монологами, произнося их во всю ширь легких, во весь свой мощный голос.
Между тем испуганная директриса, как пуля, ворвалась в залу и стала торопливо собирать пансионерок домой.
Она казалась очень взволнованной всем происшедшим, слишком взволнованной, чтобы обратить внимание на то, что повергло бы ее в отчаяние в другое время.
Анюта Велизарьева, в своем расшитом серебряными галунами, роскошном костюме боярышни, сидела в укромном уголку зала и как ни в чем не бывало щелкала орехи, которые вынимала из лежавшего у нее на коленях узелка. И бесцеремонно бросала себе под ноги скорлупу.
Вокруг Велизарьевой переглядывались, слышался насмешливый шепот по ее адресу, бросались саркастические взгляды, но Анюта вся ушла в свое занятие и нимало не смущалась обращенным на нее вниманием публики.
Она словно проснулась тогда только, когда готовые к отъезду пансионерки не без тревоги стали переговариваться между собой.
– А где же Кирилова и Алдина? Куда они девались? Их нет!..
Глаза madame Sept тревожно обежали всю группу пансионерок.
– Их действительно нет. Где же они?
И она заметалась по залу вместе с сестрою и Досей, перепуганной больше всех отсутствием Муры, наскакивая на танцующих, заглядывая каждой барышне в лицо.
– Dieu des Dieux! Да где же они, Эми? Где? – взывала директриса, забыв и великосветские манеры, и хороший тон, и изящество с грацией в эти мгновения.
– Calme-toi, ma soeur![27] Они найдутся, – отзывалась кроткая Эми белыми от волнения губами.
И в тот же миг точно из-под земли вырастает перед ними пучеглазый Пьеро, их сосед по даче.
– Вы ищете двух барышень? Они поехали кататься на яхте в море! – говорит он, желая успокоить всех.
– Кататься в лодке? Ночью? О, это уже слишком!
В одну секунду лицо madame Sept из испуганного превращается в негодующее.
– Эми, – говорит она, обращаясь к сестре с великолепным жестом негодования, – ты проводишь всех этих барышень домой. Я же останусь ожидать здесь на пляже Кирилову и Алдину. Уезжайте, сейчас же… Я так хочу!
– Oui, ma soeur! – покорно соглашается тихая Эми и, как наседка цыплят, уводит пансионерок из курзала.
Не дождавшись конца вечера, «семерки» покидают бал…
* * *Какая ночь! Темная, ни зги не видно. Таинственный июль обвеял непроглядным мраком природу в этот полночный час.
Черная мгла притаилась по обе стороны дороги.
Редкие фонари светят на шоссе, но при бледном свете их едва можно различить окружающие предметы. Густые лиственницы и высокие сосны, растущие с обеих сторон пути, делают его похожим на лесную дорогу.
И притом вокруг царит такая жуткая, могильная тишина! Если бы знать все заранее, madame Sept приказала бы Эми прислать им извозчиков навстречу. Те, которые стояли у курорта, была разобраны в один миг разъезжавшейся публикой в этот поздний час, и им пришлось пуститься в путь пешком от курзала. Последний поезд-паровик давно уже ушел.
Правда, молодой человек, назвавшийся мичманом Мирским, предложил проводить их до Дюн, но madame Sept так негодовала на этого молодого человека за то, что он повез кататься на яхте ее пансионерок, что и слышать не хотела о какой бы то ни было с его стороны услуге.
И вот они храбро шагают все трое по мертвой ночной дороге – и сама почтенная директриса пансиона, и две барышни-пансионерки в своих эксцентричных бальных костюмах.
Обеим девушкам как-то тоже не по себе. Какую прекрасную морскую прогулку сделали они все трое! Их кавалер, этот любезный Мирский, был таким остроумным собеседником все время. Он столько видел интересного во время своего морского плавания, что мог многое порассказать им. И слушая его рассказы, они так весело провели незаметно пробежавшее время. Причалили к берегу и сразу увидели поджидавшую их на пляже директрису. Это был не совсем приятный момент. И не будучи в состоянии выкинуть из памяти этот неприятный момент, уныло бредут теперь домой обе девушки. Даже Мурочкина постоянная веселость на этот раз как будто изменяет девушке. И сами веселые колокольчики Folie словно звучат печальнее и тише…
А черная июльская ночь по-прежнему таинственно молчит. И полной страшных возможностей кажется лесная дорога. С чувством невольной жути косятся глаза на этот мрак, притаившийся за деревьями и кустами. Неспокойно постукивает сердце.
Неожиданно две серые фигуры рельефно вырисовываются посреди дороги.
– Это деревья, – шепчет Соня Алдина Мурочке, и душа ее невольно замирает от страха.
– Но почему же они движутся, идут сюда? – высказывает предположение Мурочка.
– Dieu des Dieux! Mais ce sont des brigands![28] – испуганно говорит madame Sept. Лицо ее мгновенно делается мелового цвета, а холодный пот выступает на лбу. Увы, если это и не разбойники, то, во всяком случае, неблагонадежные люди, – уныло подсказывает мысль. И вот, как бы подтверждая ее догадки, двое оборванцев подбегают к трем спутницам и кричат:
– Руки вверх!
Один из них бросается к девушкам с требованием денег, другой грубо вырывает сумочку из рук madame Sept.
Та отчаянно защищается. Ужас, охвативший ее, лишает памяти почтенную даму, а вместе с тем и возможности крикнуть то самое слово, которое так странно звучит на русском язык и которое кричат обыкновенно в случае опасности и нападений.
Между тем оборванец грубым движением вырвал у нее сумку и, показывая огромный кулак ее обладательнице, многозначительно говорит с грозной усмешкой:
– Покричи у меня только… Покричи!
Один вид этого страшного кулака и зверской гримасы внезапно заставляет прийти в себя madame Sept и вспомнить то трудное русское слово, которым зовут на помощь.
С последней надеждой на спасение, с отчаянием и ужасом в лице почтенная дама раскрывает рот и побелевшими губами кричит тонко и пронзительно, точно ее режут:
– Ура! Ура! Ура!
Почему именно это слово, а не подходящее к случаю «караул» подвертывается ей на язык, она сама долго не может дать себе потом отчета. Волна ужаса, захлестнувшая ее, затуманила память, и все тем же пронзительным, необычайно тонким голосом она продолжает кричать, как безумная:
– Ура! Ура! Ура!
Сами бродяги испуганы этим криком и, как ошпаренные, бросаются в сторону.
Они, по-видимому, приняли за сумасшедшую эту толстую барыню, вопившую так некстати свое пронзительное «ура». Как бы то ни было, они кинулись в кусты и исчезли мгновенно, унося с собой похищенную сумочку.
Когда Мура и Соня, взволнованные не менее самой madame Sept, бросаются к ней, с последней делается истерический припадок:
– О, если бы у меня был револьвер! – рыдает она на руках пансионерок. – О, если бы мне оружие! Я бы сумела тогда защититься!
С трудом удается им привести ее в чувство и довести до дома.
Там все слышали отчаянные крики на дороге и не знали, что подумать, что предпринять. И когда, наконец, три злополучные путницы появились перед воротами дачи, куда высыпало все население пансиона, вздох облегчения вырвался у всех. Тотчас же командировали дворника и сторожа на поиски воров, но те уже были далеко.
Долго не могли в эту ночь успокоиться пансионерки. Говорили о темных ночах, об июльском мраке, о злых людях, нападавших на мирных обывателей, и о недостатке орудия в пансионе.
И когда, наконец, все с первыми петухами разошлись по своим постелям, в голове Мурочки уже назревала новая затея, новое решение…
Глава двенадцатая
Теплый июльский вечер. До заката солнца еще далеко, но жара уже спала давно. Тихое чириканье птиц, устраивавшихся на ночной отдых, наполняет собою все уголки соснового леса, от которого быстро шагает Мурочка. Вот уже полчаса прошло с той минуты, когда, воспользовавшись послеобеденным отдыхом madame Sept и вечерней прогулкой пансионерок, от которой она отказалась, Мурочка незаметно выпорхнула из ворот дачи. Миновав таможенную станцию пограничного поста, с его темным шлагбаумом и ревизионной будкой, она перешла мостиком узкую Сестру – пограничную русско-финляндскую речонку и углубилась в этот прохладный ласковый бор.
Ходьбы до ближайшего местечка О. хватит на полчаса времени, да полчаса на обратный путь, по крайней мере. Таким образом, к вечернему чаю она успеет вернуться в пансион.
Конечно, с одной стороны, неудобно, что она ушла, не спросившись у madame Sept. Но разве ее отпустили бы, если б узнали, зачем она идет в О.? Не пустили бы, конечно. Пошли бы «охи», «ахи» и прочее; расшумелись бы, запротестовали огулом. Особенно Дося, которая, как над маленьким ребеночком, дрожит над нею. А между тем ей уже 16 лет! Пора, наконец, доказать людям свою самостоятельность. Тем более что намерения у нее, Муры, самые благие нынче. Неужели же нельзя назвать благим намерением то, что она хочет приобрести оружие в виде хорошего «маузера» или «браунинга» за границей Финляндии, в О., чтобы иметь возможность защищать себя и других на случай повторения такой же истории, которая случилась с ними вчера ночью?
Да, наверное, и сама madame Sept, с ее неразлучной «масёрой», и все пансионерки будут благодарны ей, Муре, за услугу. Еще бы – иметь оружие в доме так хорошо в темные июльские вечера!
Эта мысль настолько подбадривает Мурочку, что она несется, как на крыльях, по дороге в О. – единственное место, где можно поблизости бесконтрольно приобрести оружие. И когда ее оживленное, с жизнерадостными глазами, личико появляется в лавке, где торгуют всякой всячиной в виде финляндских спичек и бумажных тканей, папирос и гаванских сигар, шведского пунша и, к довершению всего, ножами, кастетами и револьверами всех систем, белобрысый чухонец, стоявший за прилавком, без малейшего смущения продает ей один из последних.
«Эта уже и сама не застрелится и не будет палить ни в кого», – решает он при первом же взгляде на смуглое жизнерадостное личико и веселые глазки покупательницы.
Завернув пакет с револьвером и зарядами, для большей осторожности, в носовой платок, Мура, за неимением кармана, несет его в руках, прижимая крепко, как сокровище, к сердцу. О, она так счастлива! Покупка обошлась вдвое дешевле, чем она предполагала, и ей еще осталась немалая сумма из данных ей ее «птичками» перед отъездом на мелкие расходы денег. А главное – все обошлось так просто, без всяких препятствий.
Какие славные эти финны-продавцы! И лица у них такие открытые, доверчивые, честные. Теперь бы дойти только поскорее до дома до наступления ночи, и дело в шляпе.
С легким сердцем, напевая песенку, Мурочка пускается в обратный путь.
Все так же бесшумно и быстро спускается на землю июльский вечер. В лесу сгущается мрак. Застигнутая им, Мурочка ускоряет шаги. Вдруг она останавливается, как вкопанная, посреди лесной тропинки. И внезапно ее бросает в жар от волнения. И капельки пота проступают на лбу под черными кудерьками. Как могла она упустить это из вида! Как же она не подумала заранее обо всем? – хватаясь за голову, чуть не вслух упрекает себя Мура.
Ведь впереди находится пограничная стража, ревизионный пункт, где у нее отберут револьвер и ее самое могут арестовать. С этим не шутят. За ношение оружия строго карает закон.