Вечера княжны Джавахи. Сказания старой Барбалэ

Но все это после, после. А пока… пока синь небес, заповедная горная тропа и быстрый, как вихрь, бег Шалого.

Скоро залучилась прихотливыми зигзагами тропинка. Вправо, влево, вправо, влево… Глуше стали утесы…

Теснее сдвинулись скалы. Все дальше и дальше слышится рокот Куры…

Быстрее помчалась Нина.

– Айда! Айда!

Сейчас поворот. Знакомый старый утес с чинарой.

Но где же они? Где утес? Где чинара? Совсем незнакомые места… Повернуть разве обратно? Глядь – там бездна. Направо кусты орешника и опять бездна.

– Где я? – кричит княжна звонко.

– Где я? – отвечает эхо.

Вдруг из-за утеса вытягивается папаха… Ползет кто-то в черной бурке, с горящими глазами, с зверским лицом. Одет как нищий. Во взоре лукавство, алчность. Впился им прямо в усыпанную дорогими каменьями рукоятку кинжалика Нины.

– Стой! – крикнул по-лезгински. – Стой, отдавай коня и платье, или смерть!

А сам выхватывает аркан и из-за пояса кривой кинжал.

Сердце сжалось в груди Нины.

Не за себя… Нет…

– Если умру, что будет с отцом? – вот мысль, пронзившая жалом чернокудрую головку. И, не медля ни секунды, Нина привстала в стременах.

– Айда! Айда, Шалый!

Взвился конь, прыгнул, метнулся через бездну.

Прыжок, скачок – поминай, как звали. Грянул выстрел позади. Промахнулся горец.

– Домой! Домой скорее! Выноси, Шалый!

Бег бешеный. Скачка удалая. Сама царица амазонок так не мчалась никогда, никогда.

Через полчаса Нина дома. У ворот собрались с бледными лицами Барбалэ, Абрек, Михако.

– Княжна-ласточка, вернулась, храни тебя Бог!

Слезы, стоны старой Барбалэ, причитания…

– Вай! Вай!..[19] – шепчет старушка, – что было бы, если…

Княжну снимают с седла, ведут домой, сажают в кунацкой на тахту, кормят шербетом, засахаренными пряниками, миндалем, кишмишем.

– Звездочка неба Горийского, вернулась княжна!..

– И чего боялись? – хохочет Нина. – Что я, девчонка, что-ли?.. Джигит я. Дочь матери-джигитки, отца-джигита. Что сделается мне, мальчишке?

В глазах Абрека и Михако молнии восторга, в заплаканных взорах Барбалэ умиление и любовь, но когда Нина стала рассказывать о встрече с лезгином в горах, с Барбалэ чуть не сделались судороги от ужаса.

– Храни тебя Бог Грузии и всего мира! Святая Тамара и Нина спаси тебя! – в слезах лепечет старуха. – То не горец был… Нет, нет! Не станет горец трогать ребенка. То был сам старый Гуд в образе человека.

– Старый Гуд! – так и вскинулась на тахте Нина. – Старый Гуд?.. Расскажи мне о старом Гуде, добрая Барбалэ!

– Не хорошая это сказка, джан, дурная. Осетины сложили ее в злой час. Не люблю осетин, – замотала головой старуха.

– А ты расскажи, душа души моей. И про Бессо – безумца сложили осетины, а ты же сказывала.

– Не люблю осетин…

– Люби Нину свою, джан, Нину, нянечка Барбалэ, и любя, расскажи ей про Гуда, старушка моя!..

Сама ластится, птичкой порхает, змейкой вьется, а в глазах, как звезды на темном ночном небе, уж загораются огоньки, – такие, как и у князя Георгия Джаваха, когда он нетерпелив и недоволен, такие, как и у кроткой покойной матери Нины бывали в минуты проявления её лезгинской воли.

Хорошеет на диво в такие минуты княжна. Звезды-очи горят и светят. Бледное личико – мрамор и красота. Улыбается – улыбка – подарок солнца.

Нельзя отказать княжне… Такой Нине-княжне совсем отказать нельзя.

И опускается на тахту с ворчанием старая Барбалэ.

А Михако и Абрек пристраиваются по-восточному, поджав ноги, у дверей, на ковре.

На колени Барбалэ склоняется чернокудрая головка, радость и солнце старого Джаваховского гнезда.

И начинает свою сказку старая Барбалэ.

Высоко над безднами, под самом небом, как гнезда ласточек, прилепились к скалам сакли осетинского аула.

Бедный, жалкий, отрепанный, нищий, самим Богом забытый народ, – эти осетины. Кто несчастнее всех племен кавказских – осетины. Ленивы в работе, неподвижны, вялы, как болотные лилии, сонны они. Женщины у них работают на мужчин целыми днями, с утра до ночи, без передышки. И все же грязь кругом, бедность, нищета…

И в высоком поднебесном ауле, что ютится в утесах, что высится над безднами, грозя сорваться в их разверстую пасть с первым обвалом, также бедно, скудно и грязно.

А все же и в нищем ауле есть своя радость. Есть солнышко в поднебесном ауле, что светит на всю Осетию, что дает блеск и знатность далекому осетинскому аулу.

В ауле живет у отца с матерью Нина. Такой красавицы не сыщется больше на земле. Обойди Терек, Куру, Арагву, поднимись до самого Эльбруса, опустись в низины Грузии, Мингрелии и Гурии, – не найдешь такой. Уздени лезгинские[20] сказали про нее так:

– Звезда во лбу Аллаха – очи Нины; два клинка дамасского кинжала – взоры – её; алый сок лепестка дикой розы – пурпуровые губки, заоблачные вершины снежного Эльбруса – лицо её, заря – пояс Пророка – ее румяные щечки; тучи грозного неба – черные кудри её; улыбка – сияние неба, светлого восточного неба, благословенного самим Аллахом и Магометом, пророком его.

Так отзывались гордые уздени о Нине. Так отзывался каждый магометанин, видавший её, а грузины, осетины, мингрельцы и армяне, все христианское население страны видело светлого дивного ангела в лице красавицы Нины.

Она же росла да подрастала, хорошея с каждым днем, с каждым часом, радуясь беззаботно, как пташка, своей молодости, своему счастью, своей красоте.

Каждый день был праздником для Нины. С утра убегала она в горы, плела венки из диких азалий и распевала песни, сладкие, как свирель волшебного пастушка.

Однажды услышал старый Гуд эти песни…

Кто не знает старого Гуда? Живет он в хрустальном дворце на самом Эльбрусе в высочайших вершинах кавказских стремнин.

Дворец его – весь как солнце, весь как алмаз исполинский – так и искрится, так и горит миллиардами искр. Хрустальный замок издали видно, а чуть приблизишься к нему – ослепнешь. Да и нельзя к нему приблизиться смертному: черные духи гор стерегут его. Сам Эльбрус стоит на страже подле и бережет покой старого Гуда.

И живет старый Гуд, дух гор, повелитель бездн, вершитель судеб обвалов и потоков, господин урагана и молний, в своем заоблачном дворце.

Весь он белый-белый, как снежная шапка Эльбруса. С седою по пояс бородою, с пронзительным всевидящим взором из-под сдвинутых грозно бровей.

Стар уже Гуд, много тысяч лет живет он на свете, а взор его молодой и мечет молнии не хуже глаз юнейшего из джигитов Дагестана…

Когда доволен и радостен дедушка Гуд, сияет волшебное солнце, улыбается синее небо, расцветают розы в ущельях и звенят заливчатым звоном потоки в горах. А разгневается старый – горе людям. Заскользят по небу змеи-молнии, запрыгают раскаты грома в горах, отрываются куски скал от круч и с диким уханьем падают в бездну. Вспенятся быстрые горные речонки, разольются бурно, загремят стремнины, заохают бездны на тысячи разных голосов во славу старого Гуда… И мохнатые руки черных демонов гор протягиваются из бездн и ущелий, готовые схватить и растерзать путника, попавшего сюда в этот страшный грозный час.

Вот какова мощь старого Гуда и вот каков сам Старый Гуд, увидевший случайно осетинку Нину.

Был тогда ясный день, светлый и роскошный, когда забравшись на крутой утес, собирала Нина цветы. Собирала и пела своим нежным голосом красивую мелодичную песенку. И надо было старому Гуду в ту пору выглянуть из его хрустального дворца.

Увидел красавицу, и замерло в нем сердце.

Неужто она это? Неужто та самая малютка Нина, что не раз оберегал и лелеял он в горах?

Была она тогда крошкой, и баловал он ее тогда как старый дед. Рассыпал ей лучшие цветы перед глазами, перекидывал ей через бездны летучие мостки, заставлял ветер напевать ей чудесные песни и сказывать сказки, не слыханные еще людьми. Тогда была она милым резвым ребенком, сейчас – красавица, перл творения Великих рук.

И ударилась стрелою, вонзилась любовь в сердце старого Гуда… Захотел он во что бы то ни стало взять себе в жены Нину, унести девушку в свой хрустальный дворец, дать горам и безднам молодую красавицу-царицу.

Прикинулся ветерком старый Гуд, стал шептать на уши юной осетинки:

– Поднимись выше, красавица, увидишь роскошный дворец, войдешь, в него – хозяйкой будешь, счастливейшею и богатейшею из женщин земли.

Обернулся белой азалией, коснулся розовой щечки Нины, дышит ароматом и нежно говорит ей:

– Полюби Гуда, красавица, он могучий дух и царь этих бездн и гор.

Пташкой-горленкой обернулся старый и птичьим голосом щебечет с куста:

– Дам тебе счастие, красавица, дам власть и богатство, оставайся в горах со мною, будь моею женою…

Но рассмеялась только в ответ Нина, козочкой прыгая с уступа на уступ.

– Семко, – крикнула она звонко, – звезда души моей, Семко, скорей ко мне!

И предстал перед Ниной красавец-юноша – пастух, смелый, отважный, с пламенным взором, с восторженной улыбкой на прекрасном лице.

– Здесь я, Нина, радость очей моих, невеста моя любимая! – отозвался он голосом, полным нежности и любви.

Услышал этот голос, увидел юношу и света невзвидел старый Гуд…

Крикнул, ахнул он, застонал злобным стоном…

Отозвались ему бездны и пропасти, скалы и потоки.

Загремел в небе гром, засверкали молнии, разыгралась гроза…

Разгневался Гуд…

О, он этого так не пропустит!..

Прошло несколько недель.

В поднебесном ауле готовятся к свадьбе. Выходит красавица Нина за Семко-пастуха. Богатым узденям отказала, бекам[21] отказала, бедного юношу отличила её любовь.

В ауле готовятся к свадьбе, а старый Гуд, как безумный, мечется в горах. Гремят ежедневно громы, обвалы рушатся в бездны, либо снежные мятели тучею носятся среди стремнин.

Беснуется Гуд и клянется страшной клятвой отнять невесту у Семко.

Наступил канун свадьбы. Целый день кружила мятель в горах. С утра стало мрачно в сакле, как в могиле. А Нине хоть бы что. Прибирает горницы к завтрашнему празднику в ожидании отца с матерью, – те пошли приглашать соседей на свадьбу, – поет как птичка, думает про Семко…

И вдруг, оглянувшись на дверь, вскрикнула радостно на всю саклю.

Стоит он сам, любимый, в дверях, отряхивает снег с бурки, глядит, улыбаясь, на Нину.

– Здравствуй, жемчужина востока!

– Здравствуй, пламя и радость мыслей моих! Садись, гостем будешь.

А сама снимает с него бурку, стряхивает с него снег, сажает на тахту, болтает без умолку.

– Люблю тебя, Семко, люблю, счастие дней моих, люблю, жених мой дорогой….

– Люблю тебя, Нина, алмазное солнце среди мерцающих звездных огней, – отвечает Семко и, взяв за руки невесту, говорит ей еще и еще, как сильна и могуча его любовь к ней.

А старый Гуд все слышит и все видит.

Старый Гуд заходится от злобы, старый Гуд кружит, мечется и вопит:

– Постойте, покажу я вам силу любви вашей, глупые дети!

Сказал и, ухватив руками огромную снежную глыбу, низвергнул ее в стремнину. Кусок глыбы оторвался и завалил дверь и окна сакли, где сидели будущее супруги.

Сразу стало в сакле темно, темно.

Испуганные вскочили молодые люди.

– Мы заживо погребены обвалом! – вскричала девушка, дрожа всем телом.

– Успокойся, любимая. Придут люди и отроют нас, – произнес Семко, согревая в своих руках похолодевшие ручки невесты. – Не бойся ничего. Я с тобой.

Эти слова придали мужество Нине. Легче стало от них у неё на душе. Тихо заворковала она снова о будущем, близком счастье, о завтрашнем празднике – свадьбе, обо всем, обо всем…

А часы не шли, а бежали. Незаметно промчалось время… Никто не приходил на помощь, отрывать заживо погребенных молодых людей.

Голод, злейший враг человечества, уже подступил к Нине и Семко. Нестерпимо захотелось есть…

Уже не говорилось, как прежде. Лениво перекидывались словами. Не тянуло говорить.

Еще пробежали часы… Промчалось время… Миновали сутки, – может быть больше, может быть меньше, – не знали они… Голод язвил сильнее, рвал внутренности, валил от слабости с ног.

Как дикий зверь метался по сакле Семко. На тахте, обессиленная, полумертвая от голода, стонала Нина.

Снова тянулись ужасные часы.

Ярко горели, как у голодного волка, безумным огнем глаза Семко. Страшные мысли проносились в его голове.

– Если нас не отроют тотчас же, – метались эти безумные мысли, – я съем ее… Нину… Я не могу больше ждать…

Так думал несчастный.

На беду девушка подняла руку. В эту минуту соскользнул рукав бешмета до самого плеча. Мелькнуло белое плечо в темноте сакли и обезумевший от голода Семко, как дикий зверь, бросился к Нине и вцепился зубами в её плечо… Девушка испустила вопль ужаса, отвращения и лишилась чувств.

В тот же миг послышались голоса за дверями. Это пришли горцы спасти погребенных обвалом. Несчастных отрыли, привели в чувство, накормили.

Но Нина уже не хотела смотреть на Семко, и на следующий день не праздновал их свадьбу поднебесный аул.

Зато старый Гуд хохотал на весь мир громко у себя в горах, ликуя и беснуясь. Удалось старому Гуду расстроить свадьбу Нины!..

И еще говорят осетины, что удалось Гуду увлечь Нину в свой хрустальный замок на Эльбрусе и сделать ее царицей бездн и гор, своей женою.

Только вряд-ли правдиво это. Вернее – умерла Нина, и ищет ее всюду по свету старый свирепый Гуд…

Замолкла Барбалэ…

Стало тихо в горнице…

Михако закурил трубку. Замурлыкал горскую песенку удалец Абрек.

Княжна Нина заглянула в лицо старухи черными, горящими любопытством, глазами.

– Так ты думаешь, джан, что тот горец и был…

– Старый Гуд! – подхватила Барбалэ уверенным тоном. – Вишь, ищет свою Нину в горах старый и в каждой девушке видит ее… Прикинуться горцем, лезгином, или нашим грузином, – ему ничего не стоит. Ведай это, моя ласточка!..

И опять замолчала… И опять наступила тишина…

И каждый думал о старом Гуде и о том, как хорошо удалось общей любимице-княжне избежать беды.

Примечания