- -
- 100%
- +
Часть бывших рабов была послана рубить камень, а другая часть – распахала землю, чтобы кормить зерном остальных. В следующем году сюда прибудут каменщики из Новгорода, и работа закипит уже по-настоящему. Княжеский замок велено за три года сложить, даже если у трудившихся тут людей пупы развяжутся.
Две стряпухи, оторвавшиеся от работы, приставив ладонь ко лбу, смотрели на кавалькаду всадников, скачущих к стройке. Воины были в своих землях, а потому бронь и шеломы сняли, подставив легкому ветерку разгоряченные лица. Чудной вид их до сих пор удивлял непривычных людей.
– Ишь ты, – заметила одна из них, пожилая и на редкость некрасивая тетка, – морды бритые. И головы тоже бритые вкруг, и бока, и затылок. Не по-людски как-то.
– Сама удивляюсь, – сказала другая стряпуха. Она была помоложе первой, но рано состарилась от непосильной работы. Обе они сдружились в дороге, когда шли сюда. Та, что была некрасива, удивилась тогда, услышав ее имя, когда старосты выкликали их по спискам. Вздрогнула она тогда даже. Видно, имя это ей кого-то близкого напомнило.
– У Берислава моего густая борода была, – горестно вздохнула та, что моложе. – Всадник, что впереди скачет, ну просто вылитый Берислав. Аж сердце зашлось!
– Пойдем, Милица, стряпать, – потянула ее за рукав вторая. – Староста заругает, если увидит, что не работаем. Скоро мужики на обед пойдут, а у нас не готово ничего. Пойдем, родная, пойдем. Вечером поболтаем с тобой.
Все работы закончились сильно засветло. Лето близилось к солнцевороту, а потому день был длинным, куда длиннее, чем выдержит на работе человек. Бывшие невольники, поужинав, полезли в свои лачуги, чтобы прикорнуть до утра, когда старосты снова погонят их на работы. Люди пока не понимали, кто они теперь и надолго ли тут. Рабская жизнь делает слово «завтра» ненужным. Нет у раба «завтра». Есть только «сегодня», а о том, что случится потом, позаботится хозяин. Быстро такое въедается в кровь, отупляя человека, превращая его в бездумную скотину, живущую по привычке и понукаемую к труду кнутом. Вроде бы тут не обижали и не чинили препятствий. Не хочешь здесь жить – уходи на все четыре стороны. Но кормили сытно, обещая после окончания стройки дать землю и инструмент. И остались почти все, потому что некуда им было идти, не ждал этих людей никто. А житье в лесной веси ничуть не лучше, и там уж точно нет стряпух, созывающих трижды в день за скромный, но сытный стол.
А двум теткам не спалось. Они сидели на берегу Дуная, разговаривая о чем-то своем, бабском. Могучая река, что несла мимо них свои воды, всегда спокойна и безразлична. Ей не было дела до двух несчастных женщин. Да и никому на всем белом свете не было. Не сложилась у них жизнь, так можно хоть излить горюшко близкой душе. Глядишь, и легче станет…
* * *Июль 628 года. Диводурум (совр. Мец). Австразия.
Столица восточного королевства процветала. Сорокалетняя усобица, которая выжгла пламенем войны половину Галлии, не затронула эти места. Буйные орды германцев, что приводил из-за Рейна в свои походы против братьев воинственный Сигиберт I, муж тогда еще молодой и красивой Брунгильды, не смели грабить его окрестности. Да и сам город пережил всего лишь два штурма – сначала его взяли гунны Аттилы, а потом франки. Хоть и повезло римскому Диводуруму, и тут остался гигантский акведук и самый роскошный театр Галлии, но прежних размеров он не достиг и ютился в малой части своих старых границ. Акведук воду больше не подавал, а театр разбирали на камень все кому не лень, потому что не понимали, а зачем он вообще нужен, этот театр. Да и служители церкви, которые сноровисто захватили местные бани, превратив их в храм святого Петра, не одобряли бесовских игрищ. Римляне строили на совесть, и все это простоит до двадцать первого века, но пока город все больше дичал, теряя с каждым годом свое римское наследие. И его уже редко называли старым именем, превращая в варварский Мец.
Майордом Пипин, самый могущественный человек Австразии, был сильно встревожен. В воздухе запахло новой войной, да еще какой! Не бывало такого, чтобы король франков нашелся в далеком Константинополе, и это не закончилось кровавой резней длиной в несколько лет. А этот девятнадцатилетний шалопай, король Дагоберт, снова укатил на охоту со своими лейдами. Или загулял со шлюхами… Или, как часто бывало, совместил два этих поистине королевских занятия. Пипин спешно прискакал к епископу Арнульфу, ему срочно нужен был совет.
Большой деревянный дом выглядел таким же грубым и основательным, как и его хозяин. Дуб потолочных балок закопчен дымом очага, а стол, сделанный из досок толщиной в ладонь, выдержал бы на себе упряжку волов. В вырезанные в столешнице углубления служанка бросила кусок хлеба и мяса с подливой, густо приправленного специями. Тут на еде не экономили, а тарелок еще не знали. Та же служанка мясо ела пару раз в год, да и то, если после господ останется. Перед Пипином, словно по мановению ока появился кувшин и кубок, из которого он сделал молодецкий глоток. Епископ был сегодня рассеян, а мысли его витали далеко. Он и не ел почти, макая хлеб в вино не по одному разу, забывая при этом донести его до рта.
– Уйду я скоро, – мрачно сказал Арнульф, слегка пригубив из кубка. – Устал.
– Ты чего это раскис? – удивился Пипин, низкорослый, могучий, почти квадратный франк. Окладистая борода лопатой покоилась на груди и была расчесана так, что волосок лежал к волоску. Они давно дружили, а их огромные владения за Маасом располагались совсем рядом. Даже будущая свадьба их детей уже считалась делом решенным. – И куда это ты собрался?
– В дальний монастырь уйду, грехи замаливать, – пояснил Арнульф. – Живу тут, словно не епископ я, а герцог, как раньше. Надоело, не хочу больше.
– Ну, дела…, – протянул Пипин. – К богу поближе решил стать. А мы тут без тебя, значит, крутись как хочешь… Да ты слышал хоть, что творится-то сейчас? Купцы с Большого торга прибыли, гудят, как пчелы.
– А чего случилось? – поднял тяжелый взгляд Арнульф. – Вроде спокойно все в наших землях.
– Мальчишку Хильдеберта помнишь? Сына Теодориха? Того, что сбежал?
– Помню, конечно, – кивнул епископ. – Хоть за него грех на душу не приняли.
– Да? – сжал губы Пипин. – Сейчас, святой отец, грехов столько будет, что замаешься отпускать. Жив он!
– Кто жив? – не понял епископ. – Ты о ком говоришь-то?
– Хильдеберт жив! – торжественно сказал Пипин. – Люди так говорят!
– Врут! – презрительно скривился Арнульф. – Сгинул он давно.
– Да вот тебе крест! – осенил себя крестным знамением Пипин. – Весть из Константинополя пришла. Там он! Его ромеи пригрели, как Гундовальда тогда. Он на нашего королька как две капли воды похож. Пьет, как лошадь, и бабам юбки задирает.
– Тогда да, он это, – качнул головой Арнульф, в глазах которого исчезла пелена грусти. Епископ снова был собран и деловит. – Вот если бы сказали, что он в церковь ходит и причащается каждое воскресенье, то я бы не поверил. Ну и чего ты так насупился? Он же пока за морем сидит, у ромеев. Думаешь, придет сюда? Если не дурак, то не придет. Король Хлотарь прикажет его на колесе изломать и птицам скормить. Думаю, Пипин, не о чем нам волноваться.
– Этот мальчишка – Хильдеберт! – припечатал Пипин. – Не понимаешь, что ли? Уже слухи всякие пошли. Чернь волнуется.
– Ах, вот ты о чем! – задумался епископ, который тут же все понял. Человек он был многоопытный. – Скверно! Ну, надо же, совпадение какое неприятное!
Король Парижа Хильдеберт I, живший сто лет назад, в династии Меровингов считался белой вороной. Пьяница, ненасытный грабитель, жадный до чужого добра, человек, убивший родных племянников из-за наследства, по совершенно необъяснимой причине остался в народной памяти, как добрый король. Да и при Хильдеберте II жизнь была относительно сносной. Единственный сын Брунгильды не интересовался ничем, кроме ловли рыбы, и жить своим подданным не особенно мешал. Потому-то для обитателя тогдашней Галлии фраза «как во времена короля Хильдеберта» означала ту благословенную эпоху, когда куры неслись трижды в день, а зерна было столько, что его не только на подати хватало, но иногда и на то, чтобы поесть досыта. Неужели кто-то решил сыграть на этом? И Пипин, который угадал мысли своего старого друга, утвердительно кивнул.
– Чернь шепчется, – сказал герцог, – что вернется добрый король, и жизнь станет лучше. Графы не будут обижать простолюдинов, налоги уменьшат втрое, а оспа больше не придет в эти земли. Странные люди ходят и смущают умы.
– А может, когда он вернется, все потаскухи нашего короля снова станут невинными?! – возмутился епископ. – Я проповедь произнесу на воскресной службе! Я прокляну этих болтунов! А всем, кто им верит, пообещаю после смерти адское пламя!
– Вот-вот! – Пипин опрокинул в себя еще один кубок. – Давай, святой отец, помогай нам! Пугай их как следует. А то, как бы беды не вышло. Ишь! В отшельники он собрался! Не ко времени, Арнульф, твоя затея. Совсем не ко времени.
глава 6
Солнышко ушло за горизонт, а великий Дунай был спокоен, словно стоячий пруд. Видно, он тоже устал, а воды его текли медленно и лениво, едва заметной рябью напоминая, что это все же могучая река, а не озеро. Изредка тишину нарушал юркий голавль, который лакомился жуком, упавшим с ветки, или беспечной мошкой, подлетевшей слишком близко к безмятежной коварной глади. Лагерь крепко спал, а две стряпухи все еще болтали о своем, о женском, благо накопилось у них в душе за долгие годы столько, что и не вымолвить. Но только лишь теплый летний вечер уступил место ночи, разговор принял совсем другой оборот.
Милица очнулась от того, что ей на голову лилась вода. Голова болела, а руки были стянуты крепко-накрепко. Затылок саднил, видно, туда пришелся удар. Она хотела закричать, но смогла издать только придушенное мычание. В рот ее крепко забили кляп, вытолкнуть который она не смогла, он был перевязан тряпкой. Неизвестный душегуб постарался на совесть. Милица ничего не могла понять. Она вроде бы болтала за жизнь с подругой Станой, с которой сдружилась недавно. Судьбы у них оказались схожи: они обе потеряли и детей, и мужей… Да что же это? Милица со стоном открыла глаза, в которые свет луны плеснул новую порцию боли. Стана? Почему она воду льет? Почему не развяжет?
– Очнулась? – подруга произнесла это таким тоном, что сомнений никаких не осталось. Это именно она ее ударила, и она связала. И голос ее был какой-то другой, жесткий, скрипучий, сочащийся ненавистью.
– М-м-м, – промычала Милица, с испугом глядя на подругу, словно не узнавая ее.
– А ведь я сразу поняла, что это ты, – как-то устало сказала Стана. – Как только староста имя твое назвал. Я нескольких Милиц встречала за эти годы, и все мимо. Боги дадут мне месть свершить перед смертью. Что смотришь, дура? Не понимаешь ничего? А я тебе сейчас всё расскажу. Не Стана я, а Чеслава. Тот воин, что скакал на коне, сын твой, Самослав. Ты у собственного сына рабыня. Откуда знаю? Так муженек мой непутевый девку от приблудной бабенки нагулял, и та у нас в семье прислугой жила. Муж мой владыкой был, не родович простой. Самослав твой сговорился на дочери его от наложницы жениться, а моими лапушками побрезговал, ту девку за себя взял. Польстился на морду смазливую, сволочь. Так что зятек он мой, подруга. Все я знаю о тебе. Мужа твоего Бериславом звали, сыновья – Само, Ратко и Никша. Сын твой моим дочерям жизнь изломал, посмешищем сделал. Муж мой не стерпел обиды и войной на него пошел. Да только побил его твой сын, и мужа моего, Буривоя, на кол посадил. Я же тебе рассказывала про него, да только кто это сделал, не говорила. С тех пор словно кто проклял семью мою. Одну дочь в могилу к знатному обрину сунули, чтобы она ему после смерти служила. Ей на моих глазах шею свернули. Вторая дочь в родах померла. Понесла незнамо от кого. Наверное, от всадника какого-то. Много их было… Третья дочь прошлой зимой в худой одеже кизяк собирала, обморозилась и сгорела у меня на руках. Второго зятя обры в поход угнали для всяких надобностей, он там и пропал без следа. Одна я теперь осталась. Не берут меня к себе боги, а я и не знала почему. Жить-то мне незачем больше. Не знала, пока тебя не встретила. Так-то вот…
Чеслава сидела, опустив плечи. Взгляд пожилой, на редкость некрасивой женщины потух, как будто путь ее пришел к концу. Она рассеянно смотрела на воду, озаряемую светом луны, и больше ничего не говорила, видно, ушла в себя, вспоминая что-то. Милица лежала, пытаясь крикнуть что-то через кляп. Ее сын жив, да еще и князем стал? Она слышала, что князя Самославом зовут, да мало ли их на свете? В ее глазах появилась мольба, а по щекам потекли слезы. Она порывалась что-то сказать, но кляп не давал, прочно закрывая путь множеству вопросов, что накопились в ней.
– Про остальных детей ничего не знаю, – ответила Чеслава, которую привлек стон подруги. – Может, живы, а может, сгинули, как кровиночки мои. Ненавижу тебя, сука поганая! Ненавижу за то, что выродка этого на свет произвела. Жили до него так, как предки наши жили. Пусть небогато, пусть голодно иногда, зато по старым обычаям. А Само твой все с ног на голову поставил. Покарают нас боги за дела его!
– М-м-м! – Милица стала извиваться, пытаясь вытолкнуть кляп. Ей так много нужно было спросить! И даже то, что она была связана по рукам и ногам, беспокоило ее сейчас в последнюю очередь.
– Что? Узнать что-то хочешь? – издевательски спросила ее Чеслава. – Обойдешься! Я и так тебе это все рассказала, чтобы ты помучилась перед смертью. Вот оно вроде бы счастье, подруга! Рукой достать можно! Ан, нет! Не про тебя оно!
И Чеслава со всего размаху опустила большой камень на голову Милицы, которая приняла свою судьбу и крепко зажмурила глаза.
* * *– Тут такое дело, владыка! – сотенный староста мял шапку перед жупаном Любушем, не зная, как и рассказать о дикой истории. – Тут две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила. Кровищи – страсть! Хорошо, что мужик из их сотни мимо шел и спугнул ее.
– С чего бы это, Мирко? – поднял бровь Любуш. – Они ссорились раньше?
– Нет! – пожал плечами староста. – Стана с Милицей той не разлей вода были. В одной хижине жили даже.
– Как ты сказал, их зовут? – впился в него взглядом жупан.
– Милица и Стана, владыка, – немного растерянно ответил староста.
– Кто еще знает? – пробарабанил пальцами по столу Любуш, а лицо его приняло крайне задумчивое выражение.
– Да мужичок один, из моей сотни, – пояснил староста. – Пошел по нужде, а там это… Милица с разбитой головой лежит, и Стана в лес убегает. Я велел тому мужику молчать, как бы не вышло чего. Несчастная баба едва дышит!
– А ты, значит, спал на ходу, когда эстафету от большого боярина Горана зачитывали, – все так же задумчиво произнес Любуш. – Всех Милиц велено в Тайный Приказ представить. Урош!
В горницу вошел старший сын владыки – рослый, неразговорчивый парень.
– Ты, Мирко, к себе иди, – сказал Любуш. – Того мужика бери с собой. Мои сыновья с собаками и на конях скоро подойдут. Бабу ту изловить надо. Упущение это твое! И никому ни слова, ни одной живой душе! Иначе вылетишь из старост мигом. Понял?
– Слушаюсь, владыка! – старосту, как ветром сдуло.
– Бери братьев, коней и собак, – Любуш посмотрел из-под бровей на сына. – Сделаешь вот что…
* * *Трибун первой тагмы Добран объезжал стройку. Он делал это регулярно, как только отпускали воинские заботы. Бывших рабов разбили на сотни, и они суетились, словно муравьи, стараясь поспеть к сроку. Хитромудрый жупан Любуш, в чьих землях строился город, сказал пришлому народу, что себе дома они сложат только после того, как поставят острог и казармы для воинов. И Добран не мог не признать, что это оказалось дельным решением. Бывшие рабы старались на совесть. Встречать зимние холода в шалашах из веток не хотелось никому. Он объезжал участок за участком, разговаривая со старостами, пока не доехал до семнадцатой сотни.
– А Мирко где? – удивленно спросил он незнакомого мужика, который распоряжался с самым деловым видом.
– А нет его больше, боярин, – переломился в пояснице новый староста. – Я теперь за него. Меня Ганьша звать.
– А что с ним случилось? – удивленно спросил Добран. Знакомый ему Мирко не болел и неделю назад был здоровее некуда.
– Да тут такое дело приключилось, – почесал затылок мужик. – Две стряпухи поссорились, и одна другой камнем голову разбила, чуть не до смерти. Ну, испугалась, знамо дело, и в бега подалась. Ее Мирко с парнями догнали, а она его самого и еще одного мужика из его сотни зарезала. Еле угомонили ее, боярин. Утопили эту ведьму в болоте, уж больно парни злы на нее были.
– Во, дела! – Добран даже рот раскрыл. – А что, та баба всегда такая бешеная была?
– Да я и не знал ее, боярин, – ответил новый староста. – Меня владыка из седьмой сотни перевел.
– Чудеса! – покачал головой Добран. – Ладно, леший с этими стряпухами. Что тут у нас со стройкой?
* * *Июль 628 года. Земли Империи. Равеннский экзархат.
Пузатый хеландий[14] бросил концы в гавани Равенны через две недели после того, как отчалил из Константинополя. Путь был спокоен, и даже словенские пираты, что окопались на южной оконечности Пелопоннеса, не стали лезть, как только увидели баллисты и три десятка лучников на борту. Имперские чиновники учли все прошлые ошибки, и молодого короля сопровождала целая свита из ненавидимых им кастратов. Именно они готовили эту поездку, именно они день и ночь говорили ему, как и с кем себя вести, именно они сидели на сундуке с деньгами, которые выдали на расходы.
Равенна была неприступна. Каменный пояс, окружавший город, защищали кольца болот. Нечастое дело в солнечной Италии! Но именно это обстоятельство и позволило ромеям удержать за собой часть владений на Апеннинах лишних пару сотен лет. Прекрасная гавань, куда приходило зерно, делало осаду города занятием почти безнадежным, и герцоги лангобардов, разбивавшие раз за разом войска императоров, не могли захватить этот лакомый кусок. Удивительно, но Равенна оставалась одним из немногих городов, не знавших ужаса варварского разорения. Именно тут отсиживались императоры, когда готы, гунны и вандалы опустошали цветущие земли Италии. Здесь не строили помпезных дворцов из мрамора. Напротив, город был крепостью. Уютной, чистой и спокойной крепостью. Никаких особенных излишеств тут не водилось. Все здания здесь были выстроены из тесаного камня, с небольшими окнами, прорезанными в толстых стенах. Узкие улочки шли от городских ворот и порта к форуму, на котором стоял бывший дворец римских императоров, который теперь стал резиденцией местного экзарха.
Добрята с огромным облегчением покинул корабль. Деревянная лохань, которую мотало ветром и волнами из стороны в сторону, не вызывала в нем ни малейшего восторга. Он был сухопутным человеком до мозга костей. Небольшой по сравнению с Константинополем городок, оказался образцом порядка. Экзарх Исаак, который правил тут самовластно, почти как король, был воином из древнего армянского рода и держал власть железной рукой. Он вмешивался в дела соседних герцогов, стравливал их между собой, отводя беду от владений императора, и в целом, был правителем весьма дельным и толковым. Именно к нему и следовали евнухи – асикриты, ведь всю эту операцию патрикий готовил лично, тщательно оттачивая каждую деталь.
– Пойдемте за нами, ваше величество, – евнух с умильной улыбкой показал Добряте путь, как будто он заблудился бы тут. Ведь все улицы из гавани вели в центр города. Крепкие слуги потащили было сундуки с вещами и казной к телегам, но Добрята остановил их.
– Коня! Пусть приведут коня. Я не пойду пешком, как простолюдин.
– Конечно, сиятельный, – евнух даже не изменился в лице. – Сию минуту. Может, желаете носилки? Это больше подобает вашему статусу.
– Я воин, – непонимающе посмотрел на него Добрята. – Какие еще носилки?
Кавалькада всадников прискакала в порт через полчаса. Десяток готов, служивших местному экзарху, с интересом поглядывали на парня, особенно на его волосы. У них самих волосы едва достигали плеч и были тщательно расчесаны, как и их бороды. Готы служили катафрактариями в имперской армии, и конниками были отменными, в отличие от франков. Потому-то, когда незнакомый парень птицей взлетел в седло, не касаясь стремян, они одобрительно закивали головами. Добрята, погладил коня по морде, зашептал в ухо что-то ласковое, а когда тот успокоился, признав всадника, легонько сжал его бока коленями. Конь пошел вперед. Имущество и казну евнухи погрузили на телегу, которая потащилась вслед за ними.
Город был небольшим, и они добрались до места уже через четверть часа. Двухэтажное здание дворца, сложенное из песчаника, после константинопольских красот не впечатляло. Оно представляло из себя серый каменный прямоугольник под черепичной крышей, в котором зияли прорехи окон. Высокие двери казались скорее крепкими и надежными, чем красивыми, а сзади закрывались на толстый брус, вставленный в железные крюки, вбитые в стены. Все-таки Равенна – это глухая провинция, да еще и варварское пограничье, и это накладывало свой отпечаток на местную жизнь. Тут не было праздного плебса, жадного до бесплатных раздач еды, тут не было скачек, как не было и безумно дорогих праздников с выходами разряженных императорских схолариев. Небольшие каменные дома, стоявшие в Равенне с незапамятных времен, теснившиеся в пределах крепостных стен, крошечный рынок и казармы воинов. Вот и все, пожалуй. В городе жило не больше пяти тысяч человек, что по сравнению с римскими временами казалось просто смехотворным. Но это было давно, а сейчас нужно очень сильно постараться, чтобы даже такое количество горожан обеспечить работой. Тут ее давал порт и стоявшее войско, потому-то в городе еще сохранилось ремесло и торговля. Италия с давних пор рассыпалась на владения варварской знати и магнатов из старинных римских семей, которые превратили свои виллы в крепости и содержали собственные дружины. Такие виллы, дававшие защиту окрестным крестьянам, не нуждались почти ни в чем. Они все производили сами, а потому города приходили в запустение. Население из них разбегалось в деревни, чтобы хоть на земле иметь верный кусок хлеба.
Кавалькада всадников остановилась, и Добрята слез с коня. Слуга у входа с поклоном распахнул перед ним дверь дворца экзарха. Внутри все было не так просто, как снаружи. Тут еще сохранились старинные мозаики и статуи, наследие ушедших времен. Именно в этом дворце в 410 году недалекий император Гонорий, сын Феодосия Великого, кормил свою любимую курицу, когда ему сообщили, что готы взяли Рим. Впрочем, ему было плевать на это. Кормление курицы, к горю несчастных подданных, занимало этого недоумка куда больше.
– Король Хильдеберт! – экзарх Исаак, крепкий черноволосый мужчина лет тридцати пяти приветливо кивнул ему. – Прошу за стол. Королева уже ждет вас!
– Королева Теоделинда? – на всякий случай уточнил Добрята, а когда экзарх кивнул, решительно проследовал в обеденные покои.
– Это он? – услышал Добрята голос из сумрака, который с трудом развеивали масляные лампы. – Иди ко мне, мальчик, я посмотрю на тебя!
– Королева! Приветствую вас! – Добрята поклонился немолодой тетке, увешанной золотом и камнями. Она была одета по моде варваров, в длинное платье с узкими рукавами. Впрочем, на его стоимости это никак не сказалось. Платье пошили из константинопольского шелка, с вытканными яркими цветами. Ноги королевы были обуты в кожаные туфли, сплошь расшитые золотыми нитями и жемчугом. Впрочем, Добряте было плевать на тряпки, его глаза впились в массивное ожерелье на шее королевы. Продав его, можно было полгода содержать местный гарнизон.
– Так, значит, это тебе, мальчик, предстоит залить кровью половину Галлии?
Королеве, которая приходилась родной теткой герцогу баварскому Гарибальду, было около шестидесяти, и выглядела она довольно скверно. Жить ей, явно, оставалось совсем недолго. И как королева смогла проделать столь длинный путь из предместий Милана? Ведь именно там она и жила последние три года после того, как ее сумасшедшего сына свергли лангобардские герцоги.
– Я всего лишь хочу забрать то, что принадлежит мне по праву, королева, – упрямо посмотрел на нее Добрята. – Вам ли не знать, каково это – жить в изгнании.
– Все хотят взять свое, – проскрипела Теоделинда. – Но все время берут чужое. Ваша жадность ненасытна. Вы убиваете за власть и золото. Вы губите свои бессмертные души из-за призрачной мечты!
– Королева! – поморщился Исаак, который прервал ее брюзжание. – У нас была договоренность! Не забывайте об этом! Вы едете с молодым королем к римскому епископу, а император позаботится о вашем сыне. Он уплывет в Константинополь и не будет ни в чем нуждаться до конца дней своих. Не забывайте, он все еще законный король, а потому его убьют тут же, как только он высунет свой нос за ворота Равенны.