- -
- 100%
- +
Иллюстратор artdragongift
© Ната Чайка, 2026
© artdragongift, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0069-8943-6 (т. 1)
ISBN 978-5-0069-8944-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
Последним, что помнила Арина, был вкус отвратительного кофе в бизнес зале Шереметьево. Она сидела в кресле, вертя в руках телефон с открытым сообщением от бывшего мужа: «Ты стерва, Арина. Ты забрала у меня все»!
Она усмехнулась. Не все, Сережа. Только то, что заработала сама. Квартира, доля в бизнесе, машина — все осталось при ней. Суд закончился час назад. Впереди был рейс на Бали, две недели тишины и полное отсутствие драмы.
Чтобы убить время, она открыла читалку в телефоне. «Поющие в терновнике». Книга ее детства. Когда-то, в четырнадцать, она рыдала над судьбой Мэгги Клири, мечтая о такой же великой, трагической любви. Теперь, в свои пятьдесят пять с хвостиком, эта книга вызывала у нее только глухое раздражение.
Дура, — думала Арина, перелистывая страницы. — Какая же ты дура, Мэгги. Положила жизнь к ногам мужика в платье, который любил только себя и власть. Терпела, страдала, ждала подачек. Жертвенная овца.
Арина закрыла глаза, чувствуя, как боль запульсировала в правом виске. Давление? Или просто усталость?
Мир накренился. Шум аэропорта превратился в гул, а потом свет в глазах погас…
— Клири! Ты спишь или молишься о чуде?
Резкий окрик, похожий на удар хлыста, заставил ее вздрогнуть.
Арина открыла глаза.
Она ожидала увидеть стюардессу или врача скорой помощи. Но перед ней была облупленная деревянная парта, испещренная глубокими царапинами. В нос ударил запах мела, пыли и сырости — запах бедности, который ни с чем не спутаешь.
Арина подняла голову. Перед ней стояла монахиня. Настоящая, словно из исторического фильма, в черной рясе, с лицом, высеченным из гранита. В руке она сжимала длинную указку.
Вокруг сидели дети. Десятки детей в одинаковой, убогой одежде. В классе было холодно.
— Я задала вопрос, Мэгенн Клири! — рявкнула монахиня.
Арина моргнула. Мэгенн Клири? Что за бред?
Я сплю, — мелькнула первая мысль. — Перенервничала, перечитала Маккалоу, и вот результат. Очень реалистичный, детальный кошмар.
Она попыталась встать, но тело… Тело ощущалось странно. Легкое, маленькое, неуклюжее. Колени уперлись в скамью там, где не должны были.
Она посмотрела на свои руки.
Это были не ее руки.
Вместо ухоженных пальцев с безупречным маникюром и дорогим кольцом на среднем пальце, она увидела маленькие, красные, обветренные детские ладошки. Ногти были коротко обстрижены, под ними въелась грязь. На тонком запястье — старый синяк.
Паника ударила в солнечное сплетение ледяным кулаком.
— Простите, сестра, — голос тоже был чужим. Тонким, детским, с незнакомым акцентом. — Мне нужно выйти. Меня тошнит.
— Неженка, — фыркнула монахиня, и класс захихикал. — Иди. И приведи себя в порядок. Твои волосы снова растрепаны, как у дикарки. Позор для католической школы!
Арина выскочила в коридор. Ноги заплетались в длинных, грубых чулках, которые сползали при каждом шаге.
В коридоре висело зеркало — мутное и старое, в пятнах ртути.
Она подошла к нему, боясь поднять глаза. Сердце колотилось где-то в горле.
Из зеркала на нее смотрела девочка лет девяти. Огненно-рыжие волосы, спутанные и неопрятные, бледное лицо, усыпанное веснушками, и огромные серые глаза, в которых сейчас плескался ужас от осознания ситуации. Платье на ней было застиранным, серого цвета, явно с чужого плеча.
— Мэгги, — прошептала Арина. — Твою мать…
Это была она. Та самая жертвенная овца, которую Арина так презирала.
Что это? Кома? Я умерла в аэропорту? Или у меня шизофрения?
Она ущипнула себя за руку. Больно. Реально больно.
Она вспомнила дату на календаре в классе: 1915 год. Новая Зеландия. Задница мира.
Впереди у этой девочки была жизнь, полная унижений. Бедность, многодетная семья, где на нее всем плевать, кроме старшего брата Фрэнка. Отец, который сгорит заживо. Еще один любимый брат, которого задерет кабан. И Ральф. Ральф де Брикассар, который выпьет ее молодость до дна и разобьет душу на мелкие осколки ради кардинальской шапки.
Глупая легенда о птице, бросающейся грудью на шип терновника, чтобы спеть лучшую песню и сдохнуть!!!
Арина прислонилась лбом к холодному стеклу.
Пусть ей было уже за пятьдесят. У нее была трудная жизнь, она пережила тяжелый развод. Она была свободна, богата и независима. А сейчас она снова стала никем.
— Нет, — сказала она тихо. — Я не буду петь в терновнике.
Злость, холодная и расчетливая, вытеснила панику.
Она ненавидела Мэгги за ее слабость. За то, что та позволяла вытирать о себя ноги. За то, что считала страдание добродетелью.
Но теперь Мэгги — это она. Арина.
И Арина не умеет страдать. Арина умеет управлять, планировать и побеждать.
— Хорошо, Вселенная, — прошептала она отражению, во взгляде которого больше не было страха забитого ребенка. — Ты хочешь сыграть в эту игру? Давай. Но правила буду устанавливать я.
Никакого Ральфа. Никакого Люка О’Нила. Никаких смертей.
Она знает будущее. Она знает про 13 миллионов фунтов Мэри Карсон.
— Я вырублю этот чертов терновник под корень, — сказала Арина и впервые улыбнулась. Улыбка на детском лице выглядела очень хищной.
Дверь класса распахнулась, и выглянула монахиня:
— Клири! Ты там умерла?
Арина развернулась. Она расправила плечи, поправила воротник убогого платья так, словно это был пиджак от Шанель.
— Я жива, сестра, — спокойно ответила она голосом, в котором звенела сталь. — Живее всех живых.
Монахиня отшатнулась, наткнувшись на ее взгляд. В глазах маленькой Мэгги Клири больше не было покорности. Там горел огонь, который мог сжечь не только Дрохеду, но и сам Ватикан.
Глава 2
Дорога от школы до дома превратилась в изнурительный марафон. Плечо оттягивала потрепанная холщовая сумка, внутри которой глухо стучала о грифельную доску пустая жестянка из-под обеда, а грубые ботинки нещадно растирали пятки. Хуже всего был диссонанс: мозг Арины отдавал четкие команды идти быстрее, но маленькие, слабые ноги в растянутых чулках заплетались. Она чувствовала себя оператором огромного, неуклюжего механизма, у которого наполовину перерезаны провода.
Когда впереди показался дом, Арина едва сдержала стон. В книге он казался романтично-суровым, но реальность пахла прогорклым жиром, сыростью и безнадегой. Серая лачуга, вцепившаяся в землю Новой Зеландии, словно боялась, что очередной порыв ветра унесет ее в океан.
На кухне было шумно. Братья — Боб, Джек, Хьюги — напоминали стаю голодных щенков. Они толкались, громко разговаривали и ржали над своими немудреными грубыми шутками, стуча ложками по обшарпанному столу.
У плиты замерла серая тень.
Арина остановилась в дверях, глядя на мать. Фиа. Читая книгу она представляла мать семейства как заколдованную ледяную принцессу. Здесь Арина увидела женщину, выжатую досуха. Но даже когда Фиа помешивала варево в огромном чане, она держала спину неестественно прямо. В том, как ее огрубевшие пальцы сжимали ручку поварешки, проглядывала ломаная, призрачная грация. Это было не смирение крестьянки, а выдержка узника, приговоренного к пожизненному заключению.
— Мэгги, где ты ходишь? — Голос Фии был сухим, как прошлогодняя трава. — Берись за картошку.
Арина не стала лепетать оправдания. Она аккуратно поставила сумку в угол — не бросила, а именно поставила, как привыкла ставить свою дорогую сумку в офисе.
— Я сейчас переоденусь и помогу, мама, — ответила она.
Голос прозвучал слишком ровно, слишком по-взрослому. Фиа вздрогнула и на секунду обернулась. В ее пустых глазах мелькнуло секундное замешательство, словно она услышала эхо своего собственного, давно забытого голоса.
— Иди, — бросила она и снова отвернулась к плите.
Через пять минут Арина, переодетая в старое домашнее платье, стояла у стола. Нож в детской руке ощущался тяжелым и неповоротливым.
— Эй, Рыжая! — Боб, проходя мимо, с силой толкнул ее плечом.
Арина пошатнулась. Маленькое тело едва не влетело в стол, колено прошила острая боль от удара о скамью. Вспышка ярости была мгновенной — холодной, «взрослой» яростью человека, который не привык к физическому насилию.
Она не вскрикнула. Она медленно выпрямилась, положила ладонь на край стола, чтобы унять дрожь в коленях, и подняла взгляд на брата. Бобу пришлось замолчать — на него смотрела не младшая сестренка, а кто-то другой, злой и очень опасный.
— Еще раз ты меня тронешь, Боб, — сказала она почти шепотом, который полоснул по ушам громче крика, — получишь ножом в ногу. Я не шучу.
Она не просто угрожала. Она смотрела на его ногу так, словно уже выбирала точку для удара. Нож в ее тонких пальцах замер, направленный острием в его сторону.
Боб поперхнулся смехом. Его лицо, только что полное глумливого торжества, вытянулось. Он привык, что Мэгги либо плачет, либо бежит жаловаться Фрэнку. Но эта девочка не собиралась бежать.
— Тебя, что, бешеная кошка покусала? — пробормотал он, непроизвольно делая шаг назад. — Шуток не понимаешь?
— Я понимаю только язык силы, — отрезала Арина. — Хочешь проверить, чья сильнее? Сядь. И закрой рот.
В этот момент дверь распахнулась, впуская холодный воздух и запах мужского пота. Вошли Пэдди и Фрэнк.
— Что за тишина? — Пэдди оглядел сыновей, которые сидели непривычно смирно. — Неужто молитву вспомнили?
— Мэгги… она того, пап, — буркнул Джек, косясь на сестру. — Бобу ножом грозила.
Пэдди подошел к дочери. Его рыжая борода была в пыли, а от тяжелой руки пахло овчинами. Арина не опустила глаз. Она продолжала чистить картошку, хотя пальцы ныли от холодной воды.
— Это правда, Мэгги? — спросил Пэдди. В его голосе Арина услышала не гнев, а странное, глубокое любопытство.
— Правда, папа. Я работаю наравне с парнями. И я не позволю им превращать мою жизнь в ад только потому, что я меньше ростом. Если они не понимают слов, я буду учить их по-другому.
Пэдди долго смотрел на нее. Арина видела, как в его глазах меняется выражение: от удивления к смутной тревоге, а затем к неожиданному, почти болезненному признанию. Он перевел взгляд на Фию, потом снова на дочь.
— Ишь ты… — выдохнул он. — Прямо как твоя мать в день нашего знакомства. Такая же гордячка.
Он хотел потрепать ее по голове, но его рука замерла в воздухе, так и не коснувшись рыжих волос. Арина стояла так прямо, что этот снисходительный жест показался ему неуместным. Он просто хмыкнул и пошел умываться.
Фрэнк, все это время стоявший в тени у двери, не проронил ни слова. Его темные глаза горели. Он смотрел на Арину так, словно видел ее впервые. Раньше она была его обузой и его сердцем, существом, которое нужно защищать от всего мира. Теперь он видел в ней… Кого?
Ужин был отвратительным. Водянистая картошка, кусок жесткого, пересоленного мяса. Арина жевала медленно, заставляя себя глотать.
«Это не еда. Это углеводы и белок. Топливо. Мне нужно, чтобы этот организм вырос крепким. Никаких обмороков и чахотки», — думала она, глядя в тарелку.
Она украдкой наблюдала за семьей. Фрэнк… На его костяшках запеклась кровь. Он снова дрался. Его энергию и ярость нужно перенаправить. Пэдди… он добр, но ограничен. Фиа… Арина видела, как мать берет хлеб — едва касаясь его кончиками пальцев, словно это была изысканная закуска на приеме. Она не сдалась окончательно, она просто закрылась, выполняя рутинную домашнюю работу почти на автомате.
После ужина Арина поднялась в свою каморку. На подоконнике валялась старая тряпичная кукла — Агнесса. Единственная любовь прежней Мэгги.
Арина взяла ее в руки. Мягкая, набитая опилками, с пуговицами вместо глаз. Она почувствовала мимолетный укол нежности к этой игрушке, оставшийся от прежней хозяйки тела, но тут же подавила его.
— Прости, подруга, — прошептала она кукле. — У нас нет времени на чаепития.
Она не выбросила ее. Наоборот, она аккуратно уложила куклу на кровать и прикрыла одеялом. Пусть все думают, что маленькая Мэгги все еще здесь, играет в свои девичьи игры. Кукла станет ее идеальным алиби. Пока «девочка» спит в обнимку с игрушкой, Арина будет считать, планировать и ждать своего часа.
Она посмотрела в окно на темные холмы Новой Зеландии.
«Я поднималась в девяностые, а тогда в России было пожестче чем в этой глуши, — подумала она, засыпая. — Справлюсь и тут… Тем более прекрасно знаю на какие грабли наступать не стоит.».
Глава 3
Арина медленно привыкала к новым реалиям. Вечера в доме Клири всегда были очень напряженными. Пэдди как обычно сидел в кресле, курил трубку и читал газету. Мальчишки разбежались кто куда. Фиа укладывала спать малышей.
А Фрэнк… Фрэнк метался по комнате, как тигр в клетке.
Арина сидела за столом, делая вид, что штопает рубашку одного из братьев, но на самом деле наблюдала. Она видела, как напрягаются плечи Фрэнка каждый раз, когда Пэдди кашляет или переворачивает страницу. Ненависть в этой комнате была почти осязаемой.
Арина знала причину. Тайна рождения Фрэнка висела над этой семьей дамокловым мечом. Он был сыном Фиа от другого мужчины, от богатого политика из прошлого, до того, как она вышла замуж за Пэдди. Пэдди принял его, дал свою фамилию, но не принял его. Фрэнк был живым напоминанием о том, что Фиа любила кого-то другого. А Фрэнк… Фрэнк чувствовал, что он чужой. Пэдди придирался к нему больше, чем к другим, требовал больше. А для Фрэнка Пэдди был не отцом, а тюремщиком.
В книге он просто сорвался, — вспомнила она. — Избил отца и сбежал. Стал бродягой, боксером. Сломал себе жизнь. Тридцать лет тюрьмы…
Фрэнк остановился у окна, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Пэдди поднял на него взгляд поверх газеты.
— Сядь, парень. Не мельтеши. Ты заслоняешь свет.
— Не указывай мне! — рыкнул Фрэнк.
Пэдди медленно отложил газету.
— Пока ты живешь в моем доме и ешь мой хлеб…
— Будто у меня есть какой-то выбор? — Фрэнк шагнул к отцу. — Я ненавижу этот дом! И тебя ненавижу!
Арина поняла: сейчас рванет.
Она с грохотом смахнула рукой со стола пустую железную миску. Звук был резким, как выстрел. Оба мужчины вздрогнули и повернулись к ней.
— Фрэнк, мне нужна твоя помощь, — сказала она ледяным тоном. — Сейчас.
Фрэнк моргнул, сбитый с толку.
— Чего? Мэгги, не лезь…
— Мне нужно кое-что перенести во дворе. Тяжелое. Ты единственный здесь, у кого хватит сил.
Она встала и подошла к брату, бесстрашно взяв его за руку. Его рука была напряжена, как камень, горячая и дрожащая от ярости.
— Идем, — приказала она.
Фрэнк посмотрел на Пэдди, потом на сестру. Злость в его глазах боролась с привычкой опекать малышку Мэгги.
— Ладно, — выдохнул он. — Идем.
Они вышли в прохладную ночь. Арина повела его подальше от дома, к старому забору, за которым начинались холмы.
Фрэнк остановился, шумно втягивая носом воздух.
— Ну и что тебе надо перенести? — спросил он, все еще кипя.
— Ничего, — спокойно ответила Арина. — Я просто не хотела, чтобы ты наделал глупостей.
Фрэнк дернулся, словно его ударили.
— Ты не понимаешь, Мэгги! Он… Он смотрит на меня так, будто я пустое место! Как на грязь!!! Как на вонючего клопа!! Он ударил кулаком по столбу забора. Дерево затрещало.
— И что дальше? — спросила Арина.
Фрэнк замер.
— Что?
— Ты ударишь его. Может, даже покалечишь. Он не такой крепкий как кажется, а ты сильный. Дальше что? Тебя арестуют. Тюрьма. На сколько? Лет на пять? Десять?
— Я сбегу! — выкрикнул Фрэнк.
— Куда? — жестко спросила она. — Бродяжничать? Спать под мостом? Драться за еду? Ты этого хочешь? Опуститься на самое дно? Или еще ниже?
— Я и так уже на самом дне! — его голос сорвался. В нем звучала такая боль, что сердце Арины сжалось. Это был голос человека, который не знает, кто он и зачем живет. — Я не Клири, Мэгги. Я чужой. Я вижу это в его глазах. Я… ублюдок. Мать молчит, а он… он меня презирает.
Арина подошла ближе. Теперь она смотрела ему в глаза снизу вверх, но Фрэнку казалось, что она стала выше ростом.
— Ты мой брат. И ты самый сильный человек в этой семье. Пэдди тебя не любит? Да плевать. Он дает нам крышу и еду. Это можно использовать…
Фрэнк смотрел на нее, открыв рот. Мэгги никогда так не говорила.
— Ты хочешь уйти? Отлично. Но уходить надо не так. Если ты уйдешь сейчас, ты проиграешь. Мир просто раздавит тебя и Пэдди победит.
— Откуда в тебе это? — прошептал он. — Ты говоришь странные вещи…
— Я просто выросла, — Арина сделала шаг ближе. — Нам нужно время. Нам нужны ресурсы. Если ты хочешь свободы, ты должен ее купить. И я знаю, как мы это сделаем. Но для этого ты должен остаться здесь и терпеть. Сможешь?
— Терпеть? Купить? — тупо переспросил он. — У нас ни гроша.
— Пока ни гроша, — поправила Арина. — Но мы это исправим. У тебя золотые руки, ты можешь не только кулаками махать, но и работать. Тяжело работать.
— Ну и что?
— А то, что мир меняется, Фрэнк. Появится еще больше машин, разных новых механизмов, техники. Ее нужно будет чинить.
Она взяла его за руку. Теперь ее прикосновение было твердым и уверенным.
— Послушай меня. Не трать свою ярость на отца. Он того не стоит. Трать ее на себя. Учись. Копи злость, чтобы вырваться отсюда наверх, а не на дно. Я помогу тебе.
Фрэнк молчал. Ветер трепал его черные волосы. Он впервые увидел в сестре не жертву, которую надо защищать, а союзника.
— Ты странная сегодня, Мэгги, — пробормотал он. — Будто выросла за одну ночь.
— Пришлось, — усмехнулась Арина. — Детство закончилось, Фрэнк. Теперь мы играем по-взрослому. Ты со мной?
Фрэнк выдохнул. Напряжение ушло из его плеч.
— С тобой, малышка. Всегда с тобой.
— Тогда пошли в дом. И, ради бога, игнорируй отца. Считай, что он — сломанный радиоприемник. Шумит, но смысла ноль.
Фрэнк вдруг фыркнул. Потом рассмеялся — коротко, но искренне.
— Радиоприемник… Точно.
Они вернулись в дом. Пэдди все еще читал газету. Он поднял глаза, ожидая продолжения скандала.
Но Фрэнк спокойно прошел мимо него и сел в угол, вертя в руках какую-то железку. Пэдди удивленно поднял бровь и посмотрел на дочь.
Арина невинно улыбнулась и опять принялась за штопку…
Глава 4
Воскресенье в доме Клири пахло нафталином, дешевым мылом и подавленной яростью. Утренняя месса была обязательным спектаклем с участием всей семьи: Пэдди в колючем костюме, мальчишки с приглаженными вихрами и Фрэнк — темная туча, готовая разразиться громом прямо под сводами храма.
Вернувшись, мужчины разошлись по своим делам. Для женщин же выходных не существовало.
На кухне царил душный полумрак. Фиа сидела за столом, перед ней высилась гора чечевицы. Она перебирала крупу, отделяя зерна от мелкого сора. Движения ее были ритмичны — взять, проверить, бросить. Этот механический труд был ее единственным укрытием от мыслей.
Арина села напротив. На ней было воскресное платье, но теперь оно выглядело иначе: вчера она до поздней ночи отстирывала и отпаривала воротничок над чайником, пока ткань не стала почти белой, а затем штопала мелкие дырочки так тщательно, что их не находили даже придирчивые глаза матери. Огненно-рыжие волосы, обычно взъерошенные, как копна сена, были заплетены в две тугие, аккуратные косы.
Фиа мельком взглянула и, в ее пустых прежде глазах, мелькнуло узнавание: будто она увидела не ребенка, а то прежнее упрямство, которое когда-то принадлежало ей самой.
— Помоги мне, — сухо бросила Фиа, пододвигая часть крупы.
Арина запустила пальцы в миску. Зерна были прохладными и гладкими.
— Мама, — начала она тихо.
Фиа не ответила, продолжая работу. Она умела молчать так, что собеседник чувствовал себя невидимкой.
— Мама, посмотри на меня… Нам нужно поговорить о Фрэнке.
Рука Фии на секунду дрогнула. Ритм в пальцах не сбился — она все так же перебирала чечевицу, но взгляд стал суше.
— Фрэнк — взрослый парень, Мэгги. Ему не нужны советы девчонки.
— Ему нужно, чтобы ты перестала смотреть на него так, будто он ходячее напоминание о твоем позоре.
Арина резко высыпала горсть чечевицы на стол. Зерна разлетелись веером, разрушая выверенный порядок. Фиа замерла. Медленно, словно через силу, подняла голову.
— Что ты сказала?
— Я знаю, кто ты, мама. Я знаю про Сидней. Про Армстронгов. И про того человека, из-за которого твоя семья предпочла считать тебя мертвой — и выдать замуж за простого работягу.
Воздух в кухне будто выкачали насосом. Фиа побледнела так, что кожа на скулах стала прозрачной, как пергамент. Горсть чечевицы выпала из пальцев и рассыпалась по полу — сухой, костяной звук.
— Кто… Пэдди рассказал? — прошептала она. В голосе Арина услышала не гнев, а первобытный ужас. — Он клялся… до могилы будет молчать.
— Пэдди — честный человек. Он молчит. Но я — не Пэдди.
Арина накрыла ладонью руку матери. Рука Фии была ледяной.
— Я вижу все, мама. Твой французский выговор, когда ты читаешь нам книги. То, как ты держишь вилку. Твою спину — ты не гнешься даже перед корытом с грязным бельем. Но ты превратила наш дом в личную Голгофу. Ты наказываешь себя за то, что когда-то посмела чувствовать.
Фиа попыталась вырвать руку, но Арина сжала ее крепче. В этот момент в теле ребенка жила воля пятидесятипятилетней женщины — той, что видела сотни трагедий и знала цену каждой.
— Ты ненавидишь эту жизнь, мама. И Фрэнк это чувствует кожей. Он думает, что ты ненавидишь его. Он видит в твоем молчании не скорбь — брезгливость. Если ты не заговоришь с ним сегодня, завтра он уйдет. Уйдет в никуда, чтобы больше не видеть твои глаза, полные вины. Ты хочешь потерять его второй раз? Сначала его отца. Потом сына?
Фиа всхлипнула — коротко, сухо, будто в горле застрял острый осколок.
— Я не… я не могу, Мэгенн, — выдохнула она, впервые назвав дочь полным именем. — Это слишком больно. Я заперла эту дверь пятнадцать лет назад.
— Ключ все еще у тебя, — Арина наклонилась ближе, ловя взгляд матери. — Хватит быть тенью. Фрэнку не нужна святая мученица. Ему нужна мать. Женщина, которая скажет: Ты — не ошибка. Ты — мой сын.
— Ты хочешь, чтобы я снова стала собой? — тихо спросила Фиа, будто проверяя, не сорвется ли голос.
— Вспомни, кто ты, Фиона Армстронг! Ты умела управлять поместьем, людьми. Начни управлять своей семьей.
Фиа долго смотрела на их сцепленные руки: маленькую, детскую ладонь и свою — огрубевшую, с ногтями, истерзанными работой. Потом медленно выпрямилась. Печаль с лица не исчезла — но в ней появилось достоинство.
— Ты пугаешь меня, дочь, — тихо сказала она. — Сейчас мне кажется, что тебя кто-то подменил.
— Считай, что я — твое второе «я», которое проснулось, чтобы спасти нас всех, — Арина едва заметно улыбнулась. — Поговори с Фрэнком сегодня. После ужина, когда Пэдди уйдет покурить на крыльцо. А потом найди силы поговорить и с Пэдди. Не делай его своим тюремщиком.
Фиа кивнула. Она потянулась к рассыпанной чечевице и начала медленно собирать ее обратно в миску. Теперь в движениях не было прежнего автоматизма — будто она заново осваивала пространство своего дома.
— Хорошо. Я поговорю. А теперь… — она замялась, подбирая слова. — Теперь закончи с этой миской.