- -
- 100%
- +
© Чайлд М., 2026
ISBN 978-5-0070-0389-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. В которой кот Вася находит тапок не в том месте и вспоминает, что он бессмертный (ну, почти)
Утро в доме номер четырнадцать по улице Яблоневой началось не с кофе. И не с будильника. И даже не с бодрого чириканья воробьёв за окном, которые, по мнению кота Васи, были самыми наглыми и бессмысленными существами на планете после людей. Нет, утро началось с тапка.
Обычного такого, синего махрового тапка сорок второго размера. Но стоял он не на коврике в прихожей, где ему и положено было пылиться, а прямо посреди миски с «Куриным паштетом для привередливых кошек».
Вася открыл левый глаз. Глаз был жёлтым, как песок Сахары, и смотрел на мир с тем выражением вечной вселенской скуки, какое бывает только у котов, проспавших три правления фараонов. Зрачок сузился в вертикальную щёлочку, напоминающую трещину на древнем папирусе. Тапок пах хозяйкой, кремом для рук и почему-то дождём.
— Кхм, — произнёс Вася голосом, который мог бы принадлежать уставшему диктору радио «Маяк», если бы тот был котом. — Мария Петровна. Проснитесь и объясните: это новый вид пытки или вы просто забыли, где у нас холодильник, и решили закусить моей посудой?
С кухни донёсся шорох. Хозяйка, Мария Петровна, пенсионерка с сердцем размером с трехкомнатную квартиру и причёской, напоминающей взбитую подушку, уже суетилась у плиты. Вася тяжело вздохнул, поднялся со своего ложа (им служила стопка свежевыглаженного белья на диване — самом тёплом месте в доме), потянулся так, что хрустнуло в позвонках, и грациозно, но с чувством глубокого оскорбления, выудил тапок из миски.
Он ненавидел людей. Искренне, глубоко и философски. Не той мелкой злобой, с какой шавки лают на прохожих. Нет, это была ненависть древняя, как сам Египет. Вася (хотя когда-то его звали совсем иначе, и имя его было выбито на золотых табличках в храме Ра) смотрел на двуногих как на временное недоразумение. Они суетились, кричали, пылесосили, а главное — они не умели правильно лежать. Человек, по мнению Васи, это существо, которое тратит драгоценные часы на стояние в очередях за гречкой, в то время как истинная мудрость мира заключается в умении занять единственно тёплое пятно солнечного света на подоконнике.
Мария Петровна вошла в комнату, вытирая руки о передник в горошек.
— Васенька, кис-кис, проголодался? А я тебе кашку сварила. Овсяную. Для шёрстки полезно.
Вася дёрнул хвостом так, словно ему предложили поужинать наждачной бумагой.
— Овсянку, — процедил он сквозь усы, но на человеческом языке это прозвучало как недовольное «Мр-р-р-ряу». — Овсянку. Мне. Богу, которому приносили в жертву откормленных гусей и золочёных мышей. Стыд.
Дело в том, что Вася был богом. Настоящим. Только очень давно и очень недолго. И об этом никто, кроме него самого, не знал. Тайна эта дремала в нём, как муха в янтаре. Воспоминания накатывали редко, обычно во сне или когда хозяйка включала по телевизору передачу про пирамиды. Тогда Вася переставал вылизывать лапу, садился столбиком и смотрел на экран с выражением глубочайшей печали, будто смотрел старый семейный альбом, где все родственники давно уже мумии.
Египет. О, этот знойный край! Вася помнил его запах: смесь нагретого песка, лотоса и свежей рыбы из Нила. Там он не был Васей. Там его звали… А впрочем, человеческий язык не способен передать тот звук. Это было нечто среднее между «Великий Убаюкиватель Солнца» и «Тот-Кто-Лежит-На-Самой-Мягкой-Подушке-Вечности». Он отвечал за покой. За дрёму после сытного обеда. За тихий час в зените дня. Славное было времечко. Жрецы носили его на бархатных носилках, чесали за ухом опахалами из страусиных перьев и ежечасно меняли песок в его личной золотой уборной.
И всё испортила Лень.
Не та лень, когда просто не хочется вставать. А Лень с большой буквы, Лень Вселенская. Однажды, когда нужно было сопроводить Ладью Вечности по небосводу, Вася слишком уютно устроился на тёплом камне храма. Солнце припекало, мыши в подвале затихли, а ветер шептал: «Полежи ещё минутку…». Он пролежал не минутку. И не две. Он пролежал четыре тысячи лет. Ну, как пролежал… В божественном измерении время течёт иначе. Там один кошачий «ещё пять минуточек» равен примерно паре человеческих эпох.
Совет Девяти Богов разгневался. Не то чтобы кто-то заметил пропажу — на небесах и без него неплохо справлялись. Но когда в храм пришли за божественным благословением, а верховный бог лежал пузом кверху в позе морской звезды, уткнувшись носом в хвост, и отказывался даже открыть глаза, терпение небожителей лопнуло.
Его прокляли. Лишили бессмертия. Сослали на Землю в теле обычного кота. «Вернёшь свою силу, — прогремел тогда голос Тота, записывающего всё на папирусе, — когда совершишь семь добрых дел. Истинно добрых. От сердца. А пока живи среди тех, кого ты презирал пуще всего — среди людей. И ешь овсянку».
И вот он, Вася, сидит в хрущёвке, пахнущей борщом, и смотрит на тапок. Семь добрых дел. Семь! За последние двести лет (а Вася сменил множество хозяев и даже стран) он не сделал ни одного. Однажды он поймал мышь и принёс её на порог. Но дело не засчиталось. Оказалось, что мышь сама умерла от старости, увидев выражение его морды, а Вася просто подобрал её, чтобы пугать соседского пуделя.
— Ладно, — Вася вздохнул, спрыгивая с дивана. — Пойдём взглянем на твою стряпню. Но предупреждаю: если там есть изюм, я разобью твою любимую вазу.
Он вышел в коридор и замер. Из-под входной двери тянуло чужаком. Этот запах не спутаешь ни с чем. Резкий, цветочный, с нотками прокисшего одеколона «Красная Москва» и дешёвых сигарет. Так пахла соседка. Соседка Зинаида Павловна. Или, как её за глаза называл Вася, — Цербер в панаме.
В дверь позвонили. Звонок был дребезжащий и требовательный.
— Открываю, открываю! — пропела Мария Петровна, спеша на звук.
Вася метнулся под вешалку. Оттуда был отличный обзор на поле боя, а свисающее пальто давало возможность тактического отступления. Щёлкнул замок.
— Здрасьте, Маш! — голос Зинаиды Павловны был похож на звук разбивающейся о кафель банки с солёными огурцами. — Я к вам по-соседски. На минутку.
«На минутку» у этой женщины длилось обычно три часа и заканчивалось глобальной катастрофой для Васиной нервной системы. То она чай прольёт, то на хвост наступит, то начнёт громко восхищаться, «какой жирненький котик», от чего Вася впадал в депрессию на сутки.
— Проходи, Зина, проходи, — засуетилась Мария Петровна.
В коридор вплыла монументальная фигура. Зинаида Павловна была крупной женщиной с руками, способными гнуть подковы, и грудью, которая входила в помещение на полсекунды раньше остального тела. На голове у неё красовалась панама, хотя до пляжного сезона было ещё полгода, а на лице застыло выражение крайней озабоченности судьбами мира и, в частности, содержимым чужих холодильников.
— Маш, я чего зашла-то, — начала она, не снимая уличных туфель, что заставило Васю брезгливо передёрнуть усами. — У нас в подъезде опять тараканы. Я травить буду. Сильным средством. Дихлофос называется.
— Ой, а котику не повредит? — всплеснула руками Мария Петровна.
— Котику? — Зинаида Павловна покосилась в сторону вешалки, где в темноте горели два жёлтых глаза. — Да твоему Ваське этот дихлофос что слону дробина. Ишь, глазищами сверкает. Жрёт, наверное, за троих. А только в подъезде от него грязь. Шерсть летит, блохи опять же. Может, тебе его… ну, в деревню отвезти? Там ему раздолье, мышей ловить.
В этот момент в коридоре повисла тишина. Такая тишина, какая бывает в пустыне перед песчаной бурей. Вася перестал дышать. Не от страха. От гнева.
В деревню? Его? Того, кто привык спать на шёлке и видеть сны о вечности? Отвезти в грязный сарай, где пахнет навозом и глупыми курицами?
Гнев начал подниматься от кончика хвоста, прошёл сквозь позвоночник, забурлил в усах. Да что она о себе возомнила, эта двуногая в нелепом головном уборе?! У него, Васи, была власть двигать светила (ну, почти двигать), а она… В деревню! На мгновение Васе показалось, что в комнате потемнело. Старые инстинкты проснулись. Пыль под вешалкой зависла в воздухе крошечными золотистыми звёздочками, словно песок в Гизе. В ушах зазвучал далёкий, как эхо, звон систра — древнего музыкального инструмента.
Вася прищурился и еле слышно, одними губами (то есть подушечками усов), прошептал древнеегипетское проклятие, которое когда-то наводило ужас на целые династии. Оно звучало примерно так: «Да будет шерсть в твоём супе вечно, и да потеряется твой левый тапок в час дождя».
Ничего не произошло. Люстра не упала. Молнии не ударили. Дихлофос не взорвался. Проклятие, лишённое божественной силы, было не страшнее плевка из окна. Бессилие жгло сильнее обиды.
— Что ты, Зина, он же член семьи! — заступилась хозяйка.
— Член семьи — это человек. А это животное. У него шерсть по всей квартире летает. Аллергия у меня на него начинается. Чихаю вот. Будь моя воля, я бы в подъезде вообще животных запретила. Апчхи! — Зинаида Павловна чихнула так мощно, что панама съехала на бок, а с вешалки упало пальто, накрыв Васю с головой.
Темнота. Плотная, ворсистая темнота старого драпового пальто. Вася не стал выбираться. Он сидел под ним, как в маленьком шатре, и слушал стук своего сердца. В этом стуке ему слышалось: «Семь… семь… семь…»
И тут его осенило. Не мысль даже, а какая-то горькая ирония самой Судьбы. Семь добрых дел. Чтобы вернуть бессмертие. Если он не сделает их, он так и будет до конца дней бояться какой-то тётки с дихлофосом. Он сдохнет, как обычный дворовой кот, где-нибудь под батареей, и никто даже не прошепчет заупокойную молитву на берегах Нила.
А самое ужасное… Он должен сделать доброе дело даже для этой женщины. Он не знал этого наверняка, но древнее предсказание, вытатуированное где-то на изнанке его кошачьей души, громко подсказывало: самое сложное, самое невозможное деяние всегда связано с врагом. Твоё последнее дело — спасти того, кто желает тебе зла. Твоё седьмое дело — это она, Цербер в панаме.
Вы только представьте себе эту картину! Он, божественный кот Вася, должен спасти Зинаиду Павловну. От чего? От падения люстры? От нападения тараканов-мутантов? От передозировки дихлофосом? Он понятия не имел. Но сама мысль о том, чтобы сделать для этой громогласной женщины что-то хорошее, вызывала у него желание выгрызть клок шерсти из собственного бока.
— Чаю попьём? — донёсся голос хозяйки с кухни.
— Давай, только покрепче, — басом ответила Зинаида Павловна. — И вареньица, если есть.
Шаги удалились. Пальто снова зашевелилось. Вася выбрался наружу, отряхнулся и сел посреди коридора. Его шерсть блестела, глаза горели. Вид у него был нелепый — на ухе висела нитка от драпа, — но поза была величественной.
— Значит, так, — тихо произнёс Вася, обращаясь к пустому коридору и к портрету какого-то неизвестного родственника в рамке. — Судьба, значит? Семь дел, говоришь? Ну, держись, Египет. Фараон возвращается. Правда, без короны и с овсянкой в миске… но возвращается.
В нём вдруг проснулся охотничий азарт. Это было странное, давно забытое чувство, похожее на то, когда ты видишь солнечного зайчика на стене и понимаешь, что его можно поймать. Только сейчас «солнечным зайчиком» было бессмертие.
Но чтобы что-то спасать, нужно начать с малого. С чего начинается любое доброе дело? Не с подвига. С наблюдения.
Вася на мягких лапах прошёл на кухню и запрыгнул на свой стул у окна, подальше от соседки. Зинаида Павловна размешивала сахар в чашке с грохотом, напоминающим камнепад. На столе лежала её большая клеёнчатая сумка, из которой торчал баллончик дихлофоса и какие-то бумаги.
— …а ещё, Маш, трубы у нас старые. Я в ЖЭК звонила, ругалась. Говорят, слесарь только через неделю придёт. А если прорвёт? У меня там внизу кладовка с соленьями, всё затопит. И главное, запах газа в подъезде какой-то странный. Унюхала вчера.
Мария Петровна всплеснула руками:
— Ой, Зина, да что ты говоришь! Страсти-то какие.
Вася навострил уши. Газ? Кладовка с соленьями? Отличный набор для небольшой катастрофы. Может, Судьба подкидывает ему шанс? Спасти её от взрыва солёных огурцов? Это было бы даже забавно.
Зинаида Павловна перехватила его взгляд и нахмурилась.
— Чего уставился, усатый? Опять шерстью мне в чай насыплешь.
Вася медленно моргнул. Если бы кошки умели улыбаться, это выглядело бы очень зловеще.
«Ничего, — подумал Вася, облизываясь. — Ты, Зинаида, ещё не знаешь, что твоя жизнь теперь в моих пушистых лапах. Нравится тебе это или нет, но у тебя появился личный пушистый ангел-хранитель с крайне дурным характером. Доброе дело номер один. Начнём с малого. Например, не дадим тебе сегодня отравиться твоим же дихлофосом, хотя, честное кошачье слово, очень хочется».
Солнце за окном выглянуло из-за тучи и упало тёплым квадратом на линолеум кухни. Вася привычно перебрался в центр этого светлого пятна, подставил бок лучам и прикрыл глаза. Мир за пределами тёплого пятна мог подождать. Война с Зинаидой Павловной за бессмертие только начиналась.
Где-то в прихожей, в забытой сумке соседки, угрожающе тикал бракованный баллончик с дихлофосом, готовый разнести в щепки тихий покой улицы Яблоневой.
А пока… в доме номер четырнадцать было тихо, уютно, пахло чаем, и только один очень старый, очень ленивый и очень недовольный кот знал, что совсем скоро начнётся ураган.
Глава 2. В которой Зинаида Павловна чуть не улетает на Луну, а Вася пробует быть героем (и ему это не нравится)
Жизнь кота, даже проклятого и бывшего бога, состоит из важных ритуалов. Первый ритуал — утреннее умывание. Второй — проверка миски. Третий — сон. И только потом, в перерывах между этими великими делами, происходит всё остальное: падение империй, прорыв канализации и визиты неприятных соседок.
После того как Зинаида Павловна допила третью чашку чая, слопала половину банки клубничного варенья и громогласно обсудила все недостатки Марии Петровны как хозяйки («Полы моешь плохо, Маш, видно же, что тряпкой просто пыль гоняешь»), она наконец поднялась.
Вася к тому моменту успел задремать в солнечном пятне. Ему снился чудесный сон. Будто он снова в храме. Жрецы несут подносы с отборной рыбой. Пушистые опахала колышутся в такт его дыханию. А главный архитектор Египта, мудрый Имхотеп, почтительно склонившись, чешет его за ухом специальной золотой чесалкой, инкрустированной бирюзой.
— Ну, я пошла, — рявкнула Зинаида Павловна прямо над ухом, разрушая храм, Имхотепа и золотую чесалку в одну секунду.
Вася вздрогнул всем телом, шерсть на загривке встала дыбом, и он издал звук, похожий на «Мр-р-р-разь!», но на человеческий слух это походило на испуганное мяуканье.
— Ой, гляди-ка, дрыхнет, как барин, — хмыкнула соседка, ткнув пальцем в его сторону. — Ну ничего, скоро я этот дихлофос распылю, будешь знать, где спать.
С этими словами она подхватила свою необъятную клеёнчатую сумку, в недрах которой покоился злополучный баллончик, и двинулась к выходу. Шаги её были тяжелы, как поступь каменного сфинкса, решившего прогуляться по квартире.
Дверь захлопнулась. Мария Петровна с облегчением выдохнула и принялась убирать со стола. Вася остался сидеть в солнечном пятне, но сон как рукой сняло. В его кошачьей голове, под пушистым лбом, за которым скрывались тысячелетия воспоминаний, шла напряжённая работа мысли.
Дихлофос. Газ. Кладовка с соленьями. И эта невыносимая женщина.
Семь добрых дел. Он должен их совершить. Это не обсуждается. Судьба (а точнее, Совет Девяти, чтоб им вечно чесалось в тех местах, куда лапой не дотянуться) вынесла приговор. И самое паршивое — он чувствовал, что первое дело уже стучится в дверь. Точнее, спускается по лестнице, громыхая сумкой с отравой.
Вася спрыгнул с подоконника. Лапы мягко коснулись линолеума.
— Мария Петровна, — произнёс он, глядя в спину хозяйки. — Вы меня, конечно, не понимаете, но, если я через час вернусь вонючим и злым, не вздумайте меня мыть шампунем. Это будет запах героизма.
Хозяйка, услышав мяуканье, обернулась и улыбнулась.
— Проголодался, Васенька? Сейчас, сейчас, молочка налью.
Вася закатил глаза. Молоко. В Египте ему подносили молоко священных антилоп. А теперь — пастеризованное, два с половиной процента, из магазина «Пятёрочка». Но спорить было некогда.
Он метнулся в прихожую, ловко поддел лапой щеколду на входной двери (старая привычка, оставшаяся с тех времён, когда он служил в одном французском замке и вынужден был открывать потайные ходы) и выскользнул на лестничную клетку.
В подъезде пахло щами, сыростью и, как и говорила Зинаида Павловна, чем-то странным. Едва уловимый, сладковатый запах газа. Человеческий нос не почуял бы его за ворохом других ароматов, но кошачье обоняние — инструмент божественный, даже в изгнании. Вася потянул носом воздух и поморщился. Пахло неприятностями.
Где-то внизу, этажом ниже, хлопнула дверь. Это Зинаида Павловна вошла в свою квартиру. Вася бесшумно, как тень от крыла филина, заскользил по ступеням. Бетонный пол холодил подушечки лап. Перила были покрыты слоем пыли, которую не вытирали со времён строительства этой самой хрущёвки.
Квартира номер двенадцать. Вражеская территория.
Вася припал к замочной скважине. Глаза кошек устроены иначе, чем у людей, и сквозь крошечное отверстие он видел происходящее в прихожей с пугающей чёткостью.
Зинаида Павловна, кряхтя, стаскивала туфли. Одну, вторую. Туфли были стоптанные, с налипшей глиной. Затем она водрузила сумку на старый венский стул, стоявший тут же, и достала баллончик дихлофоса.
— Ну, поганцы усатые, — проворчала она, встряхивая баллон. — Сейчас мы вас.
Сердце Васи (если у бывших богов вообще есть сердце, а не просто насос для перегонки лени) пропустило удар. Она собирается травить тараканов. Это хорошо. Но дихлофос старый, баллон помят, а рядом… Вася перевёл взгляд чуть дальше, в глубь коридора. Там, на стене, висел старый газовый водонагреватель — колонка. Именно такие древние агрегаты, дребезжащие и синие от пламени, стояли в каждой второй квартире дома.
Запах газа шёл именно оттуда. Не сильный, но постоянный. Конфорка на плите наверняка была прикрыта не до конца, или шланг рассохся от старости. И сейчас Зинаида Павловна, святая простота, собиралась устроить в замкнутом пространстве газовую атаку с помощью аэрозоля, который прекрасно горит.
В голове Васи пронеслись картины одна страшнее другой. Взрыв. Огненный гриб над улицей Яблоневой. Солёные огурцы на орбите. И, самое ужасное, — ему не засчитают ни одного доброго дела, потому что он умрёт героической смертью в расцвете лет, так и не вкусив бессмертия.
Надо было действовать.
Вася поднял лапу и громко, требовательно поскрёбся в дверь.
Тишина.
Он поскрёбся ещё раз, с чувством, с расстановкой, будто выбивал дробь на священном барабане перед входом в гробницу фараона.
— Кого там ещё черти принесли? — донёсся недовольный голос изнутри.
Шаги. Глазок на двери потемнел — Зинаида Павловна прильнула к нему. Вася выпрямился, распушил усы и принял самый невинный вид, на который только способен кот, проклятый за лень четыре тысячи лет назад. Он поднял на неё большие жёлтые глаза и тихо, жалобно мяукнул:
— Мя-а-а-ау.
Это должно было означать: «О, великая и мудрая женщина, пусти меня, ибо я принёс тебе благую весть о спасении». Но вышло просто противное кошачье нытьё.
— Васька?! — взревела Зинаида Павловна, распахивая дверь. — Ты чего тут ошиваешься? Чего размяукался? Блох мне решил на коврик натрясти?
Она стояла в проёме, загораживая путь в квартиру, как грозный страж. В одной руке она всё ещё сжимала баллончик дихлофоса. Вася, не дожидаясь приглашения, юркнул у неё между ног в квартиру с проворством пустынной ящерицы.
— Ах ты, нахал! — закричала соседка, разворачиваясь. — Куда? Кыш! Кыш отсюда!
Но Васю уже было не остановить. Он пронёсся по коридору, сшибая на ходу стопку старых журналов «Работница», и прыгнул прямо на кухонный стол. Оттуда открывался отличный вид на газовую колонку.
Теперь задача усложнялась. Ему нужно было показать этой недогадливой женщине, что пахнет газом. Как это сделать? Лапой показать на вентиль? Человек решит, что кот играет. Написать на полу лапой слово «ОПАСНОСТЬ»? Он не умел писать по-русски. Он умел только древнеегипетскими иероглифами, но вряд ли Зинаида Павловна была египтологом.
Оставалось одно — шум.
Вася заметил на плите чайник. Старый, эмалированный, с облупившимся носиком. Он прыгнул на плиту (за что получил бы по ушам от Марии Петровны) и начал с грохотом сбрасывать лапой крышку. Крышка упала на пол и покатилась.
— Да что ж ты делаешь, паразит! — завопила Зинаида Павловна, влетая в кухню с баллончиком наперевес, словно с мечом. — А ну слезь!
Вася спрыгнул с плиты на холодильник, с холодильника — на полку с крупой. Пакет с гречкой разорвался, и ядрица градом посыпались на пол. Зинаида Павловна взвыла. В этот момент Вася совершил свой коронный манёвр — он упал на спину, задрал все четыре лапы вверх и начал кататься по полу, истошно вопя так, как будто его режут.
Люди называют это «кот с жиру бесится». Египтяне называли это «танец предупреждения перед гневом Сета». На самом деле Вася просто пытался обратить её внимание на шкаф, где стояла газовая колонка. Он подкатился к самой стенке, ткнулся носом в трубу и замер, громко втягивая воздух и чихая.
Зинаида Павловна застыла с занесённой для удара тапкой (она уже успела её схватить).
— Ты чего, отравился, что ли? — подозрительно спросила она.
И тут она почуяла. Даже её человеческий нос, забитый табаком и ароматом дешёвых духов, уловил волну газа, идущую от колонки.
— Ой, мамочки! — охнула соседка, опуская тапку. Баллончик дихлофоса выпал из её ослабевшей руки и покатился по рассыпанной гречке.
Зинаида Павловна метнулась к окну и рванула раму на себя. Свежий осенний воздух ворвался в кухню, закружил пыль и гречневую шелуху. Затем она, проявив недюжинную для её комплекции прыть, кинулась к газовой трубе и крутанула вентиль до упора. Шипение прекратилось.
В кухне повисла звенящая тишина.
Зинаида Павловна стояла, тяжело дыша и прижав руку к груди, где под слоями кофты бешено колотилось сердце. Вася лежал на полу, всё ещё в позе морской звезды, но уже молча. Он смотрел на неё снизу вверх. В его жёлтых глазах читалось нечто среднее между «Ну я же говорил» и «Могла бы и спасибо сказать».
Соседка медленно перевела взгляд на кота. Потом на баллончик дихлофоса. Потом снова на кота. До неё медленно, как до жирафа, начало доходить. Если бы она нажала на клапан баллончика… в воздухе, полном газа… то ни её, ни Васи, ни солёных огурцов, ни половины подъезда сейчас бы уже не существовало.
— Васька… — прошептала она севшим голосом. — Ты что… ты чуял, что ли?
Вася медленно моргнул. Это был древний знак согласия, который в храмах Египта означал: «Истинно так, о смертная, и да будешь ты благодарна мне до скончания твоих дней».
Зинаида Павловна, пошатываясь, подошла к столу, села на табуретку и уставилась в одну точку. Её лицо, обычно красное и воинственное, сейчас было бледным, как манная каша без масла.
— Надо же… спас… — пробормотала она. — Рыжий нахал… спас…
Она протянула руку и неуверенно, словно боясь обжечься, погладила Васю по голове. Тот дёрнулся, но не отстранился. Поглаживание было корявым, неумелым, но в нём было что-то новое. Не презрение, а смутная благодарность.
В этот момент в глубине души Васи, где-то в районе четвёртого позвонка, произошло странное. Ему показалось, что на мгновение его шерсть стала чуть теплее, а в ушах зазвенели крошечные серебряные колокольчики. Это был знак. Первое дело засчитано.