Реформация. Противостояние католиков и протестантов в Западной Европе XVI-XVII вв.
- -
- 100%
- +
Так номиналистские теологи вбили первый кол между истиной, как откровением, и сомнениями в возможности разума. Номиналисты более не искали согласия между верой и разумом, поскольку они представляют собой два разных способа познания мира, и пытаться привести их к соглашению все равно что смешивать масло и воду.
Религиозная философия стала пользоваться дурной славой. Веревка номинализма давила дыхательное горло, через которое дышали философы. Вскоре после начала английской Реформации оксфордцы начали рвать тяжелые тома Дунса Скота и выбрасывать их в корзину. Его величественные построения оказались никому не нужными. Данное отношение к Дунсу Скотту было не следствием, а сущностью Реформации.
Критики XV и XVI веков погрязли в мелочах, которые пытались разрешить схоласты. Их представление о рациональности теологии закончилось вместе с верой в возможности логических умозаключений. Оно связано со скандалом, последовавшим после того, как схоласты пытались выяснить, какое количество ангелов сможет находиться на острие булавки.
В частности, Фома Аквинский считал, что если ангелы обладают Божественной сущностью, то они могут быть одновременно во многих местах. С точки зрения аксиомы, выдвинутой Аквинским, на эти вопросы казалось возможным найти ответы.
Номиналисты считали подобные построения надуманными, поскольку на них нет ответов в Священном Писании или в определениях церкви и их нельзя объяснить разумно. С точки зрения номиналистов, Фома Аквинский оказался слишком самонадеянным вместо того, чтобы искать настоящее решение реальных проблем.
Для Эразма и для первых реформаторов, воспитанных в обществе, скептически относящемся к метафорической причине, понятие «силлогизм» пахло абсурдностью и самодовольством. Эти предсказатели, презрительно замечал Эразм, думают, что, как атланты, держащие на своих плечах небо, они смогут подпирать католическую церковь своими силлогическими подпорками.
Философия не являлась мертвой дисциплиной. Францисканцы оставались скотистами, доминиканцы все еще были томистами, в университетах продолжалось изучение старых способов мышления. Но это уже не было магистральным направлением философии. Избегая неразрешаемых проблем, номиналисты сделали предметом своих изучений логику и проблемы смысла, выведя таким образом философию из области теологии.
Изучение логики оздоровляет разум, но дает мало пищи для души. Томас Мор однажды заметил, что «чтение трудов схоластов столь же полезно, как доение козла в решето».
На смену разлагавшимся изнутри богословским школам пришел гуманистический критицизм с его незаинтересованностью философскими построениями, расширением существующих форм образования и интересом к критическим и историческим исследованиям.
Разрыв между схоластами и гуманистами вовсе не был неизбежным, ибо несогласие между старым и новым образованием часто преувеличивают. Определенное противоречие между ними возникло не потому, что схоласты закрывали глаза на новое знание, но потому, что новые схоласты оставались заносчивыми, высокомерными и агрессивными.
Тем не менее традиция школ часто страдала от безапелляционных недостатков традиционализма. Говорят, что в 1505 году Вимпфелинг поставил Университет Фрайбурга в затруднительное положение, пытаясь доказать, что Христос, святой Павел и святой Августин не являлись монахами.
Лефевр из Этапля вступил в длительную схватку, когда предположил, что Мария Магдалина и Мария, сестра Марты, не являлись одним и тем же человеком. Эразм верил, что Послание к евреям не было написано святым Павлом. Он также сомневался в том, что Книга Откровения вышла из-под пера святого Иоанна. Он знал, что тринитаристская версия Первого послания Иоанна не встречается ни в одной греческой рукописи, а также выяснил, что труды Дионисия Ареопагита являются подделкой.
Неразработанность методологии критики нередко приводила к конфликтам между новыми исследованиями и ортодоксальными трудами схоластов, традиции которых блюли теологи.
Начавшийся в 1514–1516 годах спор о еврейских книгах расколол схоластов на два лагеря, став прологом к Реформации. Крещеный еврей по имени Пфефферкорн начал кампанию с целью конфискации еврейских книг, не являвшихся христианскими. Против него выступил Иоганн Ройхлин – известный правовед и выдающийся филолог-гебраист, которого считают создателем науки о еврейском языке. Консерваторы обвиняли Ройхлина в увлечении каббализмом, а Эразм сравнивал его со святым Иеронимом. Ройхлин категорически восстал против сожжения еврейских книг. Автор грамматики и словаря древнееврейского языка, он указывал на значение еврейских книг для развития человеческой мысли и самого христианства. Его книга Rudimenta Hebraica (1506) прояснила многие неясные места в тексте латинского перевода Библии IV века (вульгате).
В 1511 году Ройхлин написал книгу Augenspiegel («Ручное зеркало»), в которой перечислил 34 ошибочных или заведомо ложных суждения, а то и просто подтасовки своих оппонентов. Кельнские церковники приговорили ее к сожжению. Ройхлин ответил обскурантам новой брошюрой «Защита против кельнских клеветников» (1513), где называет их не только архиклеветниками, но и фальсификаторами. Ройхлина потребовали привлечь к суду как еретика, а книгу осудили инквизиторы в Майнце и торжественно сожгли в Кельне. Обе стороны обратились к папе, который, наконец, поддержал осуждение.
Известие о предстоящем суде над Ройхлином взволновало гуманистов Европы. Многочисленные сочувственные письма, полученные от культурных и государственных деятелей, мыслящих по-новому, Ройхлин напечатал в виде сборника «Письма знаменитых людей» (1514). А следом появилась настоящая боевая сатира против кельнских схоластов и обскурантов – «Письма темных людей» (1515). Главным предметом критики стала алчность и продажность католического духовенства, его бытовое разложение. Считается, что первая книга была написана Кротом Рубеаном, магистром из Эрфурта, а вторая (1517) – его учеником, молодым гуманистом, известным поэтом-рыцарем Ульрихом фон Гуттеном.
Всеобщая дискуссия, начавшаяся в Кельне в 1507 году, продолжалась десять лет. В конце концов дело разбиралось Латеранским собором в 1516 году и решено было в пользу Ройхлина. Спор вокруг древнееврейских книг закончился расколом, отпадением протестантизма.
Не так легко провести грань, отделяющую догмат от теологического мнения. Намереваясь критиковать догму, гуманисты не могли просто отвергнуть традиционных теологов, не затрагивая основ католического вероучения. Чтобы выполнить столь грандиозный замысел и восстановить истинную теологию, Эразм подготовил ряд трудов. В 1503 году он опубликовал Enchiridion militis Christiani («Настольную книгу христианского воина»), где попытался очертить эту истинную теологию. Она представляла собой более простую теологию, более примитивную, более библейскую, менее запутанную логическими тонкостями и более обращенную к душе человека. Свободную от домыслов и комментариев.
В 1516 году Эразм опубликовал издание греческого Нового Завета, приложив к нему обновленный латинский перевод. Для Евангелия он использовал греческую рукопись XIV века, для Деяний и Посланий две греческие рукописи того же времени, для Апокалипсиса рукопись VIII века, ошибочно считавшуюся им апостольской.
Однако его версия оказалась ничем не лучше вульгаты, которую он иногда изменяет без достаточных оснований; было бы гораздо лучше, если он продолжал использовать греческие рукописи. Порыв Эразма был ясен, он хотел, чтобы все могли читать Библию на народной латыни, он хотел, чтобы она дошла до самых убогих.
Эразм отбросил комментарии схоластов и осторожно отсылал ученых к Отцам Церкви. Он опубликовал труды Иеронима и других латинских Отцов Церкви, сделал переводы Афанасия и Иоанна Златоуста и других греков. Эразм хотел, чтобы Библия пришла к человечеству обновленной, и написал латинский пересказ всех книг Нового Завета, кроме Апокалипсиса.
Это новое изучение Библии при всей своей простоте не соответствовало путаной и иногда абсурдной народной вере. Эразм и его сподвижники проявили излишнюю нетерпимость к ее внешним проявлениям. Поклонение статуям, паломничество к Мадоннам, вращающим глазами, или кровоточащие гостии (евхаристический хлеб из пресного теста у католиков, в англиканской и некоторых других протестантских церквах. – Ред.) казались им вовсе не безобидными проявлениями наивной веры, а знаменем истинной религии.
Население склонялось к религии, которой были свойственны внешние проявления, и заменяло паломничество, индульгенции, реликвии внутренним преображением и очищением. Лучшей стороной Эразма было тяготение к истинной религии, обратившей его сатиру в жестокое осуждение.
«Как ты можешь поверить, что все твои грехи отпускаются небольшим кусочком бумаги или пергамента с печатью, мелкой монеткой, восковым образком или совершением недалекого паломничества. Тебя нагло обманывают». «Возможно, без обрядов ты не станешь христианином, потому что не они делают тебя христианином». Исконная средневековая оппозиция между идеалом и реальностью начала превращаться в противостояние Библии и религиозной практикой католической церкви.
Европа хотела реформ, но не ожидала революции. Многие образованные люди подобно Эразму хотели, чтобы осмеяние недостатков церкви способствовало ее очищению. Однако собственник вряд ли стерпел бы насмешку над тем, что ему принадлежит. Поэтому в противостояние включились весьма влиятельные силы, считавшие, что существующее состояние церкви вовсе не свидетельствует о ее глубоком моральном кризисе и что его нельзя улучшить через насилие и нарушение закона.
Известно высказывание XVI века: «Эразм снес яйцо, а Лютер его высидел». Конечно, очевидно, что в одиночку Эразм не смог бы довести задуманное до конца. Сам же он впоследствии говорил, что написал бы свои книги, даже если бы предвидел, что из этого выйдет.
Глава 2
Лютер
В дорогостоящем мире Ренессанса над папством постоянно нависала угроза банкротства.
Годами римская администрация жила не по средствам, чтобы противостоять растущим тратам, постоянно поднималась плата за разрешение брака между родственниками, освобождение от налогов, продажу индульгенций и подобное. Высокопоставленные священнослужители расплачивались огромными суммами. Например, епископ Шартра ежегодно выплачивал 30 000 ливров налогами, законным жалованьем и взятками. Но из этих денег далеко не все доходило до Рима.
Неповоротливая бюрократическая машина кормила множество посредников от чиновников до короля. Папа постоянно упрекал их за алчность, хотя и ему также кое-что перепадало. Чтобы преодолеть возникающий дефицит средств, он создавал новые должности и продавал их.
Поскольку каждая новая контора нуждалась в доходах, подобное незатейливое решение сравнивалось с проживанием капитала, который просто тратили, не думая о последствиях. При Иннокентии VIII группа мошенников заработала кучу денег, выставив на продажу поддельные буллы. Данный случай ярко характеризует финансовую атмосферу того времени.
Доход Венецианской республики составлял примерно миллион дукатов. Даже в лучшем случае доход папы составлял не более половины этой суммы, хотя он нес значительно большую политическую, духовную и иногда военную ответственность, чем Венеция.
В 1484 году папа Иннокентий VIII был вынужден заложить свою тиару за 100 000 дукатов. Папа Александр VI, чья финансовая проницательность относилась к одному из главных его достоинств, сбалансировал бюджет Ватикана. Стремясь возвысить влияние папства в европейской политике, оказывая щедрое покровительство великим художникам и архитекторам, его преемник Юлий II свободно тратил во всех направлениях. Лев X также продолжал сорить деньгами. В 1513 году он задолжал по крайней мере 125 000 дукатов.
Постоянные траты вынуждали его обращаться за займами к банкирам. Финансовые дома Европы, такие как Медичи во Флоренции, Джустиниани в Генуе или Фуггеры в Аугсбурге, обеспечивали папу необходимыми кредитами. Эффективно ведя дела, они укрепляли и свою собственную безопасность, заботясь о полном взыскании всех церковных сборов.
Банкиры были тесно связаны с источниками папских доходов, ассигнованиями, освобождением от налогов, обетов и продажи индульгенций, стремясь получить не только возмещение своих займов, но и долю от прибыли. Понятно, что в стремительно развивающемся мире в займах нуждались не только папы.
Королям неоднократно приходилось отправлять в банки посланцев с протянутой рукой. Известно, что однажды Фуггеры спасли Карла V от угрозы возникновения волнений. Нуждались в кредитах и архиепископы, и именно архиепископ, отчаянно нуждавшийся в кредите, связал потребность в административной реформе с учением.
ИНДУЛЬГЕНЦИЯАрхиепископ Альберт Майнцский был принцем двадцати семи лет, отцом эрцгерцога Бранденбургского. Он также являлся архиепископом Магдебурга (в этой епархии находился Виттенберг) и администратором прихода Хальберштадта. Чтобы соединить все три высокие должности, ему требовалось получить разрешение из Рима.
Плата за разрешение оказалась настолько огромной, что Альберту пришлось взять заем у Фуггеров, крупнейшего в Германии банкирского дома. Для погашения долга он организовал по всей Германии продажу индульгенции с целью построения собора Святого Петра в Риме, о которой недавно объявил папа. Верующие, опасавшиеся, что их умершие родственники страдают в чистилище, где их души, согласно католическому догмату, очищаются от грехов, покупали индульгенции не только для себя, своих родственников, но и для умерших. Папа богател, не предполагая, что массовая продажа индульгенций в конечном счете приведет к Реформации.
Одним из наиболее удачливых продавцов был монах-доминиканец Иоганн Тецель. Призывая братьев и сестер в вере каяться, не жалеть жертвовать Богу самое дорогое, что есть у каждого, он показывал устрашающую картину, на которой был изображен дьявол, мучающий души грешников. Это действовало безотказно. Кружки для сбора денег не хватало. Поэтому Тецель возил с собой огромный железный ларь, на котором была стихотворная надпись: «Как только на дне монетка зазвенит, так сразу измученная душа из чистилища улетит».
Однако во владениях немецких курфюрстов и феодалов его активная деятельность нравилась далеко не всем. Здравомыслящие и особенно образованные люди прекрасно понимали, что собираемые в огромном количестве деньги настоятель мог использовать так, как ему вздумается. А это уже не богоугодное дело. Пользоваться чужими деньгами себе во благо – большой грех. Об этом написано в Библии.
Эрцгерцог Фредерик Мудрый, правитель Саксонии, запретил Тецелю продавать индульгенции на своей территории. В отличие от других князей он возмущался по поводу утечки денег со своей территории и не хотел поддерживать дом Бранденбурга, представленный архиепископом Альбертом, который гордился своим собранием реликвий и индульгенциями с даваемыми ими преимущественными доходами.
В его замковой церкви в Виттенберге хранились шкатулки с 17 443 фрагментами священных костей и другими предметами, включая и мощи одного из святых мучеников.
Тем не менее люди эрцгерцога пересекали границу, находившуюся в нескольких милях, чтобы услышать Тецеля, проповедовавшего в соседних городах. Мартин Лютер, преподававший богословие в Виттенбергском университете, уже несколько лет выступал против системы индульгенций. Больше всего его беспокоило, что невежественные люди предполагали, что нет нужды в покаянии, потому что они купили отпущение грехов.
Лютеру показали копию инструкций архиепископа, данных Тецелю, и он испытал потрясение. В канун Дня Всех Святых, 31 октября 1517 года, он прикрепил к двери Замковой церкви в Виттенберге плакат с написанными на нем 95 тезисами об индульгенции[10]. Лютер заявил, что готов защищать эти тезисы на общественном диспуте, и утверждал, что духовенство и церковь не могут быть посредниками между верующим и Богом. Душа человека и Бог должны быть связаны напрямую. Лютер указывал на ошибочность веры в очищение от грехов путем покупки индульгенций. Очевидно, что тезисы написаны как сердцем, так и разумом. Хотя тезисы носят в основном консервативный характер и содержат основные доктрины лютеранской Реформации, дух академического диспута в ряде случаев переходит в болезненный стон.
«Папа обладает богатством, во многом превышающим то, чем владеют другие люди, – почему же он не строит собор Святого Петра на собственные деньги, вместо того чтобы получать их от бедных христиан?» Перед нами явно тезисы, направленные на теологию индульгенции. Однако хотя они отражали стон немецкого народа в связи с итальянскими поборами, все же тезисы, по сути, не оказались антипапскими.
Лютер осмелился предположить, что папа не одобряет несправедливую продажу индульгенций, если знает об этом. Он также писал о том, что христианам следует сказать, что, если папа знает о том, что происходит, он скорее увидит церковь Святого Петра в руинах, чем построит ее на костях и плоти своей паствы.
МОЛОДОСТЬ ЛЮТЕРАВо время написания 95 тезисов Лютеру было почти тридцать четыре года. Он происходил из крестьян, был плотно сложенным коренастым мужчиной с глубоко посаженными беспокойными глазами, отличался открытым и общительным характером. Его ум был активным и живым, однако вовсе не отличался гибкостью. Лютер считался человеком скорее горячим и настойчивым, чем мягким и деликатным. Друзья уважали его за упорство и открытый характер, зная, что он ничего не утаивает от них, не отгораживается, позволяет проникать в его истинную суть. Он не переставал быть крестьянином и гордился своим происхождением. Его речь пестрела разговорными оборотами, могла быть даже грубой, резкой и с простецкими шутками.
Мартин Лютер родился в 1483 году в семье Ганса Лютера (1459–1530) – бывшего крестьянина, перебравшегося в Эйслебен (Саксония) в надежде на лучшую жизнь. Там он поменял профессию, занявшись горным делом на медных рудниках. После рождения Мартина семья переехала в горный городок Мансфельд, где отец стал зажиточным бюргером.
В 1501 году после окончания начальной школы Лютер поступил в Эрфуртский университет, поскольку в те времена все бюргеры стремились дать своим сыновьям юридическое образование. Но ему предшествовало прохождение так называемого курса «свободных искусств». В 1505 году Лютер получил степень магистра свободных искусств и приступил к изучению юриспруденции. Именно в это время против воли отца он поступил в августинский монастырь в Эрфурте. Возможно, причиной стало сильное потрясение во время грозы, но скорее всего им двигало желание освободиться от родительского гнета. Лютер был примерным монахом и в 1507 году был посвящен в священники.
В монастыре Лютер изучал святого Августина и полюбил его сочинения. Как последователь учения Августина и Святых Отцов, он разделял, как было типично для его времени, пренебрежительное отношение к ученым аристотелевской школы. Он не был гуманистом. В начале же реформ гуманисту полагалось быть гуманистом. Подобно Эразму и Меланхтону, Лютер принял греческое имя и стал называться Элевтерием. Однако оно оказалось весьма неподходящим и впоследствии редко использовалось.
Позже некоторые из его друзей жаловались, что Лютер мало интересуется литературой Древнего мира, считая, что она может помочь ему смягчить грубость речи. Гуманизм оставался европейским явлением и в то же время интернациональным, предполагая существование интеллектуальной аристократии. Лютер же был немцем, националистом, человеком из народа. Удивительно, что при этом он оказался не чуждым прекрасному, умел играть на лютне и обладал приятным тенором.
Действительно, Лютер не следовал древним авторам и не заботился ни о стиле, ни об изяществе своих речей, на протяжении всей жизни оставаясь чем-то вроде школьного учителя по своим методам и отношениям.
В 1508 году Лютера отправили преподавать в новый университет в Виттенберге. Там Лютер одновременно преподавал и учился, чтобы получить степень доктора теологии. В 1511 году Лютера отправили в Рим по делам ордена. Поездка произвела на молодого богослова неизгладимое впечатление. Именно там он впервые столкнулся и увидел воочию развращенность римско-католического клира. В 1512 году он получил степень доктора богословия и занял должность профессора теологии. Помимо своих обязанностей преподавателя он являлся смотрителем 11 монастырей и проповедовал в церкви.
Однако еще до 1516 года он принял идеал простой теологии, возвращения к истокам христианской веры, изложенной в Священном Писании и трудах Отцов Церкви. Вначале Лютер был ревностным монахом, прилежно читающим молитвы и рьяно соблюдавшим посты. Однако спустя несколько лет он начал сомневаться. «Я пытался, как только мог, придерживаться Устава. Я привык каяться и составлять список своих грехов. Я снова и снова каялся. Я добросовестно выполнял наложенное на меня покаяние. И все же продолжал беспокоиться. Что-то внутри меня говорило: «Тебе здесь тесно». «Ты недостаточно раскаиваешься». «Вынь этот грех из своего списка». Я пытался извлечь сомнения и угрызения из своего сознания, объясняя их человеческими немощами и традициями. Чем больше я пытался излечиться, тем сильнее смятение и беспокойство овладевали мной».
Он преисполнился доминировавшим в нем чувством величия и возмущения Господа. Лютер чувствовал, что его искушают, чтобы он поверил, что является отверженным и греховным, что он никогда не искупит свою вину, и Господь полюбит любого, но только не его. И он заболевал от мысли, что Господь прав.
Направляемый Штаупицем, генеральным викарием своего ордена, к изучению Библии и святого Августина, Лютер обнаруживает в Послании к римлянам новый смысл, помогающий ему обрести успокоение, к которому так стремится его душа. Важно, что он не достигает подобного постижения ни в неожиданном просветлении, ни в ослепляющем откровении.
В XX веке современные ученые обнаружили и изучили курс лекций о Библии, которые Лютер читал между 1513 и 1518 годами. На протяжении этих лет его понимание святого Павла росло, оттачиваясь в своей точности, чистоте и зрелости. Хотя начало этого процесса видно уже в прочитанных в 1513–1515 годах лекциях о Псалтири – они отличаются более схоластичным и традиционным языком, нежели его произведения написанные в последующие годы.
Позже, оглядываясь на свое прошлое, Лютер писал, что, читая в башне Послание к римлянам, он неожиданно почувствовал смысл выражения «ты станешь жить верой»[11]. Его сочинения показывают, что осмысление происходило постепенно.
Лютеру показалось, что обещание соотнеслось с самым глубоким опытом его морального существования. Стойкий монах не должен верить в свою непоколебимость и тщательно каяться. Прощение Господа обещано всем, кто верит в Него. Только через веру милость Господня может снизойти на заблудшие души и принести им упокоение в вечном мире, лежащем за пределами его сознания. Сердце человека слишком порочно, чтобы спасти себя, прощение – дар, его нельзя выиграть.
Еще не зная о Тецеле и индульгенции, Лютер писал, «что божественную праведность мы получаем последствием самой веры в Бога и благодаря ей, тем самым милостивый Господь оправдывает нас последствием самой веры». Этот тезис нашел понимание и поддержку в Виттенберге. В мае 1517 года Лютер писал другу: «Моя теология, то есть теология святого Августина, продвигается и начинает преобладать в университете. Это сделал Господь. Аристотель повержен и, возможно, совершает свой путь вниз, в ад. Меня забавляет, что немногие хотят слушать лекции по Петру Ломбардскому. Никто не идет на лекции, если лектор не станет учить моей теологии, то есть теологии Библии, святого Августина и всех истинных теологов церкви».
«Я совершенно уверен в том, что церковь не реформируется до тех пор, пока мы не избавимся от канонического закона, схоластической теологии, философии и логики в том виде, как они преподаются сегодня, и заменим их чем-то иным».
Учение об оправдании верой не упоминалось и в 95 тезисах. Однако, несмотря на замалчивание тезисов, нападки Лютера на индульгенцию выплеснулись из «моей теологии», из Павловского осуждения милости Господа. Лютер считал, что индульгенция оказывает пагубное влияние, потому что вводит в заблуждение простые души. Он видел в ней внешнее проявление ошибочного и пагубного для христианства представления, что веру в Господа можно заменить внешними действиями, формами, выплатами, «благочестивой деятельностью».
Лютер не нападал на индульгенцию и тем самым познал доктрину оправдания только через веру. Он лишь применил уже поддержанную слушателями доктрину оправдания, чтобы осудить частичную индульгенцию.
НАПАДКИ НА ПАПУ РИМСКОГОАрхиепископа Альберта Майнцского интересовали не богословские тонкости, связанные с продажей индульгенций, а доходы от нее. Обнаружив, что протест никому до сих пор не известного священника в Виттенберге уменьшает продажи, он сообщил о Виттенбергских тезисах папе, который счел разногласия тривиальными и велел главе августинского монастыря заставить замолчать своего монаха.