Пламя клинка

1

– А ну, гони кошелек!

Орков было шестеро.

Дикие, с бурой кудлатой шерстью, выскочили из-за деревьев сразу со всех сторон.

Я обернулся.

Узкая лесная тропа была завалена снегом.

Яркие лучи солнца играли на запорошенных ветках. Пахло елочной хвоей, древесной пряной корой, смолистыми сосновыми почками.

Утренняя пороша рассыпалась под моими ногами с легким приятным шорохом, а под ней хрустел и крошился толстый ледяной наст.

И даже шестеро орков не могли испортить мне настроение.

– Ну же, не строй из себя героя!

Главарь подошел ко мне.

– Один уже пытался… вчера…

Бандиты захохотали:

– Но вкусный был, нечего сказать.

Оскалив клыки, кривые, покрытые белой пеной, атаман раскрыл пошире пустой латаный мешок.

– Усе, шо ценного есть, – велел орк. – Сюды и кидый. А хошь, я тебе голову отверчу и первой в котомку брошу.

Разбойники засмеялись еще громче.

– Ты прав, – отозвался я. – У меня с собой много ценного.

Глаза орка загорелись от алчности.

– И всем буду рад с тобой поделиться, – сказал я. – Только вот ты не захочешь брать.

Атаман моргнул.

– Это ишшо почему? – набычился он.

– Самое ценное, что есть у нас, – заявил я, – это наши мечты, мысли, воспоминания. Но если бы ты умел такое ценить, мой любезный орк, ты не грабил бы людей на дороге.

Его глаза потемнели.

– Ты это, глянь, выеживаться решил? Мы тя быстро щас… вежблявости научим.

Я не спеша прикидывал шансы.

Главный орк был закован в легкий полудоспех из белого адаманта. Штаны из кожи выверры. На голове поблескивал шлем норманнского типа, с широким наносником и вязью защитных рун.

И откуда у простого разбоши такая дорогая броня?..

В правой руке он держал серебряный хайбер – тяжелый однолезвийный меч, больше похожий на огромный мясницкий нож, только длиной в два локтя.

Таким и деревья можно рубить, и головы.

– Деньги же у тебя есть? – спросил атаман недобро.

– Есть серебряная монета.

Я подбросил на ладони динар с профилем короля Драконов.

– Хотел отдать ее нищим, когда доберусь до города. Но…

Окинув их взглядом, я улыбнулся.

– Любой бандит – такая же побирушка, как жалкий уличный нищий; те давят на жалость, а вы на страх. Особой разницы нет.

– Ты это че, оскорбить нас вздумал? – оскалился атаман.

– Глупого обижает все, – согласился я. – Даже то, что он видит в зеркале. Мудрого оскорбить нельзя. А ты каков? Только тебе решать.

Другие орки одеты были поскромней.

На каждом – простая стеганка, впрочем, с укрепами из чешуи трехглавого змея. В лапах – шипастые кистени, у кого один, а у кого по два.

Ноги орков были босые.

Толстая дубленая шкура надежно защищала их и от холода, и от острых, словно кинжалы, обломков наста.

– Зря ты один по лесу-то шастаешь.

Атаман сгреб серебряную монету.

Привзвесил на ладони, на зуб попробовал, потом сунул в маленький потайной карман.

– Ни меча, ни посоха колдовского…

Орк с осуждением покачал мохнатой головой.

– Ладно, давай свой плащ; он с колдовской подогревой, верно? Ну, мне в лесу пригодится. И, считай, мы в расчете; боты, уж так и быть, я тебе оставлю, а то ведь до города босой не дойдешь.

Я кивнул на одного из бандитов.

В его крепкой когтистой лапе поблескивала цепочка; другой ее конец уходил куда-то в кусты.

– Это еще что у тебя? – спросил я.

«Вроде тонковата для цербера или огнедыша».

– Ах это…

Орочий атаман гулко засмеялся:

– Так, забава моя; таскаю за собой, как щенка.

Он кивнул, и его подручный резко дернул за цепь. Из-за куста, на четвереньках, испуганно выбрался мальчик лет десяти.

Кафтанчик его был порван, на голове вместо шапки кое-как намотана тряпка. Лицо худое, в глазах застыл бесконечный страх.

Голые розовенькие пятки скользили по снегу.

– Ну, как тебе мой зверушко?

Орк засмеялся, и хохот его перешел в рычание.

– Мы его в карете нашли боярской; думали, кто выкуп заплатит, вот и не съели сразу.

Атаман забрал цепь у подручного и резким рывком подтянул к себе мальчугана.

Тот, проваливаясь в сугробы, сразу же поспешил к хозяину, видно, хорошо знал, как жестоко его накажут за промедление.

– А что оказалось?

Орк со всей силы врезал мальчику по лицу.

Из разбитой губы потекла кровь.

– Так, ублюдок, байстрюк; сын какой-то служанки. Два золотых – и то отец платить отказался. Думал я его схарчить…

Атаман взял мальчишку за подбородок.

– Да что там жрать? Кожа да кости. Вот и таскаю с собой, просто забавы ради; смешные вы, люди, когда на цепи сидите.

Алая кровь стекала на белоснежье.

– Дай с ним поговорить, – сказал я. – Только пару минут. Пусть назовет мне имя. Авось я найду того, кто заплатит выкуп.

Орк пожевал губами.

– Дело твое; вы, люди, любите болтать о чести, взаимовыручке, а как дойдет до дела, так сами друг друга за грош удавить готовы. Ну…

Он наклонился к мальчику:

– Скажешь дяденьке свое имя?

Тот испуганно сжался.

Впрямь был похож на маленького зверька.

Я мягко улыбнулся.

– Мой милый орк, – сказал я. – Слышал ли ты о золотом правиле воспитания?

– Нет, – нахмурился он. – А чего там пишут?

Я улыбнулся шире.

Яркий астральный орб воссиял между моими ладонями и обратился в длинный адамантовый меч с золотой рукоятью и рубиновой гардой.

– Убивай детей, пока не успели вырасти, – сказал я.

И без замаха снес мальчугану голову.

2

Отрубленная голова ребенка отлетела в сторону, и кровь хлестала из нее по белому снегу.

– Красиво, да? – вопросил я.

Тело мертвого мальчика скорчилось.

Алый фонтан забил из обрубка шеи, окатив атамана орков. Тот рванулся ко мне, хотел было поднять меч, но замер, не в силах пошевелиться.

Его бандиты застыли в неловких позах, словно время остановилось для них.

– Больно? – ласково спросил я.

Труп ребенка медленно вздрогнул.

Тело стало расти, две тугие шеи поднялись над саженными плечами, и на каждой шипела змеиная голова.

Монстр поднялся.

Он был выше меня на локоть.

Кривые сабли сверкали в его четырех лапах.

– Если решишь еще раз прикинуться невинным ребенком, – заметил я, – не забывай про ноги. Ступни после долгой ходьбы по снегу должны быть кровавые, отмороженные.

Тонкая цепь по-прежнему была обмотана вокруг запястья монстра, но стало ясно, что он здесь хозяин, а вовсе не мохнатые орки.

Демон рванул ее, и звенья порвались с жалобным тонким плачем.

– Эти клыкастые больше тебе не служат, – пояснил я. – Или ты думал, что я из щедрости отдал им ту серебряную монету?

Монстр тихо зашипел.

Его левая голова чуть слышно начала шептать заклинание, и черная сажа с каждым словом осыпалась на снег.

Правая нагнулась ко мне на выгнутой шее.

– Зря ты этой тропой пошел, чародей, – прошипело чудовище.

Я направил на него меч.

– Тебе ведь нужны не деньги, – заметил я. – С твоей-то магией, трясти кошельки прохожих… Чего ты на самом деле искал здесь, демон?

– Horta, – прошептал монстр последнее заклинание.

Кривые сабли в его лапах раскалились, вспыхнули и стали прозрачными, словно созданы были из чистых рубинов.

Огненные лучи вырвались из них.

Обрушились на меня, бурля и переливаясь.

Я вскинул адамантовый меч.

Он воссиял, играя яркими всполохами, и поглотил всю магию демона. Легкий толчок – это все, что я ощутил.

– Умник, значит…

Монстр провел лапой по змеиной морде.

– Умники долго не живут, ты слышал об этом?

Я улыбнулся.

– Глупые не живут вообще. Они лишь занимают место.

С диким, бешеным рыком демон бросился на меня.

Все четыре кривые сабли со свистом рассекли воздух, словно падающие звезды.

Уклониться от них было невозможно, парировать – тоже. Я распахнул магический плащ; алые лезвия ударились в него и легко отскочили.

В ту же секунду я всадил адамантовый меч в брюхо демона, по самую рукоятку.

Ну, то есть это мне так в первый момент почудилось, а потом я понял, что волшебный клинок рассыпался жалкими серыми обломками и я держу лишь бесполезную рукоять.

Демон захохотал.

– Ну что? Магия твоя не сработала? – спросил он.

Его сабли сгинули, и мощный удар всех четырех кулаков обрушился на меня.

Я отлетел прочь, как мячик для гоблин-гольфа.

Мой магический плащ, конечно, сдержал удар, но не смог остановить его полностью.

– Лети, птичка! – осклабились морды демона.

Я врезался спиной в ствол огромного дерева. Было так больно, я думал, у меня все кости сломались. Потом я рухнул к подножию дерева, и лавина снега обрушилась мне на голову.

Обжигающий холод объял меня, это значило, что магический плащ порвался в клочки.

Он больше не защитит ни от холода, ни от клинков чудовища.

– Ну что?

В голосе монстра звучало издевательское сочувствие.

– Ничего не хочешь сказать напоследок, а, умник? Мудрые мысли кончились?

Одним прыжком чудовище оказалось рядом со мной.

– Я убью тебя, – посулило оно. – А потом пойду и вырежу пару деревень. Не сам, конечно, лапами моих орков.

Демон наклонился ко мне:

– А ты будешь смотреть на это из Лимба и знать, что все эти люди умерли по твоей вине.

Я лежал в глубоком сугробе и пытался понять, сломан ли у меня позвоночник.

– Я не хочу убивать тебя, – сказал я. – Насилие и жестокость – это не выход.

– Слабые всегда это говорят, – оскалился монстр.

– Глупые всегда путают ум со слабостью. А знаешь почему?

– Почему?

Его сабля коснулась моего горла.

– Когда они понимают свою ошибку, – сказал я, – становится уже слишком поздно.

Я перехватил его лапу и резко выломал.

Это помогло мне подняться.

Раздался хруст сломанных костей, я не был уверен, чьих, но какая разница?

Демон взмахнул горящими саблями, я уклонился и врезал ему кулаком под ребра. Он застонал от боли.

Змеиная голова рванулась ко мне, оскалив ядовитую пасть. Я вмазал ему по морде, кровь хлынула изо рта чудовища, и глаза его от удара вытекли по чешуйчатым щекам.

Он отбросил в сторону сабли.

Две лапы схватили меня за горло, стали душить. Третья обрушилась на незащищенный висок, словно паровой молот. Четвертой он сжал мою правую руку, и сжал так, что я задохнулся в крике.

Боль – это хорошо.

Боль помогает жить и дает причину бороться.

У меня осталась свободной левая.

Я резко ударил его туда, где разветвлялись две шеи. Мой кулак раздробил его горло и в осколки превратил позвоночник.

Обе змеиные пасти распахнулись в беззвучном крике.

Кровавые обломки костей посыпались изо рта чудовища.

Демон качнулся и медленно упал на колени.

Лапы его разжались и выпустили меня.

– Ты умрешь, – шепнуло чудовище. – Мой хозяин… придет и убьет тебя. И всех, кто дорог тебе… И всех, кто просто попадется под руку.

Он тихо засмеялся.

Кровь хлынула из обеих пастей, и мертвое тело демона рухнуло на чистое белоснежье.

3

Медленно, словно просыпаясь от тяжелого сна, орки приходили в себя.

Их атаман провел рукой по глазам, потом сорвал с себя шлем и умылся холодным снегом.

– О, великие боги! – прошептал он.

Оглянулся вокруг, словно видел все в первый раз.

Подошел ко мне.

Каждый шаг давался ему с трудом, словно орк заново учился ходить. Наверное, так и было.

Не дойдя немного, он упал на колени и низко поклонился, коснувшись снега лицом.

Другие орки сделали то же самое.

– Спасибо! – прорычал атаман. – Ты спас нас от власти демона, теперь мы в неоплатном долгу.

Раз в неоплатном, значит, платить и не собираются.

– Да пребудут с тобой кровавые боги, – прошептал орк.

– И вам тоже доброго дня, – согласился я.

Они развернулись и медленно направились прочь.

Атаман не стал даже поднимать рунический шлем.

Я ждал, пока орки скроются за деревьями.

Теперь пришло время самого главного.

Я победил чудовище, осталось с торжеством оглядеться, жарко поцеловать полуобнаженную девушку, сесть на коня и умчаться в закат.

Вместо этого я скрючился пополам и долго блевал.

Да, в жизни все не так романтично, как поют бродячие барды.

Зимой не так противно блевать, я стоял на коленях, погрузив обе руки в снег, и это слегка уменьшило боль.

Чувство было такое, словно кентарийский дракон прожевал меня, заглотил, переварил и выкакал.

Истинная победа никогда не приносит радости.

Миг торжества – все, что у тебя есть, прежде чем отходняк не раздавит.

Я потянулся к поясу.

Пальцы болели так, словно кости превратились в муку. Ну конечно, все колбы с лечебным снадобьем разбились и лопнули.

С героями в песнях бардов такого никогда не случается. Налетел ветер, и только сейчас я понял, как же здесь холодно.

Да, без колдовского плаща гулять по зимнему лесу не так приятно.

Я лишился накидки, адамантового меча, всех магических зелий, а в награду получил только боль.

Так бывает со всеми, кто пытается за что-то бороться, а не сидит, вкушая негу, у камелька.

Ну, по крайней мере, было весело.

Это единственная мысль, которая тебя утешает, когда кишки просятся наружу.

Я подошел к демону.

Тело его уже обратилось в гниль, разлившись кровавой лужей. Интересно, кто же тот хозяин, о котором он говорил?

Еще немного я постоял, ловя глотки холодного ветра. Затем не спеша направился по тропе.

1

Форт из серого камня стоял на моем пути.

Щерились колдовскими пушками сторожевые башни, и каждый ствол был покрыт вязью холодных рун.

Сторожевая крепость – на полдороге от города.

Примет первый удар, если вражеские войска будут спускаться с гор. Я не сомневался, что такие же форты стоят на каждом подступе к Малахиту.

Черные кованые ворота медленно растворились, и навстречу мне появились всадники.

Семеро.

Первым, на крылатом коне, ехал воевода с окладистой седой бородой.

За ним, на двуглавом волке, следовал юноша в дорогих волшебных доспехах – сразу видно, сын влиятельного боярина.

Пятеро ратников, на огромных воронах, скользили по-над дорогой.

Я зашагал быстрее.

Если повезет, они одолжат мне плащ. Если нет, попробуют прикончить меня.

Зная людей, я ставил бы на второе.

– Эй, волшебник! – позвал меня воевода. – Куда путь держишь? – И, не дожидаясь ответа, изрек: – Если в град Малахит, а других и нету поблизости, до самого Харашшского моря, то мы как раз оттуда.

Он спешился.

Воину было за пятьдесят.

Кожа, дубленная на ветре и на морозе, темные оливковые глаза. В седой бороде шелковые нити – защита от темных сил.

Простая кольчуга наверняка досталась ратнику от отца, а тому – от его отца. На голове бронзовый шлем-шишак с пластинчатой бармицей – сеткой, закрывающей шею.

Левая рука, в перчатке из кожи кобольда, лежала на боевом топоре.

– Я Огнард.

Он протянул ладонь.

– Старший воевода из вольного города Малахита.

Его пожатие было крепким и уверенным.

– Мое имя Хорс, – представился я. – Странствующий маг.

Огнард провел рукой по окладистой бороде.

– Не ты ли прошел этим утром через Белый портал?

– Через магические врата, что на той горе. – Я кивнул на дальние склоны.

Воевода кивнул.

– Если кто проходит через Портал, я сразу же узнаю об этом.

Его ладонь коснулась зеркального амулета.

– А нынче талисман раскалился и даже обжег мне кожу. Видать, ты непростой волшебник, если астрал так взъярился…

Он окинул меня оценивающим взглядом.

Ни о чем не спросил, хотя после встречи с демоном я был изрядно помят.

Досужее любопытство – роскошь, какую умные люди не могут себе позволить.

– Наверное, десятый дан у тебя?

– Тринадцатый, – сказал я.

И сразу же припомнил демона, что швырнул меня об дерево, как жалкую тряпку.

Каким бы сильным ты себя ни считал, найдется тот, кто надерет тебе задницу. Лучше об этом не забывать.

А если все же забудешь, найдутся те, что напомнят.

– Чародей, – пробормотал воевода.

Видно, он что-то взвешивал про себя.

– Служил на Черной Реке? – спросил он внезапно.

– Да.

– Где, ежели не секрет?

– У Излучины.

Из кармашка на поясе я вынул небольшой железный кружочек.

– Я потерял на Черной Реке почти всех друзей, – негромко произнес я. – А все, что мне досталось, это ржавая медаль императора. Паскудный обмен.

Огнард насупился.

– Жуткий был год, – согласился он. – А знаешь, теперь ведь Стояние на Черной Реке никто войной не считает. Я говорил с мальчишками…

Воевода невесело усмехнулся.

– Их в школе ведуны учат, будто Стояние – оно и было стояние, так, постояли на бережку да и разошлись. Если бы они знали…

– Лучше им не знать, – кратко ответил я.

Он глубоко кивнул.

– Ладно, – голос его снова стал звучным и полным силы, как, впрочем, и положено воеводе.

Стало ясно, Огнард принял решение.

– Ты сказал, по найму работаешь? Работу не ищешь? Город у нас богатый, мы хорошо заплатим.

– Кто ищет работу, находит рабство, – ответил я, – а призвание само отыщет тебя. Если смогу помочь, то сделаю все бесплатно. Что у вас случилось?

– Ну, ладно…

Воевода достал шипастый маленький шар и швырнул об землю. Тот обратился в голема – доспехи боевого коня; ожившие латы замерли над дорогой, готовые в путь.

– Едем, – отрывисто произнес Огнард. – Надо спешить, пока…

Он прервался.

– Я бы не просил тебя о помощи. Сам бы справился. Но я старший воевода; гвардия Малахита вся под моим началом.

– А значит, – подсказал я, – мешаться в дела городской стражи тебе не след.

– Верно говоришь, – кивнул Огнард, – но Руфусу я не верю…

Его глаза сузились – холодные, будто кусочки льда.

– Руфус – наш казначей и над стражей городской главный. А я всегда говорил, нельзя совмещать две должности, не к добру это, да только меня не слушали.

«И ты наверняка обрел злейшего врага», – подумалось мне.

– Но теперь, когда случилось убийство…

Огнард покачал головой.

– Город и так бурлит. По приказу Руфуса удвоили стражу; а тут еще орки, требуют, чтобы им вернули Остров-Среди-Болот…

Он развел руками.

– И ведь правы, черти, но вернуть-то остров теперь нельзя, и воевать мы с ними не можем. Да этот купец, мерзавец, со своей колдуньей-сестрой…

Его передернуло.

– У меня аж мороз по коже, как только ее увижу.

Воевода осекся.

– Э, что-то я тарахчу, будто кикимора на болоте. Просто давно поговорить было не с кем. Ладно, давай садись; день только начинается, успею все рассказать.

Оживший доспех парил над дорогой.

Я забрался в седло. Увы, совсем не так красиво и быстро, как раньше, в те времена, когда хоронил друзей на Черной Реке.

Юность – время возможностей, которое мы потратили не на то. Впрочем, там, у Излучины, я смог остаться в живых, и мы победили.

А большего не стоило и просить.

– Э, да ты, наверное, замерз, – спохватился Огнард. – Эй, Димитрис! Дай-ка чародею свой плащ.

Эти слова были обращены к боярскому сыну.

Тот сразу же нахмурился, и рука его против воли сжалась на краю бархатной накидки.

Парень явно не хотел отдавать ее какому-то незнакомцу.

– Спасибо, не нужно, – возразил я.

Ни к чему раньше времени заводить врагов.

Юноша посмотрел недобро, и я понял, что он уже терпеть не может меня.

– Ну хорошо, – сказал воевода. – Тогда поехали!

Он повысил голос:

– Мы возвращаемся в Малахит.

2

Огнард махнул ладонью.

Я не мог не заметить, лицо Димитриса темнело с каждой минутой. Юноша сильно нервничал, и двуглавый волк под ним тоже это чувствовал.

– Воевода!

Парень подъехал к нам и, словно случайно, преградил мне дорогу.

– Дозвольте поговорить с глазу на глаз.

Он носил кольчугу из чистого заговоренного серебра, что одним сиянием отгоняет и нежить, и волколаков.

Такую на обычном рынке не купишь, и не каждый гномий кузнец выкует ее на заказ.

Кольца казались круглыми, но, приглядевшись, вы замечали, каждая сработана в форме руны, и вместе они слагались в могучие защитные заклинания.

Я видел не раз, как зомби или скелеты сразу же рассыпались в прах, стоило им коснуться такой брони.

Голову юноши защищал изысканный кабассет, шлем с круглой высокой тульей, и перо сирина покачивалось на ней.

В ножнах – короткий меч, я не видел лезвия, но мог догадаться, что клинок тоже непростой.

– С глазу на глаз?

Огнард тут же насупился.

Хоть слова Димитриса вроде и были вежливы, но звучали они, как приказ боярина своему лакею.

– Ну хорошо.

Лицо воеводы стало каменным и холодным.

Он явно был из тех, кто не заводит любимчиков; но если уж невзлюбил, то больше шанса не даст.

– Слушаю, только быстро.

Я отъехал, не желая мешать им.

У высокой сосны я остановился. Юноша наклонился к Огнарду. Говорил тихо, но в звонком морозном воздухе его слова разносились достаточно далеко, и я мог их слышать.

– Али забыл, что сказал наместник? – злобно шептал Димитрис. – Он велел никого не вмешивать в это дело.

– Ба! – с презрением отвечал воевода. – Речь тогда шла об орках да коротышках-скарбниках; им и впрямь нечего знать, что в Малахите деется. А это, не видишь, что ль? Человек! К тому же герой войны; если кого о помощи попросить, так только его.

– Да почем ты знаешь, что ему можно доверять? – зашипел Димитрис. – Эка! Помахал медалькой железной. Так, может, он ее в столице купил, у инвалида какого; те же за гроши продают и ордена, и ленты имперские, лишь бы на кусок хлеба хватило, сам знаешь, что это так.

Воевода нахмурился еще больше.

Слова Димитриса ему не понравились, но именно потому, что юноша сказал правду.

Огнард вновь провел ладонью по бороде.

Видно, уже раскаялся в приступе откровенности, а значит, мне не придется расследовать убийство в вольном городе Малахит и встревать в разборки между стражниками и гвардией.

Это меня вполне устраивало.

Я и без голема-скакуна могу обойтись, дойду и пешком до города.

Но тут юноша совершил ошибку.

Тот, кто обрел победу, слишком часто ее теряет, пытаясь надавить лишний раз.

Димитрис, видя, что воевода колеблется, решил закрепить успех и тем самым все уничтожил.

– А даже если медаль его настоящая, – тихо прошептал юноша, – что с того? Ну может, служил он на этой Черной Реке, так сколько же лет прошло. Все эти герои войны…

Его губы скривились.

– Мало ли мы их вешали, когда я служил в столице! Сперва удивлялся: как, ветеран, с имперской медалью, и что же? Пошел в разбойники. А вешать их вели…

Рука Димитриса в стальной перчатке сжалась в тяжелый кулак.

– Каждый хотел на грудь себе ордена эти нацепить, чтобы, мол, видели, героя войны казнят! Так нам строго-настрого повелели, с них медали срывать и языки вырывать щипцами, чтоб хулы не кричали с виселки!

Лицо Огнарда от ярости побледнело.

Димитрис, не замечая этого, продолжал:

– Я у них часто спрашивал – почему? Ты ведь стране служил, государю-императору, как потом в разбойниках оказался?

– И что же, Димитрис, они тебе отвечали?

Воевода начал играть желваками.

Я понял, что невольно разбудил их старые раны, которые не заживут никогда, не позволяя этим двоим понять друг друга.

– Один так мне и ответил, не поперхнулся: «Как на Черной Реке мы невинных резали, так и сейчас режем. Ток раньше мы людей мочили именем императора, в обмен на железячки медальные, а вот теперь поумнели и золотишко берем».

Димитрис сверкнул глазами.

– Потом он за решетку схватился, близко-близко лицо поднес, да и говорит: «Не за то нас вешают, что мы людей губили, а токмо ради того, чтобы правду о Стоянии на Реке людям не смогли рассказать».

Юноша пару секунд молчал, словно перенесся туда, в затхлую сырую темницу, и смотрел в лицо приговоренному к смерти.