Ёперный театр

Собрав конструкцию, мы обнаружили, что планшет начал проминаться, более того, стойки под настилами мотало в разные стороны. Как таковых фиксаторов не было, стяжками служили перила. Монтируя четвёртый ярус, у меня подкашивались ноги, на пятом я вовсе ползал на брюхе. Карл одной ногой стоял на декорации, другой на штанкете, не имевшем опоры. Когда я посмотрел на него, у меня закружилась голова. Моя ненависть к художнику теперь не знала границ.

– Ты бы хоть надел страховочный пояс, – обратился я к Карлу.

– Да на хер он мне нужен, – пыхтел Карл, удерживая одной ногой равновесие штанкета на пятнадцатиметровой высоте.

Спустившись вниз, после дюжины сердечных аритмий, я задал вопрос руководству, почему из-за каких-то авантюристов рискуют жизнью сотрудники? Внятный ответ я так и не получил.

Вот если серьёзно задуматься! Вы слышали о случаях, когда на сцене погибали люди из-за того, что на них что-то упало или чем-то придавило? В таких ситуациях вина автоматически ложится на монтировщиков, а ведь это неправильно. Кандалы нужно примерять по цепочке, начиная с тех, кто всё это придумал и продвинул, заканчивая теми, кто это допустил. И это, поверьте мне, очень острый вопрос. Когда в картине нужен камин, зачем вокруг него строить стены каменного замка? Что, живописными кулисами не обойтись?!

Неважно, кто перед вами, артист или музыкант – кто-то из них занимался спортом и имеет разряд, кто-то служил в морской пехоте, кто-то даже побывал на войне или просто вырос на улице с рогаткой и футбольным мячом. В театре много мужчин, которые могут дать сдачи!

Только устроившись к нам, решил как-то Дикий свернуть антенну на автомобиле дирижёра. Зачем, спросите вы? Потому что дикий! Тогда он не знал, что у дирижёра афганское прошлое. А когда узнал, то ходил по театру так, что даже мы его порой не замечали. Потом ему всё-таки пришлось очень старательно извиняться, к этому он приложил много усилий и в дальнейшем не рисковал более связываться с представителями богемы. Так, отвлеклись. Продолжим!

На декорацию артисты хора взбирались, как на Голгофу. Хоровиков было больше пятидесяти человек, под их ногами скрипели настилы, декорация ходила ходуном. Тем, кто оказался на третьем ярусе, было уже не до пения. Голосовые связки могли выдавить только панический бархатный стон. А меж тем, вслед за ними, балету предстояло подняться выше. Глядя снизу вверх, они покорно поднялись на четвёртый ярус и дружно спустились, заявив, что участвовать в этом не будут.

Первоначально на монтаж и демонтаж спектакля уходило две недели, в это время репертуар театра стоял, как памятник искусству, покрытый мхом. Я всё время показывал вышестоящему руководству, как под опорами проминался планшет, на что заведующая постановочной частью пожимала плечами – Ну а что я могу сделать? – говорила она.

Другая грандиозная постановка чуть не стоила жизни двум актёрам. По замыслу мы должны были поднять их на полусфере на трёхметровую высоту, но противовес штанкета потащил их под почти тридцатиметровый купол театра. Кое-как, на семи метрах, нам удалось остановить ход. Но, чтобы спустить их на землю, монтировщикам пришлось вскарабкаться по сетке рабица, разрезать её между галёрок и снять несколько грузов с калкаша. Держась одной рукой за сетку, завмонт снимал шестнадцатикилограммовый груз, другой рукой подавал плитки по цепочке остальным, находясь на опасной высоте. Я спросил у художника, делал ли кто-нибудь расчёты? Он пожал плечами.

В скором времени оба спектакля убрали из репертуара…

Из всех, с кем мне довелось общаться в театре, самые притязательные – это заслуженные артисты. Однако иерархическая ступень в России во многом уступает Японии. Там артист получает не только титул, но и новое имя, подчёркивающее его статус. Мне довелось поработать на одной сцене с национальным достоянием Японии, солистом традиционного театра «Кабуки». О таких привилегиях, коими он обладал, наши артисты и мечтать не могли. За ним была абсолютная монархия. Звали его Накамура Гандзиро III.

Театр оперы и балета отличается от драматического тем, что заслуженные артисты ведут себя более высокомерно, словно они народные. Но в отличие от драматического театра, где актёры имеют всенародную известность, «народных» артистов театра оперы и балета мало кто знает.

Так, бывало, пройдёшь мимо, поздороваешься с заслуженным, он оглянется по сторонам с таким выражением лица, будто ему что-то почудилось, потом, скрипя шеей, повернётся, чуть кивнув головой, сдержано ответит на приветствие. Руки так и чесались дать подзатыльник.

Накамура Гандзиро III нанёс не только удар по самолюбию, но и по эстетике театра оперы и балета. То унижение, которое испытали представители высокого мирового искусства, превзошло все пакости монтировщиков за период существования нашего театра!

В день приезда труппы «Кабуки» у входа в служебное помещение сотрудников встречала вахтёр. Её поставили следить за тем, чтобы все, кто пересекает порог, снимали уличную обувь и далее шли босиком.

– У нас увеличили штат полотёров? – удивился я.

– Нет, японцы повсюду расстелили свои ковры, – ответила она.

«Ёперный театр!» – подумал я, увидев столпотворение японцев в традиционном кимоно. У хорового класса в позе лотоса сидели гримёры и причёсывали парики. Тонкими палочками они поднимали по волосинке над собой и укладывали их на парик безупречно ровными прядями. Тут же за спиной я услышал громогласное «Безобразие!!!»

Бабушка вахтёр, на которую раньше не обращали внимания, заставила заслуженного артиста снять обувь перед входом в храм искусства. С ненавистью глядя на японцев, он босыми ногами пробежал по ковру, качая надутым подбородком, и растворился в перекрёстке коридора.

В цехе сидел обескураженный Джон Бор. Дело в том, что его носки были не первой свежести, ещё, как назло, с дыркой на пятке. Миновав японцев, он испытал невероятное смущение, что в принципе для него было нехарактерно.

– Где все? – спросил его я.

– Ушли разгружать машину – ответил он.

– А ты почему не пошёл?

– Носки не выдали…

На погрузочной зоне я столкнулся с не менее забавной картиной. В России лишь один раз я видел в монтировочном цехе девушку, когда к нам приезжал московский театр. Да, если бы в нашем коллективе работала барышня? Finita la commedia! У самураев в штатном расписании нет ограничений по половым признакам, мешки таскали все, ну, кроме «императора».

Как правило, в театрах на выездах используют кофры, японцы же свалили всё в один мешок, который весил около полутонны. И таких было несколько. Хотел бы я увидеть, как они грузили это в самолёт! Облепив неподъёмный скарб, как муравьи, они тянули его всей оравой к грузовому лифту. Ич, ни, банзай!

Наши парни смотрели на них со стороны и удивлялись. Отдельное внимание было приковано к японкам, а точнее к их полусогнутым позам. Насладившись эстетикой японской эротики, мы всё-таки решили им помочь.

На ломаном английском мы попросили девушек отойти в сторону. К нам подбежал низкорослый бригадир и начал возмущаться. Неподалёку стоял переводчик, он помог нам установить контакт. Бригадир доказывал нам, что девушки получают за это деньги и мы не должны вмешиваться в их уклад. Мы же объяснили ему, что у нас берегут женщин и, коль скоро они в гостях, обязаны уважать и нашу культуру. Бригадир не стал спорить, мы поменялись с японками местами. Видели бы вы их растерянные, но счастливые взгляды. Сакура расцвела!

Вообще японцы – ребята нормальные. На крыльце, возле театра, им организовали курилку, я вышел на улицу и притёрся к делегации, мне было интересно пообщаться с ними. С одним из японцев мы заговорили на ломаном английском, начали о чём-то шутить. Я похлопал его по плечу, и ко мне тут же подлетела служба безопасности. Выяснилось, что это был какой-то министр, сопровождавший делегацию. Он дал знак охране, чтобы они не вмешивались в наш разговор. Мы пожали друг другу руки и разошлись.

Несколько дней за кулисами монтировщики смеялись до икоты. Для нашего бестактного восприятия японский фольклор был очень забавным. Под аккомпанемент двух струн пел Накамура, это слышалось приблизительно так:

Ау-а-й ю-йа-уию-йа-уи

Си-ши-щи-на уй-куй…

Всеобщее веселье дополняло то, что женские роли в театре Кабуки исполняют мужчины, и Накамура Гандзиро III всегда был главной героиней романа.

Пока мы заливались за кулисами, у других сотрудников театра был траур. Вот уже второй день в храме искусства они ходили босиком. Спокойнее всего к этому относились артисты балета, для остальных это была червоточина. Монтировщики не были исключением, Все ждали какого-то чуда и вот на третий день совершилось!

Как обычно, облепив со всех сторон стол, мы по очереди играли в нарды. В какой-то момент заприметили Карла, идущего в театр. Интуиция подсказывала, что Габсбург не подведёт. И вот за дверью раздался дикий ор. Мы выбежали на шум.

Карл стал инициатором международного скандала. Он отказался снимать обувь и прошёлся по коврам, оставив за собой грязные следы. Его окружило руководство нашего театра и японской делегации. Директор сделал ему выговор, на что Карл послал его туда, куда не пробиваются лучи восходящего солнца.

Японцы благоволили храброму самураю. Характерным русским жестом кто-то из руководства «Кабуки» поднял руку кверху и резко опустил. Тем самым дав понять, что инцидент исчерпан. Тут же все в театре обулись. Последний день гастролей оставил русский след на бесценных коврах.

В эти дни произошёл один эксцесс, за который я очень долго переживал. Японцы всё время ходили в своих традиционных тапках, которые мы называем сланцами, и носках, с вырезом под большой палец на липучках. Собрав пожитки, они побросали тапки и носки в огромный бак на сцене.

Прощаясь, мы встали друг напротив друга. Обменивались любезностями и сувенирами: мы им водку, они нам тапки в полиэтиленовой упаковке, брелоки и футболки. В момент торжественных речей, не дождавшись вручения подарков, Михалыч и Джон Бор с головой нырнули в мусорный бак. Толкаясь, они набрали охапку всего, что могли унести, и убежали с добычей в монтировочный цех. Я не имел к этому никакого отношения, но мне было очень стыдно, всё-таки сотрудники театра!

Во взаимоотношениях монтёров с театром есть один недостаток: женщины всегда просят помочь, когда нужна грубая мужская сила. Остальные сотрудники начинают относится к этому как к должному и наглеют невероятно. Это, конечно же, всегда заканчивается каким- нибудь полускандалом, а один раз был вообще из ряда вон выходящий случай.

Оборзевшие бутафоры оставили с двадцаток стульев на сцене и наказали нам их убрать. Мы предупредили, что за такое хамство они будут жестоко наказаны. Однако бутафоры не предали этому никакого значения и молча ушли со сцены.

Мы посовещались и направили к ним парламентёра. Тот популярным языком объяснил, что, если сейчас они не уберут стулья и не освободят нам сцену для монтировки, их стулья превратятся в щепки. Парламентёр вернулся ни с чем – утилизируем!

Мы не поленились и все эти стулья подняли на самую высокую галёрку, после чего, перекрыв все выходы на сцену, начали их сбрасывать на планшет. Я думаю, что такого вандализма не видел ни один театр. Реквизит разлетелся в щепки, а то, что уцелело, было добито ногами, руками и штанкетными грузами.

Самое страшное, что происходило до этого с бутафорами, были поеденные бублики, приобретённые для спектакля. Да, предшествующие монтировщики таскали сухари на закуску. Реквизиторы были вынуждены покрыть всё съедобное лаком. В нашей ситуации припарки уже бы не помогли.

После этого они с нами очень долго не разговаривали, как ни странно, за порчу реквизита нам тоже ничего не было, поскольку не мы несли за него материальную ответственность, а они. Более бутафоры нас ни о чём не просили.

Не подумайте, что только монтировщики способны на безрассудные поступки. Про любовные треугольники рассказывать не буду. А пьяные все дураки…

Однажды, после спектакля, я провёл время в компании с Диким и артистом хора. Это было незабываемо, доложу я вам. Как и водится, вначале всё было предельно культурно. Мы общались, смеялись, вспоминали курьёзные моменты в работе. В какой-то момент напиток подогрел настроение и развязал хоровику язык. Артист начал фантазировать о своей принадлежности к Тамбовской ОПГ. Дикого это очень сильно задело. До театра он работал постовым милиционером, на службе Дикий перестарался и был уволен по статье. С таким клеймом его могли принять только в постановочную группу и то сугубо по знакомству.

В общем, слово за слово, между ними началась драка. Мне удалось их разнять, на следующий день обоим было стыдно. А больше всего артисту, как весьма интеллигентному человеку, показавшему себя обычной шпаной. И таких случаев было предостаточно.

Ну что я всё о пьянке. Театр – это, прежде всего, красота. Все следят за своим внешним видом. Особенно балет. Несколько месяцев я был рабочим костюмерного цеха. Мужские костюмы я подкатывал к гримёркам и оставлял у дверей, а вот в женские гримёрки я наглейшим образом вламывался без стука. Раздетые актрисы ругались, но потом привыкли. В тот момент, когда я начал испытывать к ним равнодушие, быстро с этим завязал, чтобы не перейти на селективные ингибиторы.

Чем больше работаешь, тем больше приедается хождение полураздетых актрис. На них реагируют только студенты. Однажды на сдаче экзаменов болеро обнимая в танце девчонок возбудился, но вёл себя как настоящий артист – не останавливался. На это зрелище собралось много женщин, все они хихикали. Мужская сила помогла ему сдать экзамен. Но из всего того, чему я был свидетелем, самое большое впечатление на меня произвела балерина с третьим размером груди. На репетиции в Петергофе она размашистыми прыжками спускалась по ступеням Большого каскада в обтягивающей футболке. В тот момент даже видавшие виды худруки не удержались от восторгов.

Лучше и не придумаешь, чем в шесть утра назначить отправление автобуса. Я был пунктуален и прибыл ровно перед отбытием. На меня злился завмонт, я сверился с часами, молча зашёл в автобус. Успел!

Вчера с ребятами из музыкально- драматического театра мы обмывали мой загранпаспорт, теперь мне было не до скандалов. Но Карл без этого не мог, он пытался затолкнуть в багажные отделения свой велосипед. Непонятно, зачем ему вообще он понадобился, но расставаться с ним Карл не собирался. В связи с этим труппа курила у автобусов ещё пятнадцать минут.

Это была последняя поездка с театром оперы и балета, в этот момент я уже уволился и перешёл в другой. На новом месте мне нравилось больше, в первую очередь зарплата в пять раз была выше. Коллектив тоже кардинально отличался, мои новые коллеги зарабатывали дополнительно на съёмочных площадках, а также в театрально-декорационных мастерских. Каждый день, после работы, мы с ними носились по клубам и ресторанам, денег хватало на всё. Отпустив меня на гастроли в Финляндию, они напичкали меня валютой и списками, у меня сложилось впечатление, что я еду за покупками.

Автобус тронулся, мы устремились навстречу новым приключениям. Я смотрел в окно. Проезжая безлюдные улицы, я поймал себя на мысли, что впервые оценил монументальность Эрмитажа.

– Раньше всё было по-другому, – заговорил со мной Карл.

– Что ты имеешь в виду? – уточнил у него я.

– В восьмидесятых годах нам очень хорошо оплачивали гастроли. Суточных мне хватало на то, чтобы в Москве поставить на сцене декорации, поехать на такси в аэропорт, взять билет в Сочи, искупаться в море и вернуться обратно.

– Да, неплохо. Ваше поколение настолько добросовестно шиковало, что нашему ничего не осталось.

– Я знаю, что за глаза вы надо мной посмеиваетесь. Только, видишь, в чём дело, в глаза-то вы мне ничего сказать не можете. Я тёртый калач, а вы ещё мальчишки.

– Коллектив забавляет то, как ты всех посылаешь на три буквы, – ответил я.

Карл улыбнулся.

– А как ещё разговаривать с тупорылыми? Раньше артисты из себя ничего не строили, вели себя как нормальные интеллигентные люди. А что сейчас с ними происходит? Извращенцы, да и только. Скоро по сцене, как в бане, голые будут бегать. Попомни моё слово!

– Ну не все же?

– А я не всех ругаю. С талантом мне приятно побеседовать. Думаешь, если артист учит роли, он становится умнее? Нет. У тебя же не прибавиться ума, если зазубришь наизусть песенку семерых козлят. А что касается руководства, ты знаешь, раньше, возвращаясь из заграничной поездки, монтировщик мог позволить себе купить подержанный автомобиль. А сейчас у нас суточные двадцать евро, ты сам-то как думаешь, это нормально?

– Мог бы и не ехать, – улыбнулся я.

– Да, захотел сменить обстановку…

– Я понимаю, о чём ты хочешь мне сказать. Помнишь, к нам приезжал грузинский театр?

– Имени Шота Руставели, я и до этого работал с ними, – ответил Карл.

– Когда на сцене была направка света, в зале сидел, как мне показалось, их осветитель. Я сел рядом, мы разговорились с ним, а когда познакомились, выяснилось, что это был Роберт Стуруа. Я шесть лет отбарабанил в театре и ни разу так свободно не общался с нашими режиссёрами. А тут, всемирно известный человек, абсолютно не заносчивый…

– Поэтому и всемирно известный, – перебил меня Карл, – наши-то хищники, им надо урвать. А наглые! Помнишь, прибегал к нам «товарищ», за бутылку на репетицию просил нарядить сцену как на генеральный прогон?

– Михалыч тогда за две договорился, а мы отказались помогать, – вспомнил я.

– Вот, я тебе об этом и говорю. Один придурок предлагает, а другой соглашается. Артисты балета, сидящие рядом с нами, внимательно слушали Карла, переглядывались между собой и хихикали.

– Смешно, да? Вам посмеяться можно, благодаря балету по миру путешествуем. А с нашей оперой далеко не уедешь. Вот пример, у нашей бывшей директрисы, пока она на должности была, муж во всех спектаклях был солистом. Её убрали, и солист поменялся. На том стоим. И будем стоять. Птицу сразу видно по полёту, а если знаешь, что рано или поздно вылетит, так чего ждать. Сразу надо на три буквы посылать. Пусть себе летит.

– Ну, а при японцах, тогда, с «Кабуки», ты директора приласкал? – полюбопытствовал я.

– Это для тебя он директор, а для меня сосунок, которого я в молодости по сцене гонял. Тогда ему говорил, что думаю и сейчас буду. Тоже мне ухарь, до него людям деньги платили, а теперь суточные двадцать евро! С ума сойти, директором он стал…

– Я поэтому и уволился.

– На нас с тобой ещё гастроли в Австрию оформляют, тебе говорили об этом?

– Да я знаю, я ещё не дал никакого ответа, хотя заранее могу сказать, он будет отрицательный.

– Почему?