Дитя темных дел

Глава 5

Анджело взял меня за руку, и его пальцы, шершавые от канатов и огненного пороха, сомкнулись вокруг моих с такой силой, будто хватались за последнюю соломинку над пропастью. Мы ушли прочь от лагеря, оставив позади запах спящих зверей, перегара дешевого вина и тихое поскрипывание фургонов, уставших за день. Он вел меня не по дороге, а напрямик, через поле, где высокая, уже отсыревшая от ночной росы трава цеплялась за подол моей юбки, оставляя темные, влажные следы.

Ночь была не просто темной; она была бархатной и густой, как деготь, и лишь золотая луна пробивалась сквозь рваные облака, рисуя на земле причудливые узоры. Вдалеке, за туманной дымкой, лежала Венеция. Но сейчас она выглядела миражом: мерцающая россыпь желтых огней, отражающихся в черной воде каналов, словно упавшие на бархат звезды. Оттуда доносился смутный, непрерывный гул — дыхание спящего гиганта.

Анджело привел меня на холм, такой высокий, что казалось, будто мы парим над миром. Под ногами хрустела сухая трава, пахнущая полынью и чем-то горьковатым, можжевельником, наверное. Здесь ветер был сильнее, он трепал мои волосы и заставлял Анджело втягивать голову в плечи.

На земле, на самом краю холма, откуда открывалась прекрасная панорама, лежал старый, потертый до дыр плед в шотландскую клетку — тот самый, что когда-то принадлежал старому клоуну Жану, умершему от чахотки в Лионе. Рядом стояла плетеная корзина, из которой торчало горлышко бутылки. Картина была нарочито простой и уютной, но в этой простоте была та самая искренность, к которой я привыкла с детства.

Мы сели, плечом к плечу, и молчание между нами было не пустым, а комфортным. Анджело, не глядя на меня, достал из корзины полевую флягу, отпил и передал мне. Столовое вино было кислым, деревенским, обжигало горло, но согревало изнутри.

— Богатство — иллюзия, Мышка, — наконец проговорил он, глядя куда-то в даль, где мерцали огни. Его голос был тихим и усталым, каким я слышала его лишь однажды — после того пожара в таборе. — Оно прилипает к рукам, как липкая патока, и не дает взлететь.

Я сделала ещё глоток, чувствуя, как кислота щиплет язык.

— Зато на эту патоку можно купить шелковую сетку под куполом, а не ту рвань, что рвется от взгляда! — выпалила я, и в голосе прозвучала та самая горечь, что копилась с утра. — Можно купить себе что угодно и безопасность, в том числе, Анджело! Не латаные башмаки, в которых ноги мерзнут! Не этот вечный страх, что завтра не на что будет купить хлеб!

Я завелась с щелчка, слова лились потоком, горячие и необдуманные.

— Я бы, конечно, не купила тебе тысячу костюмов — один, но сшитый лучшим портным из Милана, из того самого черного бархата, что на ощупь мягчайший! Я бы выписала из Парижа того самого повара, что готовил для герцога, чтобы ты наконец-то попробовал, что такое настоящее фуа-гра, а не тушеную требуху! И дом… — я восторженно округлила глаза, переводя дыхание. — Тот самый, у бутика, что я видела сегодня. С колоннами, будто из древнегреческого храма, и садом, где розы цветут даже осенью! И в каждой комнате — камин, чтобы ты, Анджело, никогда не мерз там. А себе бы я купила красное платье из того бутика… то самое, из шелка, что стоит как выкуп за принцессу…

Я замолчала, сгорая от стыда. Это все прозвучало так пошло, так мелко.

Анджело повернул ко мне лицо. Лунный свет падал на него косо, освещая одну половину лица, а другую оставляя в глубокой тени. Он улыбнулся, но это была не та, солнечная, улыбка. Это была улыбка человека, который знает цену всем этим грезам.

— …Дом с колоннами? — медленно повторил он. — А ты не боишься, Мышка, что в таких высоких потолках наше счастье затеряется, как мушка в соборе? Что мы будем сидеть в разных крыльях и кричать друг другу, чтобы услышать? — Он взял мою руку, перевернул ладонью вверх и провел пальцем по линии жизни, грубой и нечеткой, как у всех, кто работает руками. — А знаешь, о чем мечтаю я, Мышка?… Маленький домик в горах Лигурии, где с одной стороны скалы, а с другой — море. Чтобы утром просыпаться от крика чаек, а не от рева льва и брани дрессировщика. Козу, пару кур бы ещё. Небольшой виноградник, чтобы делать свое вино, пусть и не лучшее, но свое. И чтобы ты была рядом.

Анджело посмотрел на меня прямо, и в его глазах не было ни шутки, ни игры. Тишина повисла между нами. Ветер донес обрывки далекой венецианской музыки — наверное, где-то еще не спали.

— Но для этого, — я сглотнула комок в горле, — для твоего домика нужны деньги. А у нас их нет. Только долги да рабочий контракт.

— Контракт можно разорвать, — тихо произнес Анджело. — Я договорился с Мадам.

Ледяная рука сжала мое сердце. «Договорился»? То самое слово.

— Договорился? Это как? Ценой своего нового номера? — я попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Я слышала вас! Она говорила о свободе, о роскоши! Она… она касалась тебя!

— Она касалась контракта, Муна! — его голос впервые за вечер прозвучал резко. — Бумаги, которые я должен подписать кровью, если понадобится! Да, она готова отпустить нас. Но у нее есть условие. Невероятный трюк. То, чего еще никто не делал перед зрителем. Чтобы наш цирк гремел на всю Италию, и она могла бы отпустить нас, не разорившись. Мадам — бизнесмен, она считает каждую лиру.

— Какой трюк? — спросила я, уже зная ответ, но нуждаясь в том, чтобы услышать это из его уст.

Он опустил глаза. Пальцы его судорожно сжали мою ладонь.

— Я поднимусь на максимальную высоту. На самую верхнюю платформу. Страховки не будет. Только канат и я. И я выполню не двойное, а тройное сальто-мортале. Через горящий обруч.

Воздух вырвался из моих легких со свистом. Даже в цирке, где риск был привычным спутником, это звучало как смертный приговор. Тройное сальто-мортале! Это был трюк из легенд, о котором старые акробаты говорили шепотом, крестясь. И огонь… Огонь сводил все расчеты на нет, делая любой, самый точный прыжок лотереей.

— Ты с ума сошел! — закричала я, вскакивая. Плед слетел с моих коленей. — Это самоубийство! Она тебя убьет, понимаешь? Она выжмет из тебя все, а потом выбросит, как отработанную гильзу! Или ты думаешь, Мадам так просто отпустит свою главную звезду? Ты для нее — золотая жила, Анджело!

— А для тебя я кто? — он тоже поднялся, его лицо теперь было полностью в тени, и я видела только блеск его зеленых глаз. — Золотая жила? Или обуза? Может, тебе тоже удобнее, чтобы я висел на этой жиле, пока она приносит доход?

Его слова ударили больнее пощечины. Слезы хлынули из глаз сами собой, горячие и соленые. Как он мог так сказать?

— Для меня ты — вся моя жизнь! — выдохнула я. — И я не хочу покупать свою свободу ценой твоей! Лучше мы будем вечно бедными, вечно в дороге, но вместе! Я не хочу того дома с колоннами, если в нем не будет тебя!

Я бросилась к нему, вцепилась в его рубаху, прижалась лбом к его груди. Анджело обнял меня, проведя по моим волосам.

— …Я не умру, Мышка, — прошептал он мне на ухо. — Я не могу. Потому что я обещал себе, что мы будем счастливы. Просто… доверься мне. Как на канате. Хорошо?

Он отстранился, достал из кармана маленькую деревянную шкатулку. Внутри, на обрывке черного бархата, лежала крохотная механическая балерина. Анджело завел её ключиком, и фигурка, дерганно, но грациозно, закружилась под печальную, тихую мелодию забытого вальса.

— Станцуешь для меня, — попросил он. — Не для цирка. Не для денег. Для меня?

Музыка была хрупкой и беззащитной, такой же, как я чувствовала себя в эту минуту. Я сделала шаг. Потом другой. Подняла руки. И начала танцевать. Не тот соблазняющий танец, которому меня хотела научить Мадам. Не акробатическую программу. Я танцевала тот танец, что жил у меня внутри — танец цыганской девочки, которая помнит запах костров и плач скрипки. Танец девушки, влюбленной в сводного брата, которому не может признаться. Танец полный тоски и бешеной, дикой надежды.

Анджело смотрел на меня, не отрываясь. И в его взгляде не было ни восторга зрителя, ни оценки. Было понимание. Бездонное, как ночное небо над нами.

Потом он встал и вошел в круг моего танца. Его руки легли на мою талию, и мы закружились. Мы не говорили. Только дыхание, только биение двух сердец в такт старенькой мелодии. Мы кружились на краю холма, над спящим миром, и казалось, еще мгновение — и мы сорвемся в эту темноту, чтобы падать вечно.

Он притянул меня ближе. Его губы коснулись моей шеи, чуть ниже уха. Горячее дыхание обожгло кожу.

— Муна, — прошептал он, и в этом слове была вся вселенная.

Я знала, что должно случиться сейчас. И я боялась этого больше, чем огненного обруча. Потому что если это случится здесь, на вершине этого холма, обратного пути не будет. Мы перейдем черту, за которой нас уже не спасет даже миф о братстве.

Я резко отпрянула, оборвав танец. Музыкальная шкатулка жалобно звякнула и смолкла.

— Нас… нас скоро хватятся, — пробормотала я, отводя взгляд. — Пип, наверное, уже ищет свою порцию вина. Или Рита… ей нужно помочь с…

— Мышка, — он мягко перебил меня. — Им всем глубоко наплевать. Они видят только то, что хотят видеть. А мы… мы видим друг друга. Разве этого мало?

Он не стал настаивать. Просто взял корзинку, свернул плед и протянул мне руку. Мы пошли обратно, вниз с холма, к лагерю, где уже мерцали первые утренние огоньки — просыпались повара. Его пальцы были сплетены с моими, и в этом сплетении была вся наша история: доверие, страх, запретная любовь и отчаянная, безумная надежда на чудо, которого, возможно, и не будет.

Мы шли молча. И только когда впереди показались силуэты наших фургонов, Анджело наклонился и тихо сказал мне на ухо, так тихо, что это было похоже на дуновение ветерка:

— Не бойся, Мышка. Я никому не позволю разлучить нас. Ни Мадам, ни огню, ни всей этой помпезной Венеции. Мы выберемся. Обещаю.

И я поверила. Потому что в цирке, где каждое выступление — это красивая обертка непомерного труда, его обещания были единственной правдой, которую я знала. Даже если эта правда вела нас прямиком в пасть к огненному дракону.

Глава 6

Тренировка с Риккардо была не просто пыткой — это было медленное, методичное унижение, растянутое на два часа под пристальным взглядом пустых трибун. Воздух в шатре стоял спертый, пахнущий пылью, конским потом и чем-то новым, чуждым, — наверное, дешевым одеколоном моего «наставника».

Риккардо был не просто гладок. Он был отполирован, как галька, выброшенная морем, но внутри — полая. Каждое его движение было рассчитано, каждый жест — поза, заимствованная у дешевых парижских кабаре.

— Нет-нет-нет, cara mia! — Он щелкнул пальцами, закатив глаза. — Ты — не акробат на канате сейчас. Ты — танцовщица. Муза этого храма циркового искусства. Твое тело должно не прыгать, а извиваться. Как змея под флейтой заклинателя.

Он подошел сзади, и его руки легли на мои бедра. Я вздрогнула, как от удара хлыстом.

— Расслабься, — прошептал он, и его дыхание, пропахшее луком и вином, обдало мою шею. — Мужчины не платят за технику. Они платят за намёк. За ту краеугольную дрожь, что пробегает по спине, когда краем глаза видят, как шелк сползает с женского плеча… вот так.

Риккардо дернул ткань на моем плече. Я вырвалась, обернувшись, мое лицо пылало от гнева и стыда.

— Я не какая-то девка с парижского бульвара!

— Ах, нет? — Он усмехнулся, поправляя свой жилет. — Ты — бродячая циркачка, милая. И Мадам платит мне хорошие деньги, чтобы я сделал из тебя не посредственную гимнастку, а привлекательный товар. Товар, который будет продаваться. Так что давай без этих деревенских жеманств.

Сердце бешено заколотилось. Я искала глазами спасения — и нашла его. В дальнем конце арены, в тени, где висели канаты и кольца, сидел Анджело. Он не делал вид, что занят чем-то своим. Он просто сидел на ящике с опилками и смотрел. Смотрел прямо на нас. Его лицо было напряженной маской, но в глазах, освещенных косым лучом солнца, пробивавшимся сквозь дыру в брезенте, бушевала буря. Зеленая, опасная, тихая буря.

Я сглотнула и кивнула Риккардо. «Продолжаем».

Итальянец заставил меня повторять один и тот же пассаж — медленный поворот, прогиб, взгляд через плечо. Раз за разом. Мои мышцы, привыкшие к точным, мощным сокращениям гимнаста, отказывались слушаться, выдавая вместо соблазна неуклюжую пародию.

— Боже, да ты деревянная! — раздраженно крикнул Риккардо в двадцатый раз. — Смотри! Вот как это делается!

Он подошел вплотную, обхватил меня за талию с неприличной, властной силой и резко наклонил назад, почти до пола. Его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Я увидела расширенные поры на его носу, крошечную родинку над губой, кариес на одном из зубов.

— Вот так, cara, — прошипел он, и его взгляд скользнул вниз, к вырезу моего костюма. — Ты должна быть доступной. Голодной. Как будто ждешь, что тебя съедят. И смотри на меня. Только на меня. Забудь про этого твоего… братца в том углу.

Последнее слово он выдохнул с такой ядовитой насмешкой, что у меня перехватило дыхание. В этот момент из тени отделилась фигура.

Анджело направился к нам. Медленно, размеренно, как хищник, выходящий на охоту. Звука его шагов не было слышно в толстом слое опилок, но сам воздух вокруг, казалось, стал прохладнее и наэлектризованным.

Риккардо, увлеченный своей ролью учителя-соблазнителя, заметил его слишком поздно. Рука Анджело легла ему на плечо. Не хлопнула, не ударила. Просто легла. Но сила, с которой он провернул Риккардо вокруг своей оси и отшвырнул прочь, была сокрушительной.

Танцор кубарем полетел по опилкам, сбив по пути треногу с ведром воды. Ледяная жидкость обрушилась на него, превратив щегольской атлас в мокрую тряпку. Он вскочил, отплевываясь, лицо перекошено от бешенства и унижения.

— Ты! Уличная грязь! — выкрикнул итальянец, трясясь. — Ты посмел! Я тебя… я с тобой…

— Ты что? — голос Анджело был тихим и бесстрастным. Он сделал шаг вперед, и даже я, зная его лучше всех, почувствовала неприятный укол страха. — Пожалуешься Мадам? Расскажешь, как лапал её новую «звезду»? Думаешь, она выгонит меня ради такого как ты? Ты — погремушка, Риккардо. Красивая и пустая. А Муна и я — те, на ком держится весь этот шатер. Помни это.

Анджело повернулся ко мне, полностью игнорируя брызжущего яростью и слюной танцора, и взял меня за руку.

— Идем.

Я позволила ему увести себя, не оглядываясь на Риккардо. Но я чувствовала его взгляд. Липкий, полный ненависти. Это было семя, которое обязательно даст ростки.

***

Вечернее представление проходило в гнетущей, наэлектризованной атмосфере. Казалось, сама публика, нарядная и шумная, чувствовала подспудное напряжение, витавшее за кулисами.

Когда заиграла моя музыка — томный, чувственный танго, а не привычный вальс, — у меня свело живот от тревожного предчувствия.

Я вышла в новом костюме. Мадам не стала ждать. Это было не платье, а какая-то пародия на цыганский наряд: короткая, цвета пурпура юбка, открывающая икры, блуза с глубоким вырезом, обнажающим плечи, и множество звенящих монист. Я чувствовала себя не артисткой, а выставленным на обозрение товаром.

Риккардо, уже в новом сухом костюме, ждал меня в центре арены. Его улыбка была чересчур натянутой, а в глазах читалось предупреждение: «Одна ошибка — и ты пожалеешь».

Мы начали танец. Его прикосновения теперь были безупречно профессиональны и отстраненны. Ни лишнего нажима, ни скользящих взглядов. Он танцевал с холодной точностью, и меня это полностью устраивало. Я заставляла свое тело двигаться, улыбалась в свет рампы, ловила на себе восхищенные и похотливые взгляды из зала. Но где-то в середине номера, делая запланированный высокий взмах ногой и поворот головы, мой взгляд выскользнул за пределы ослепительного света.

И зацепился за одного зрителя.

В первом ряду, в глубокой тени от балкона, сидел мужчина. Он не аплодировал, не улыбался. Он просто наблюдал. Высокий, в темном, элегантно сидящем сюртуке, с бледным лицом, наполовину скрытым тенью от полей шляпы. Мне показалось, что он смотрел на меня не как на женщину. Он смотрел как коллекционер на необычный экспонат. Как охотник на диковинную птицу в клетке. В его взгляде была некая надменность, некое ледяное любопытство, смешанное с брезгливостью.

Я споткнулась. Едва заметно, но для воздушного гимнаста — это катастрофа. Музыка продолжала играть, Риккардо резко дернул меня за руку, возвращая в ритм, его пальцы впились в мое запястье с силой, обещавшей синяк. Я завершила танец на автомате, улыбка застыла на лице. Поклон. Гром аплодисментов. Но я не слышала их. Я чувствовала на себе этот леденящий взгляд незнакомца в тени, будто меня окунули в ледяную прорубь.

После представления, в нашем походном шатре-столовой, царило привычное веселье. Звенящая усталость смешивалась с удовлетворением от полной кассы. Пип разливал вино, не скупясь, громко споря с Аней о достоинствах венецианских мужчин. Гигант мирно жевал кусок окорока размером с его голову. Анджело сидел рядом со мной, его плечо тепло касалось моего, но он был молчалив и погружен в себя весь вечер, пальцы нервно теребили край скатерти.

В углу, на груде старых ковров, восседала Бабушка Злата. Настоящее ее имя никто уже не помнил. Она прибилась к нам год назад в Праге, и с тех пор ее сгорбленная, исписанная морщинами фигура стала неотъемлемой частью нашей жизни. Говорили, она была родом с Балкан, знала язык трав и умела читать по рукам так, что мурашки бежали по коже от правдивости её слов.

— Подойди-ка, цыпочка, — позвала она хриплым голосом, подманивая меня пальцем с рубиновым перстнем. — Дай старухе погреть кости около молодого огонька да поглядеть, какие дороги тебе вытоптали звезды на ладони.

Я не хотела подходить к старухе. Предчувствие, тяжелое и недоброе, сдавило грудь. Но отказывать бабе Злате было нельзя — это считалось дурной приметой.

Я медленно подошла и протянула ей свою правую руку.

Ее пальцы, сухие и цепкие, обхватили мою ладонь. Она не просто смотрела — она впивалась блеклым взглядом в линии на ладони, будто читала древнюю рукопись. Ее дыхание стало тяжелее. В шатре потихоньку стихли все разговоры. Даже Пип приумолк.

— Ох, дитятко… — прошептала она, и ее голос внезапно лишился всей хрипоты, став чистым и печальным. — Вижу я твою судьбу нелегкую. Дорога длинная ждет тебя. Очень длинная. Не наша, цирковая, пыльная. Другая. Скользкая, как змеиная кожа, и холодная, как мрамор. Но богатая.

Старушка провела черным, обломанным ногтем по линии моей жизни.

— Вижу двух мужчин… Два огня вокруг тебя плясать будут. Один — теплый, родной. Он земной, как хлеб из печи, как запах конской сбруи на заре. Он держит тебя, он твоя опора. Но он… погаснет, дитя. Погаснет, не успев разгореться.

Я почувствовала, как Анджело резко выпрямился за моей спиной.

— Второй огонь… — Злата закачала головой, и ее золотые серьги-монетки жалобно звякнули. — Он холодный. Синий, как лед в горном озере. Он не греет, он опаляет твой жар. Он будет морозить тебя, преследовать, заманивать в свои снежные объятия. Он — твоя судьба. Или твоя погибель. Разницы я не вижу.

— Хватит, Бабка, — грубо оборвал ее Пип, но в его голосе сквозила тревога. — Не пугай нашу Мышку.

Злата проигнорировала его. Она пристально посмотрела мне в глаза, и в ее старческих, мутных глазах на миг вспыхнул острый, почти молодой огонек.

— А я вижу дальше… Вижу много каменных стен. Высоких, без окон. Ты будешь метаться, как лесная птица в клетке. Будешь плакать, рвать на себе волосы, звать того, чье имя сейчас у тебя на сердце написано.

Она ткнула пальцем мне в грудь, прямо над сердцем. Я вздрогнула, отступая от неё, но она схватила меня за руку.

— И этот человек… холодный огонь… он будет держать тебя. Не силой. Нет. Он будет держать тебя желанием. Твоим же собственным. Ты сама за ним пойдешь. В самое пекло. В самую тьму. Потому что к тому времени иного пути для тебя уже не останется. Это будет не любовь. Это будет преданность. Темная, как смола, и крепкая, как сталь. Болезненная преданность.