Последний поцелуй вдовы

Жертва Бессмертного

В Высшем Храме Карнака, где стены дышали древними знаниями, а воздух был густ от запаха сандала и предзнаменований, я стоял перед Отцом-Ра. Его янтарные глаза, словно два закатных солнца, видели сквозь тысячелетия — но не могли разглядеть её в моем сердце.

Девушка, затерянная между мирами. Её душа, словно папирус в пасти Аммита, трещала по швам. Две разных мерности тянули её в свои объятия, угрожая разорвать пополам. А я... я был лишь наблюдателем за ее судьбой. До этого дня.

— Ты просишь невозможного, — прошелестел Сешат, перебирая золотые часы на груди. — Бессмертие дано тебе не для игр с судьбой.

Но разве судьба — не игра изначально?

Когда Отец-Ра поднял руку в молчаливом согласии, жрецы замерли. Даже Хатхор, вечный насмешник, стиснул кубок так, что тот затрещал.

Я вышел на середину зала, где мозаика под ногами изображала Древо Миров.

— Я знаю цену, — сказал я, и голос мой больше не был голосом жреца. — Заберите моё бессмертие. Я хочу воплотиться в мир людей, где находится она. Я обязан ей помочь. Они хотят, чтобы она совершила грехопадение. Это откроет путь врагу рода человеческого в их мир. Я должен предотвратить это.

Тишина. Потом — гул, как перед бурей.

Нефрукх, холодный и точный, бросил на меня взгляд, полный... зависти?

— Опомнись, брат. Ты отказываешься от солнца ради искры светляка.

— Нет. Ты не понимаешь. Я отказываюсь от солнца, чтобы стать её светляком.

Ритуал прекращения бессмертия был прост и ужасен.

Жрецы окружили меня, их песни на санскрите сплетались в петлю. Отец-Ра провёл рукой по моей груди — и я увидел, как золотые нити бессмертия вытягиваются из меня, как паутина на ветру.

Боль? Нет. Было холодно. Как будто я впервые за десять тысяч лет почувствовал тяжесть тела и стук собственного сердца.

А потом...

Щелчок.

Я упал на колени. Кровь на губах. Сердце, бьющееся слишком громко. Скоро я умру и открою глаза уже под другим солнцем.

Слышу, как жрецы шепчут:

«Он больше не один из нас».

Но когда она смеётся где-то в саду и ощущает мое присутствие. Я понимаю — ради этого можно пожертвовать не только бессмертием.

Под покровом темноты женщина в плаще спешила по тихим улицам. Жуткий звон часов Башни Молчания разносилась по воздуху, возвещая о наступлении полуночи.

По спине девушки пробежала дрожь, и она сердито зашипела. Она не планировала задерживаться так поздно после работы в таверне. Город превратился в город-призрак, его жители обезумели от страха после появления Безымянного убийцы, охотившегося на таких симпатичных девиц, как она.

Торопливо миновав капеллу Церкви Будущего, девушка огляделась. На витражах были изображены страдальцы, ищущие утешения у таинственного Темного Властелина, который даровал им знания, чтобы отличать тьму от света.

Это здание давило на нее, вызывая первобытный страх, от которого по спине шли мурашки.

Продолжая идти к своему дому, она загляделась на внушительное поместье «Позолоченный ключ» — якобы школу-интернат для необычных умов мадам Катерины.

Старый пятиэтажный кирпичный особняк излучал готическое великолепие, а его двор обступали высоченные ели. В городе, среди простого люда, ходили мрачные слухи о престарелой, богатой благотворительнице, Катерине Вин Клян, которая финансировала это частное заведение и жила там же.

Поговаривали, что дети, живущие в его стенах, использовались для поддержания ее угасающей жизненной силы.

Сердце женщины дрогнуло при этой мысли. На секунду ей показалось, что она заметила огонек свечи в темном окне на чердаке.

Ускорив шаг, она поспешила подальше от поместья.

Заблудившись в своих мыслях, она пробиралась по лабиринту узких переулков и в конце концов зашла в тупик. Паника охватила ее, когда та осознала свое положение — птичка попала в ловушку.

В этот момент позади нее возникла высокая фигура. Тяжесть предстоящего противостояния тяжело давила на сердце, и дрожащими руками девушка откинула капюшон, открыв лицо Эльвиры Птахи, имя которой знали все в таверне Чёрная Лилия.

Ее эбеновые волосы каскадом рассыпались по плечам, обрамляя узкое лицо, словно темная вуаль.

— Я сделала то, о чем вы просили! — взмолилась она. — Клянусь, я заставила его поверить, что ее больше нет! Стражники-пауки слишком поздно сообразили погнаться за ним!... Прошу, моей вины в том, что его не поймали эти толстяки — нет!...

В воздухе повисла тишина, пока стоящая перед ней фигура выжидала.

Внезапно поднялась трость, ее острый наконечник был направлен прямо на Эльвиру.

Мгновенно ноги девушки подкосились, и она упала на колени, подгоняемая невидимой силой.

— Ты будешь продолжать делать то, что мы тебе говорим, — раздался в темноте властный голос. — Твоя верность Совету Восьми должна оставаться непоколебимой. Когда она вернется в Дэсмур, его здесь не должно быть. Сделай все, чтобы его арестовали до этого. Иначе...

— Я сделаю все! Прошу, только не трогайте его душу! Он будет в тюрьме, обещаю!

Эльвира с расширенными от страха и преданности глазами прижала дрожащую руку к тому месту, где находилась ее скрытая татуировка Уробо́роса.

Эскара Тамасви поглотила одна-единственная навязчивая идея. Он неустанно погружался в глубины хранилищ центральной библиотеки — в те мрачные залы, где забытые тома шептали истории о запрещённых для простых людей знаниях, — чтобы разгадать секрет оружия, способного красть лица и оставлять жертв безликими.

Стремясь разгадать эту тайну, Эскар прочел все книги на полках хранилища Министерства Системного Порядка, но не нашел на их страницах ничего похожего.

Сегодня он снова сел за дубовый стол среди моря разбросанных книг, выцветшие страницы которых украшали зловещие иллюстрации потусторонних орудий для уничтожения человеческой души. Толстые красные шторы окутывали зал, создавая жуткую атмосферу, а бесчисленные свечи отбрасывали тени, которые плясали на высоких стенах украшенных масштабными картинами эпохи Возрождения.

Темно-угольные волосы мужчины рассыпались по плечам, словно пытаясь закрыть лицо от ужасов, содержащихся в лежавших перед ним томах. Раздраженный, он отбросил очередную книгу и прижал кончики пальцев к виску в тщетной попытке унять нарастающую мигрень.

— Еще не нашел то, что искал, милый? — раздался мягкий, как мед, голос.

Фира Ахсаник с изяществом кошки вплыла в комнату подносом, украшенным двумя чашками ароматного кофе, золотой бутылкой темного коньяка и ассорти из темного шоколада.

— Я не знала, что ты оценишь больше, Эскар, — промурлыкала Фира, ее глаза игриво блеснули в полумраке. — Еще одну порцию кофеина, чтобы подстегнуть твои неустанные поиски, или, может быть, наконец-то позволишь себе расслабиться и насладиться бокалом прекрасного коньяка в моей компании?

Даже не взглянув в ее сторону, жнец потянулся к чашке с кофе. Горькая жидкость дала кратковременную передышку, согревая внутренности.

— Еще один час. — отрешенно пробормотал он.

Примостившись на краю стола, Фира стала с интересом изучать его лицо.

Женщина провела взглядом по его точеным скулам, прослеживая линии, придававшие его лицу такой специфичный, капризный характер. Черные глаза мужчины, словно порталы в неведомый мир, одновременно интриговали и тревожили ее.

Фира сделала глоток кофе, ее губы скривились в загадочной улыбке. Она знала, что неустанное стремление Эскара к каким-то тайным знаниям подводило его к безумию. Но, если это удерживало его у неё, почему бы ей этим не насладиться как следует?...

Она поднялась, тарелка с шоколадом осталась нетронутой. Дым из ее тонкого держателя для сигарет парил в воздухе, выплетая замысловатые узоры, когда он срывался с ее вишневых губ.

Бросив на мужчину последний томный взгляд, в котором было и желание, и уважение, девушка оставила его в одиночестве, покидая старинную библиотеку своей семьи.

«Потом... Потом, утолив свою жажду к знаниям, он будет её», — подумала Фира с хитрой улыбкой.

Возвращение сердца

Ассортимент бутиков на Невском проспекте мелькал перед глазами. Слуги Даниша вели себя как тени — молчаливые, с опущенными головами, но их пальцы дрожали, когда они застегивали на мне корсет с китовым усом, будто боялись обжечься. В зеркале мадам Лефевр я видела не себя — какую-то другую девушку: черное муаровое платье с золотыми вышивками в виде змей, пожирающих собственные хвосты, горностаевую пелерину, которая казалась слишком тяжелой для моих плеч.

— Вам идет траурный цвет, — пробормотала модистка, поправляя шлейф, и тут же побледнела, осознав двусмысленность своих слов.

Даниш прислал бриллиантовый гребень — тот самый, что когда-то украшал волосы его покойной матери. Когда его вкалывали мне в шиньон, я почувствовала запах ладана и чего-то кислого, будто металл пах ржавчиной, хоть он и не выглядел так.

Раздался шепот за спиной: — Герцог сошел с ума... Она же ведьмовского рода! — шептались модистки.

— Говорят, он видел, как она остановила часы в его спальне одним взглядом...

Они не знали, что часы остановились сами — в тот миг, когда Даниш и я подписали договор кровью. Наш договор взаимного согласия на брак.

Карета мчалась по пустому Литейному мосту, копыта лошадей высекали искры, будто сам ад раскалывал лед под нами. Поместье Тамасовых встретило меня глухим скрипом флюгеров — их железные петухи кривили клювы, словно предупреждая об опасности.

Марины нигде не было. Пыль в бальном зале лежала ровным слоем, но на рояле — свежие отпечатки пальцев. Кто-то играл недавно. Михаил очень любил этот рояль и часто играл мне на нем сонаты...

Неожиданно из тьмы холла ворвался какой-то зверь. Нет, не кошка. Собака — мастиф, которого мы с Эскаром... Нет, с Михаилом!... Почему я снова вспомнила это имя? Я уже догадалась, что оно принадлежало тому таинственному мужчине из моих снов, но почему оно врезалось в мою память так глубоко...

Собака опознала меня. Ее горячее дыхание, лапы, упавшие на мои плечи, вес, сбивающий с ног — и удар затылком о мраморный пол.

Когда я открыла глаза, все стало монохромным. Люстры — лишь скелеты из проволоки, портреты на стенах — пустые глазницы в рамах. Только белая нить, выходящая из моей груди, вела меня куда-то вглубь дома.

Я шла, цепляясь за нее, как за путеводную звезду, пока не оказалась лицом к лицу перед портретом Екатерины II.

За холстом, как и говорила Марина, — темная склянка с сердцем.

Я замерла в холодном ужасе. Марина была права. Оно билось. Оно было живым.

Как такое вообще возможно?...

Медленно, как будто через силу, сердце сжималось в такт моему дыханию.

Я прижала сосуд к груди, а потом коснулась его губами, и тени вокруг меня взвыли.

Когда зрение прояснилось, я заметила — на пыльном полу следы от босых ног, которых раньше точно не было. Мои? Но я была в туфлях...

Подойдя к роялю, я обнаружила листки с нотами, а среди них — разорванный лист из дневника Марины: «Он говорил, что сердце нельзя похоронить, пока оно не отомстит...»

Собака рядом лизала мои пальцы, словно извиняясь

— Скоро все кончится. Мы отомстим, — прошептала я ему, но поняла, что лгу.

Конца не будет. Только брак с Данишем, только бегство от Лариона — и этот тревожный стук в грудной клетке, который теперь всегда будет со мной.

Карета герцога Даниша Вороновского была выкрашена в черный лак с золотыми виньетками, словно гроб, предназначенный для королевской особы. Когда я залезла внутрь, запах воска и ладана обволок меня.

— Ты выглядишь... потрясающе, — произнес он, медленно проводя взглядом по моему платью.

Я знала, что это не комплимент, а констатация факта. Шелковое платье, черная горностаевая накидка — все было подобрано так, чтобы не оставить сомнений: я не просто невеста. Я — его оружие.

— Ты уверена, что хочешь этого? — спросил он, поправляя перчатку.

— Уверена.

Он улыбнулся, но в его глазах не было тепла.

— Хорошо.

Карета мчалась по темным улицам Петербурга, и я чувствовала, как сердце в склянке — спрятанное в складках моей шубы, стучит в такт копытам.

— Сегодня вечером мы наконец-то объявим о помолвке, — сказал Даниш, глядя в окно. — Но помни: после этого у нас будет ровно месяц до подписания брачного контракта. По закону, должен пройти месяц перед подписанием, чтобы решение было взвешенным и окончательным. Месяц, за который твои родственники и Ларион сделают все, чтобы разорвать этот союз. Не отходи от меня на балу.

— Ты думаешь, они осмелятся напасть на меня прямо там?

Герцог повернулся ко мне, и в его взгляде вспыхнуло раздражение.

— Они уже сделали это однажды. Помнишь Лариона?

Я вздрогнула.

— Ты обещал не говорить о нем.