Желанная Шести

Берегись огней болотных

Ночь была чёрной, как смоль, а дождь — косым и колючим, будто иглы невидимых бесовок впивались в стены нашего трактира.

Я стояла у очага, помешивая варево в котле, когда дверь скрипнула, впустив стужу и двух путниц.

Первая — знатная барыня, высокая, статная, в платье, что шелестело, словно крылья ночной птицы. Волосы её, заплетённые в тугую косу, блестели, как вороново перо, а глаза… О, эти глаза! Холодные, серые, будто лёд на реке. За ней шла служанка — бледная, почти прозрачная, с волосами белыми, как первый снег. Но глаза… глаза её горели жёлтым огнём, словно два кусочка солнца, застрявших в ночи.

— Добро пожаловать, госпожа, — поклонились мои девочки, помощницы, улыбаясь слаще мёда.

Я лишь усмехнулась про себя — уж они-то знали, как угодить гостям.

— Подайте нам ужин, да тёплого вина, — прозвучал голос барыни.

Кивнув, я скрылась на кухне, где тени от свечей плясали по стенам, будто нечисть на шабаше. Но едва я взялась за нож, как за спиной раздался шёпот:

— Не торопись, хозяюшка….

Я обернулась — и тут же чьи-то когти впились в моё запястье. Служанка барыни стояла передо мной, улыбаясь так, будто знала все мои тайны.

— Отпусти! — прошипела я, пытаясь вырваться, но её хватка была крепкой. Она лишь рассмеялась, перегородив дверь своим телом.

— Не узнала меня? — девушка наклонилась ближе, шепча мне на самое ухо. — …А я-то думал, ты умнее, кролик.

Сердце моё замерло. Этот голос… этот проклятый сладкий шёпот!

— …Кума?! — вырвалось у меня, и в тот же миг передо мной уже не стояла бледная девица — а лис-оборотень, с золотыми глазами и острыми клыками.

Он рассмеялся, проведя когтем по моей щеке.

— Не обо мне волнуйся, кролик мой сладкий. Госпожа моя уже, наверное, забрала твоих девочек. Уж больно они славные у тебя… Таких и в подарок не стыдно принять.

Я рванула обратно в горенку, но было уже поздно. Сама Княгиня Кобрина стояла посреди палат, а у ног её извивались две кошки — одна чёрная, как ночь, другая белая, как снег. Мои девочки…

— Прощай, хозяюшка, — прошептала Кобрина с едкой ухмылкой. — Они мои теперь. Не надо было от меня сбегать тогда. Теперь все твое — моим будет.

Я кинулась вперёд, но княгиня и её лис растворились в дымке, оставив лишь эхо смеха, да стук дождя по крыше.

***

Я проснулась с криком, который застрял в горле, как рыбья кость. Грудь вздымалась, а пальцы впились в одеяло, будто пытаясь ухватиться за реальность. Кошмар то был? Или вещий сон, посланный в предостережение?

Сердце колотилось, когда я сорвалась с постели и босиком бросилась в соседнюю горницу. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели ставней, серебрил две маленькие головки на узкой кроватке.

— Мои девочки...

Одна — белокурая, с глазами светлыми, как утренняя роса. Вторая — с волосами темнее ночи и... черными очами. Такими же, как у него…

Я провела пальцем по щеке дочки, и губы сами растянулись в улыбке. Живы. Целы. Слава Богам…

Выдохнув, я накинула на плечи шаль и вышла во двор. Ночь стояла тихая, словно заколдованная. Ветра не было — лишь тёплый летний ветерок, будто сама Макошь гладила меня по волосам. Деревня спала, избы тонули в тенях елей, и только луна, круглая и бледная, как лицо утопленницы, висела над лесом.

Пять лет… Пять лет я пряталась здесь, в этой глухомани, где даже псы теряли след на охоте. Деревенские знали меня как вдову-ткачиху с двумя дочками — благо, руки помнили ремесло, а язык быстро перенял местный говор. Никто не спрашивал, откуда у меня всякие разные травы в сундуке или почему иногда я ухожу ночью в лес, а возвращаюсь лишь на рассвете. Да и я была нелюдимой и скрытной от греха подальше.

Бегство от Княгини было похоже на вырывание зубов — кровавое, болезненное, оставляющее пустоту. Я нашла пристанище в этой деревушке у Калинова моста, на самой границе обитаемых земель. Местные смотрели на мои белые волосы и тёмно-красные глаза с суеверным страхом, но уважали за умение врачевать и ткать. Я стала своей, но всегда на отшибе.

И я училась. Не по книгам Княгини, полным тёмных заклятий, а по памяти, по смутным образам, что приходили во снах. Я училась ходить по грани. Сначала это были лишь мгновения — искорка сознания, проскользнувшая в Навь, чтобы увидеть очертания знакомого поместья, услышать завывание ветра в ином мире. Потом — дольше. Я научилась собирать своё естество, как собирают рассыпанные бусины, и переносить его туда, не теряя связи с телом здесь, в Яви.

И я находила его. Агния. Он жил в покоях поместья, которые казались теперь ещё больше, ещё пустыннее. Он изучал старые фолианты по целительству, которые мы когда-то находили в библиотеке, пытался понять природу своего нынешнего состояния — не жив, не мёртв, застрявший между.

Наши свидания были глотком воздуха для меня и, как я думала, для него. Мы говорили обо всём, кроме самого главного. Он рассказывал о своих опытах с травами Нави, я — о жизни в деревне, о странных снах. Мы сидели в той самой библиотеке, и его рука лежала поверх моей, прохладная, почти неосязаемая. Я цеплялась за эти встречи, как утопающий за соломинку. Это была моя отдушина, моё спасение от одиночества и тоски по настоящей жизни.

Но через год я увидела тень в его глазах. Не боль, а усталость. Глубокую, беспросветную усталость от этой подвешенности.

— Шура, — сказал он однажды, глядя не на меня, а на пыльную паутину в углу. — Эти встречи… Они как сон для меня. Прекрасный, но болезненный. Я слышу твой голос, чувствую тепло твоей руки… но не могу вдохнуть запах твоих волос по-настоящему. Не могу обнять тебя так, чтобы ты почувствовала тяжесть моих рук. Это… пытка. Пытка для нас обоих.

Сердце во мне разбилось на тысячи острых осколков.

— Ты хочешь, чтобы я перестала приходить? — выдохнула я, и голос мой прозвучал чужим.

Агний наконец посмотрел на меня, и в его глазах была такая мука, что стало ясно — он вынашивал эти слова долго.

— Я хочу, чтобы ты жила. По-настоящему. Там, в Яви. Без оглядки на этот мираж, на эту тень, которой я стал. То, что между нами было… это было чудом. Но чудеса иногда заканчиваются. И держаться за их призрак — значит отказываться от возможности нового чуда. Для тебя.

Я плакала. Долго, очень долго. Это было самое взрослое и самое горькое решение в моей жизни. Мы расстались не из-за ссоры или измены, а из-за любви. Из-за желания друг для друга настоящей жизни, какой бы она ни была.

Вскоре после этого Агний покинул поместье. Ушёл в Навьград, город душ и знаний в самом сердце того мира, чтобы углубиться в изучение целительских наук, недоступных живым. Поместье опустело. Юргис, не вынеся тишины, перебрался в деревню неподалёку от Калинова моста, нашёл себе работу лесника и, кажется, начал потихоньку улыбаться снова. Кирилл просто исчез однажды, не оставив записки. Наверное, отправился искать новые краски для своих видений в дальних уголках Нави. Казимир… о Казимире не было ни слуху ни духу. Будто растворился в тумане.

И однажды, гуляя по знакомой тропе в Нави мимо опустевшего поместья, я заметила слабый огонёк в окне его старой башни. Сердце ёкнуло и я кинулась к поместью.

Я вошла. Пыль висела в воздухе, но на столе в главном зале горела одна-единственная свеча, вставленная в старый, залитый воском подсвечник. А в кресле у камина, который давно не топился, сидел он.

Моран.

Он был бледен, как смерть, и страшно исхудавшим. На его лице, шее, руках зияли свежие, гноящиеся царапины и укусы. Глаза, когда он поднял их на меня, были туманными от боли и слабости.

— Ты… призрак? — его голос был хриплым шёпотом.

— Не призрак, — ответила я, опускаясь перед ним на колени. — Как же ты, Моран… Я же…

— Пронзила серебром мое сердце? Да, — он слабо усмехнулся. — Смертельный удар для живого. Но я… я уже был слишком глубоко в Нави. Она не отпустила меня так просто. Вместо смерти впал в спячку. Летаргию. Недавно проснулся. Слабым. И… не одиноким. Вурдалаки почуяли ослабленного зверя. Еле отбился от них.

Я не стала спрашивать, почему он просто сидел здесь в темноте. В его опущенных плечах и потухшем взгляде был весь ответ — отчаяние, принятие конца.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Я осталась с ним. Принесла воды из колодца, в Нави она была ледяной и тягучей, нашла в кладовых старые бинты и снадобья, которые когда-то готовил Агний. Омывала его раны, перевязывала, поила отварами из трав, что росли у поместья. Сначала Моран отнекивался, ворчал, но сил сопротивляться мне не было. Потом просто смотрел, как я хлопочу о нем, и в его чёрных глазах постепенно разгоралась искра — сначала недоумения, потом чего-то более теплого.

Мы много говорили. Вернее, сначала говорила я. О побеге от Княгини. О жизни в деревне. О… расставании с Агнием. Говорила спокойно, без надрыва, просто констатируя факт: любовь была, но жизнь развела в разные стороны.

Моран слушал, не перебивая. А когда я закончила, долго молчал, глядя на свои забинтованные руки.

— Глупец, — наконец произнёс он тихо, но без злобы. — Был бы я на его месте… Никогда бы не отпустил. Даже если бы это был лишь твой призрак. Цеплялся бы зубами и когтями за каждое мгновение с любимой.

И в его словах не было упрёка Агнию. Была просто иная правда. Правда волка, который раз выбрал себе пару и готов сгореть за неё, но не отпустить.

Забота сделала своё дело. Моран вскоре встал на ноги. Сначала шатаясь, потом всё увереннее. Сила возвращалась к нему, а с ней возвращался и характер — саркастичный, резкий, но уже без той прежней, уничтожающей жестокости. В нём была горечь выжившего, который знает цену боли и потому больше не торопится её причинять.

А ещё между нами стало возникать что-то новое. Тихие разговоры у камина — я наконец-то нарубила дров и растопила его. Молчаливые прогулки по заснеженному саду поместья. Его взгляд, задерживающийся на мне дольше с каждым разом. Моё странное спокойствие рядом с ним, которого не было даже с Агнием. С Агнием я чувствовала себя спасённой. С Мораном — понятой. До самой тёмной, извилистой, неприглядной глубины.

Однажды, когда мы сидели на старой скамье у замерзшего фонтана, он неожиданно сказал:

— Знаешь, отчего я ненавидел тебя вначале? Оттого, что ты была живой. Настоящей. А всё настоящее в этом мире либо умирает, либо предаёт. Ты напоминала мне о том, чего я лишился. И чего… боялся желать снова.

Я не ответила. Просто взяла его руку — большую, шершавую, иссечённую шрамами — и прижала её к своей щеке. Он замер, а потом его пальцы сами провели по моей коже, и в этом прикосновении была вся немыслимая, невозможная нежность с его стороны.

Так начались наши тайные свидания. Я приходила в Навь, когда могла, прорываясь через границу миров. Мы проводили время вместе — просто жили. Говорили, молчали, спорили, смеялись — Моран, оказывается, мог смеяться тихим, грудным смехом, от которого сразу становилось тепло. Он называл это «редкий день рая», имея в виду разницу во времени между Навью и Явью. Для меня же между встречами проходили месяцы, иногда больше.

Моран любил меня. Сильно, бескомпромиссно, по-волчьи — признавая раз и навсегда. И я… Я чувствовала, как в душе, опустошённой расставанием с Агнием, прорастает новое чувство. Не такое светлое и возвышенное, но крепкое, как корни того дуба, выживающее в любой стуже. Мы думали, что так можно прожить хоть вечность. Я — его жена, навещающая мужа в его вечном доме в Нави.

Потом случилась моя ошибка. Отчаяние и желание дать ему больше заставили меня попытаться вывести его, всего, в Явь, хотя бы на миг. Я собрала всю свою силу, все знания, слилась с ним воедино в попытке протащить через границу. И… чуть не разорвала нас обоих. Граница сомкнулась, вышвырнув меня обратно в Явь с такой силой, что я неделю пролежала в горячке. А путь в Навь для меня оказался закрыт. Слишком много сил было потрачено, нарушен баланс.

Последнее, что я успела крикнуть ему в нарастающем вихре, прежде чем меня вырвало обратно:

— Жди! Пять недель! Я вернусь! Клянусь!

Пять недель в Нави. Пять долгих лет в Яви.

И вот эти пять лет подошли к концу. Я стояла у порога нашей избы, глядя на спящих дочерей. Моих и его дочерей. Старшую, Милаву, с моими светлыми волосами. И младшую, Велену, его маленькую тень с чёрными глазами. Они были детьми двух миров, и в этом таилась и сила, и опасность. Их слёзы могли обжечь, их смех заставлял цвести замёрзшие растения. Я учила их скрывать свою природу, быть тише воды, ниже травы.

И я ждала. Ждала ночи, когда граница истончится снова. Ждала встречи с ним, чтобы рассказать о самом большом нашем чуде. О том, что наша любовь, преодолевшая смерть и границы миров, дала новые жизни.

Луна будто подмигнула мне, и я вспомнила её — Княгиню Кобрину. Она выманила меня из мира Нави, когда жизнь моя висела на волоске здесь, в мире людей. А потом использовала меня, как ключ к дверям обители тёмных божеств и мертвых, когда забрала к себе во Дворец Чернограда. Через моё тело с ней говорили мертвые цари, их голоса скрипели, как ржавые ставни, советуя ей, как править землями во владении её. Через мои губы шептали тёмные ворожеи рецепты заговоров, продлевающих молодость. Я стала Верховной Жрицей темного города, но каждый ритуал оставлял на моей душе шрам.

А потом... потом я поняла. Я жду ребенка. Мое дитя — дитя двух миров, — прошептала я тогда, чувствуя, как под сердцем шевелится жизнь. Навь и Явь смешались в нём, как мёд и яд. Сила. Такая, что Княгиня превратила бы его в своё оружие и забрала бы мое чадо себе навсегда. Поэтому я бежала.

Где-то вдали, в лесу, завыл волк. Я вздрогнула, но тут же рассмеялась сама над собой. Ещё не время было встретиться с суженым моим.

— Мама?

Я обернулась. В дверях стояла моя младшенькая — черноглазая, с куклой в руках.

— Тебе приснилось что-то страшное?

— Да…

Я подняла её на руки, прижимая к груди.

— Это лишь сон. Всё хорошо, ласточка моя. Мама никогда тебя в обиду не даст.

Я качаю малышку на руках, её тёплое тельце прижимается ко мне, а маленькие пальчики цепляются за мою рубаху. Мои губы сами собой начинают напевать старую колыбельную, ту, что пела мне моя мать в очень далёком детстве:

"Спи, дитятко, не вздумай плакать,

Лунарий кот у крыльца стережёт.

Не пустит он ни кикимору златую,

Ни сову с очами, что в полночь поет.

Запеленала тебя я оберегом,

Семь раз спряла нитью судьбы.

Только ветер, да звёзды за нашим порогом,

Да материнские крепкие руки-мои."

Дочка засыпает, её дыхание становится ровным.

Осторожно, чтобы не разбудить, отношу её к дубовой колыбели, где спит старшенькая, свернувшись калачиком, будто лесной зверёк. Поправляю домотканое одеяло, сотканное мной из шерсти овец, целую дочек в макушки — пусть сны их будут светлыми, пусть ничто их не потревожит.

Сама ложусь на жесткую лежанку, подложив под голову холщовый мешок с сушёными травами — бессмертником и полынью, чтобы отогнать дурные сны. Но сны приходят другие — воспоминания. Они вползают в мое сознание, как туман над болотом, обволакивая, унося в прошлое.

Закрываю веки и вижу его — высокого, стройного, будто вырезанного из лунного света. Чёрные глаза, глубокие, как лесные озёра в полночь, в них тонут звёзды, тону и я. Белые волосы падают на плечи серебряными прядями. Его улыбка — кривая, чуть насмешливая, будто он знает что-то, чего не знаю я, будто видит сквозь меня, сквозь стены, сквозь время.

Вспоминаю его запах, помню, как его пальцы касались моего лица в последнюю ночь мою в Нави, будто читали судьбу нашу по линиям, как гадалки читают по руке. Помню его голос — низкий, будто шум ветра в кронах древних дубов.

— Моран... — выдыхаю я, и имя его тает в темноте, как последний дымок от погасшей свечи.

Где-то за окном кричит сова — может, это вестник, может, просто ночная птица. Но сердце сжимается от предчувствия. Сон смешивается с явью, и вот уже я не знаю, сплю ли я или бодрствую. В темноте мерещатся всякое: тени и духи шепчущие на забытом языке волхвов.

Последнее, что вижу перед тем, как погрузиться в забытье — его руку, протянутую ко мне сквозь пелену снов, и слышу, как где-то далеко, за лесами и болотами, воет одинокий волк.

Утро пришло с туманом, что стелился по деревне, словно седая борода деда-лешего. Я встала ещё до первых петухов, когда звёзды только начали бледнеть на небе. Разожгла печь, испекла хлеб на закваске, что хранилась в глиняном горшке под образами Лады и Перуна. Дочки мои проснулись тихо, без криков — они и кричать-то не умели по-человечьи, только смотрели своими большими, слишком взрослыми глазами, будто видели сквозь воздух, что другим не дано. Накормила их тёплой кашей с мёдом, сама лишь поклевала краюху, запивая её настоем из горьких трав — чтобы сон не подступал за работой. Потом развернула станок, взяла в руки челнок, и под мерный стук берёзовых коклюшек начала ткать узор — не простой, а обережный, с переплетением знаков, что знала ещё моя прабабка.

Не успела я довести нить до края, как в сенях раздался скрип половиц. Вошла Марфа, старая знахарка из-за реки, сгорбленная, как пень.

— Доброе утро, ткачиха, — кряхтя, она опустилась на лавку. — Принесла тебе шерсти, дай мне в обмен ту скатерть, что с паутинным узором. Уж больно хороша она у тебя. Руки у тебя золотые.

Глаза старухи, мутные, как вода в лесной луже, скользнули к колыбели, где лежала моя младшая.

— Ох, какая кроха… Дай-ка я её благословлю, — она протянула костлявую руку, ногти жёлтые, как когти совы.

Я вскочила так, что челнок выпал из пальцев.

— Не тронь! — голос мой прозвучал резко, всколыхнув поток воздуха. — Она… болеет у меня. Лихорадка.

Марфа отпрянула, будто обожглась. В избе вдруг стало холодно, хотя печь уже топилась вовсю.

— Ну ладно, ладно… — забормотала старуха, крестясь. — Возьму скатерть и пойду.

Схватила ткань и почти побежала к двери, спотыкаясь о порог.

— …Матушка, почему ты её прогнала? — заплакала старшенькая. Её слёзы были прозрачными, как роса, но на щеках оставляли лёгкие следы, будто от ожога.

Я опустилась перед ней на колени, обняла.

— Люди… они хрупкие, доченька. Мы с тобой и сестрой — другие. Помнишь, как погибла кошка Мурка, когда ты её погладила?

Она кивнула, нижняя губа задрожала.

— Мы не со зла. Но наша природа — как у зимнего ветра: он не хочет заморозить цветок, но не может иначе. Понимаешь?

— А как же мы жить-то будем? Я так хочу новую кошечку в дом…

— Я… что-нибудь придумаю. Найду тебе не хрупкую кошечку, обещаю. А пока… Пока играй с сестренкой, хорошо? Ты для нее пример. Старшая сестра.

— …Хорошо.

Уложила старшенькую обратно спать, спела ту же колыбельную, но теперь слова звучали как заклинание:

"Спите, мои детки,

Ваши души — свечи во тьме.

Пусть никто не узнает ваши имена,

Ни в этом доме, ни на том дворе."

Снова села за станок. Нити в моих руках переплетались, создавая узор, похожий на паутину — такую, какими опутаны судьбы всех, кто связан с миром, что лежит за Калиновым мостом.

Прошел день и ночь опустилась на землю, как черная шаль. Я стояла перед раскрытым сундуком, доставая темные одежды — те самые, что ткала долгими зимними вечерами для этого особенного дня. Белые косы мои, тяжелые, словно сотканные из самого серебра, рассыпались по плечам, мерцая в слабом свете лампады. Дочки спали, укрытые одеялом с обережными знаками — их лица были спокойны, дыхание ровное, но я знала: если бы сейчас кто-то вошел в избу, он бы не услышал ни звука. Я хорошо их спрятала от глаза людского своим наговором. Никто их не найдет, пока меня дома не будет.

Взяла сверток, плотно завернутый в сукно. Заперла ставни на засов, перекрестила порог и ступила в ночь.

Лес встретил меня тишиной, но не той, что бывает перед бедой, а торжественной, словно сама земля затаила дыхание в ожидании. Я шла, принюхиваясь к воздуху, но не чувствовала привычного запаха тлена и сырости — энергии Нави не чувствовалось. Лишь аромат мха, хвои и чего-то древнего, забытого.

На всякий случай я сжимала заветный сверток в руках — если что-то пойдет не так, оно станет моим щитом. Но сейчас... сейчас я опустилась на колени, вонзила пальцы в холодный мох и зашептала слова, которым меня научила моя бабка-ведунья.

— Откройся, третий глаз, покажи мне путь, — голос мой звучал чужим, низким, будто из-под земли.

Пять лет я ждала этого дня. Пять лет ткала, гадала, молилась — и все ради этой ночи. Ночи, когда границы между Явью и Навью станут тонкими.

Но для него, для моего волка, прошло всего пять недель. Он, наверное, даже не успел и соскучиться по мне... Нет, я улыбнулась — он точно скучал. Я знала.

Перед глазами заплясали болотные огоньки, и я увидела тонкую нить, серебристую, как паутина, тянущуюся вглубь чащи. Я пошла за ней, осторожно ступая по корням.

Нить привела меня к озеру — огромному, черному, как зрачок ночи. Вода стояла неподвижно, отражая полную луну, но отражение было странным — будто луна смотрела на меня из глубины, а не с неба. На другом берегу возвышался дуб, древний, с корой, покрытой невидимыми рунами, которые светились тусклым синим светом. Чтобы добраться до него, нужно было обойти озеро.

Вода шептала что-то, но я не вслушивалась — все мысли мои были лишь о предстоящей встрече.

Я подошла к дубу и остановилась, прижав ладонь к груди, где билось сердце, готовое вырваться из грудной клетки.

— Моран... — прошептала я. — Я пришла.

Луна поднялась выше, осветив поляну. Я ждала. Минуты тянулись, как годы. Ветви дуба шевелились, будто что-то большое двигалось среди них, но это был лишь ветер.

Птицы запели первые, робкие песни — ночи оставалось не долго царствовать. А его все не было.

— Как же так... — мой голос сорвался. — Мы же договорились...

Я сжала сверток так, что пальцы онемели. Где он? Почему не пришел на встречу?

И тогда я услышала. Тихий, едва уловимый звук — будто кто-то дышал у меня за спиной.

Я обернулась. Тьма зашевелилась.

И в один миг на меня выскочил огромный черный волк — шерсть его сливалась с ночью, лишь синие глаза горели, как два холодных самоцвета.

Этот волк уступал в размерах Морону, и шерсть у него была темная… Кто же этот чужак?

Как только подумала это, зверь кинулся на меня, клыки блеснули в лунном свете, но я не отступила.

Стала наспех шептать древний заговор, и лес ответил мне — корни деревьев вздыбились, словно змеи, ветви протянулись, чтобы схватить обидчика.

Волк зарычал, отпрянул, и я увидела в его глазах не злобу, а... страх. Он развернулся и исчез в ночи, оставив после себя лишь запах прелой листвы.

Я не стала гнаться за ним. Вместо этого бросилась к полотну, развернула его на мху, и провела по картине рукой. Узоры на ткани тотчас засветились тусклым синим огнем. Без колебаний я опустила свое лицо прямо в это пламя — и мир мой сразу померк.

Я открыла глаза на берегу того же лесного озера, но здесь не было ни птиц, ни ветра. Лишь густой туман, клубящийся над черной водой, и тишина, давящая, как камень на груди.

— …Зачем пришла ко мне? — раздался женский голос, и я обернулась.

Сначала увидела только два красных глаза, горящих в темноте. Потом туман рассеялся, и передо мной предстала... я сама. Точнее, та, кем я могла бы стать когда-то, когда пребывала в Нави.

Вурдалачка сидела на камне посреди озера, закованная в цепи, которые я сама сплела вокруг нее из своей воли. Ее волосы, такие же белые, как и у меня, были спутаны, а кожа была более бледная, почти прозрачная. Но самое страшное — ее улыбка. Оскал, полный острых зубов.

— Ну что, Шурочка? — она наклонила голову. — Соскучилась по своему темному двойнику?

Я помнила, как заточила её в эту картину. Как тогда, в лесу Нави, вурдалаки напали на меня, впились клыками, наполнили меня своим ядом. Они хотели сделать меня своей маткой — существом, пожирающим мужскую силу, соблазняющим и мучающим других. Я почти сдалась тогда... но потом осознала, что сердце мое только одному мужчине принадлежать будет. И эта любовь спасла меня. А ту темную сущь, что могла бы стать похотливым чудовищем, я заточила здесь в этой картине, где поместился кусочек Нави.