Найду тебя в Нави

Волк с человечьими глазами

ШУРА

Скрип колес по пыльной дороге отбивал такт моей обреченной поездки. Внутри кареты, пропахшей затхлым бархатом и едким запахом мускуса, было душно, несмотря на свежий ветерок снаружи.

Напротив меня, развалившись на сиденье, сидел Кума. Его глаза, узкие и хитрые, блестели в полумраке, а лисья ухмылка не сходила с лица. Он был слишком близко, и каждый его вздох, каждый шорох его меховой шубы вызывал во мне отвращение, смешанное с тревогой.

— Ну что, мой сладкий кролик, — промурлыкал он, протягивая руку с длинными, чуть изогнутыми золотыми когтями, — неужто совсем разучилась говорить? А помнишь, когда в тебе яд вурдалака бурлил, ты была куда разговорчивее. И куда… аппетитнее.

Я не удостоила его ответом, лишь отвела взгляд к запыленному окну, за которым мелькали силуэты деревьев. Холод, что исходил от меня, был не только от мороза, но и от усталости, от знания того, что ждет меня впереди. Княгиня Чернограда не прощает беглецов, а уж тем более тех, кто осмеливается унести с собой ее тайны.

Кума, не дождавшись реакции, подался вперед. Его дыхание опалило мою щеку, и я почувствовала, как его нос почти коснулся моей кожи. От него несло землей и чем-то приторно-сладким, что заставляло мои инстинкты кричать об опасности.

— Твой запах… он сводит меня с ума, кролик, — прошептал он, и его язык, шершавый и горячий, потянулся к моей шее. — Такой чистый, такой… живой.

Я почувствовала, как по моей спине пробегает холодок, но это был не страх, а лишь предвкушение того, как я его проучу.

Мои губы беззвучно зашевелились, выплетая слова на языке волхвов – языке древнем, как сами горы, языке, что шептали ветры в незапамятные времена. Звуки были не слышны уху, но они вибрировали в самой плоти, проникая в каждую клеточку его существа.

Мой взгляд пригвоздил его, и в глазах лиса-оборотня, до этого полных похоти, появилась муть, а затем они и вовсе закатились.

Тело Кумы обмякло, и он, сползши на сиденье, умолк, погруженный в глубокий сон.

Я позволила себе медленный, глубокий выдох. Наконец-то тишина.

Придвинулась ближе к окну, отдернула тяжелую штору. Весенние поля сменились чахлым, почерневшим лесом, где деревья стояли, словно скелеты, протягивая к небу скрюченные ветви. Небо над нами было не просто серым, оно было цвета старого, потемневшего железа, и ни единого луча света не пробивалось сквозь эту непроглядную хмарь.

Вскоре лес расступился, и вдали показались очертания Чернограда. Город не горел огнями, не приветствовал путников шумом. Он лежал, словно древний, спящий зверь, выкованный из черного камня и чугуна.

Узкие, кривые улочки петляли между высокими, щербатыми домами, чьи крыши были увенчаны острыми шпилями. Окна домов были темными провалами, словно пустые глазницы, и даже редкие факелы, закрепленные на стенах, лишь подчеркивали мрак, не разгоняя его. Ни звука, ни движения — лишь мертвая тишина, от которой стыла кровь.

Карета миновала массивные, окованные железом ворота и въехала на мощеную улицу. Здесь, в самом сердце города, мрак сгущался еще больше.

И тогда, высоко над крышами, пронзая свинцовое небо, возник он — дворец Чернограда. Неприступный, огромный. Его башни, острые и зазубренные, казались когтями, впивающимися в небеса. Стены, черные и гладкие, не отражали света, поглощая его без остатка.

…Я вернулась в свою клетку.

Железные ворота за моей спиной с лязгом захлопнулись, отрезая меня от мира, что остался за стенами Чернограда.

Два стражника, облаченные в черные доспехи, украшенные острыми навершиями, молча взяли меня под локти. Их хватка была крепкой, но не грубой — дань уважения или же просто осторожность. Я не сопротивлялась. Какой в этом смысл? Я знала, куда меня ведут.

Внутри дворец оказался еще более мрачным, чем снаружи. Высокие сводчатые потолки терялись в непроглядной тьме, лишь изредка пронзаемой мерцанием факелов, закрепленных на стенах. Полы были выложены плитами из черного мрамора, отполированного до зеркального блеска, в котором отражались наши тени, вытянутые и искаженные. Вдоль стен тянулись ниши, в которых стояли изваяния — не святых, не героев, а нечто иное. Существа с рогами, копытами, крыльями, высеченные из темного камня, их лица искажены в вечной гримасе боли или экстаза.

Мы прошли длинными, запутанными коридорами, где каждый шаг отдавался эхом, пока наконец не оказались перед огромными, двустворчатыми дверьми.

Стражники распахнули их, и меня провели внутрь.

Тронный зал. Он был огромен, настолько, что его размеры казались нереальными. Потолок, усыпанный тысячами мелких, мерцающих точек, имитировал ночное небо. Вдоль стен, под тяжелыми, расшитыми золотом и серебром гобеленами, изображающими сцены кровавых битв и жертвоприношений, суетились слуги. Они сновали туда-сюда, расставляя высокие подсвечники с черными свечами, раскладывая на столах блюда с яствами, поправляя драпировки из темного бархата. В воздухе витал запах благовоний и свежих цветов. Казалось, весь дворец готовился к какому-то грандиозному событию.

В центре зала, на возвышении, стоял трон, вырезанный из цельного куска обсидиана, украшенный черепами и костями. На нем восседала она — Княгиня Чернограда. Ее черные, как смоль, волосы были уложены в сложную прическу, украшенную паутиной из серебра и черных камней. Глаза, глубокие и непроницаемые, были подобны омутам, а на губах играла хитрая, почти плотоядная улыбка.

Она медленно поднялась, протягивая ко мне руки, увенчанные длинными, острыми ногтями, похожими на когти хищной птицы.

— Возвращение моей блудной Жрицы! — ее обволакивающий голос наполнил зал. — Ну, наконец-то! Я уж думала, ты совсем позабыла дорогу домой. А где же мой верный Кума? Неужто бросил тебя на полпути?

Я холодно взглянула на нее.

— Он слишком руки распускал по дороге. Пришлось отрезать.

Княгиня рассмеялась. Звук ее смеха был сухим, шелестящим.

— Ох, Шура, — проговорила она, вытирая несуществующие слезы, — как же мне нравится твой юмор! Всегда умела развеселить.

В этот момент к ней подбежал один из слуг, низко поклонился и что-то зашептал ей на ухо, протягивая свиток. Княгиня пробежала глазами по списку, и ее улыбка мгновенно исчезла, сменившись выражением чистого гнева.

— Что это?! — ее голос стал резким, как удар кнута. — Где люпины?! Я же ясно сказала — люпины! Моя невестка обожает люпины! Как вы смели забыть о них?! На свадьбе моего сына все должно быть идеально! Слышите?! ИДЕАЛЬНО!

Я удивленно моргнула. Слова Княгини пронзили меня, словно ледяные осколки.

…Свадьба? Сына? Как… Кто из двух женится? Старший — Яков? Или… мой Ратибор?

МИЛАВА

Мы с Кириллом шли по скрипучему снегу, а Дымка, моя пушистая защитница, плелась следом, выгибая спину и шипя на каждую тень.

— Милава! — проворчала она, ее желтые глаза светились в темноте. — Не нравится мне это, хозяйка! Вся нечисть по ночам бродит, а мы тут, как на блюдечке!

— Цыц, Дымка! Не нагнетай! Все будет хорошо, у нас же провожатый даже есть.

— Вот он мне больше всего и не нравится. — шикнула кошка. — Набрехал нам про бабку. Не верю я ему. Хвост даю, не верю.

— Тише! Услышит ведь.

Кирилл, что шел чуть впереди, обернулся и загадочно улыбнулся, и его улыбка в лунном свете казалась какой-то… волчьей.

— Скажи, Кирилл… А в этих местах опасно ночью ходить?

— Конечно, опасно. Ночь — время Нави.

Я фыркнула, но в душе что-то екнуло.

— Ну так ты же волколак, — я подмигнула ему, — ты нас защитишь, если что? Или ты только по полной луне страшный?

Кирилл поджал губы, продолжая вышагивать по глубоким сугробам.

— …А это тебя не пугает? — спросил он, не оборачиваясь. — Что я не человек?

Я рассмеялась, и мой смех, кажется, разлетелся по всему лесу.

— Если не укусишь меня, то мне и переживать нечего! А если и укусишь… ну, тогда посмотрим, кто кого боятся будет.

Но тут мой смех оборвался. Что-то кольнуло в груди, что-то древнее, что-то, что шептало мне о беде.

Я резко схватила Кирилла за рукав и, приложив всю свою девичью силу, прижала его к стволу старой ели. Дымка, словно почувствовав неладное, с шипением отпрыгнула в кусты, растворившись в тенях.

Кирилл выдохнул, удивленно глядя на меня. Его глаза, обычно такие спокойные, сейчас были полны недоумения. Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание на своем лице, тепло его тела сквозь толстую одежду. Его взгляд скользнул по моим губам, и я увидела в нем что-то такое… дикое, что-то, что заставило мое сердце забиться быстрее.

Он подался вперед, и я почти почувствовала его губы на своих. Но я лишь прижала палец к его губам, заставляя замолчать.

Мои глаза обратились к опушке леса, куда я и указала ему.

Там, на краю поляны, где снег был примят и растоптан, лежало оно.

Чудовище.

Огромный, белый, как свежевыпавший снег, змей. Он был таким огромным, что его тело, свернутое в клубок, занимало почти всю поляну. Чешуя его переливалась в лунном свете, словно отполированный перламутр, а голова, размером с небольшой валун, покоилась на кольцах его же тела. Глаза его были закрыты, но даже в этом покое от него веяло такой мощью, таким холодом, что мороз пробирал до костей. И вокруг него, словно извивающиеся ручейки, ползали сотни, тысячи маленьких змеек, таких же белых, но тонких, как нити. Они вились вокруг своего исполинского родича, иногда забираясь на него, скользя по его чешуе.

И тут одна из маленьких змеек, самая тонкая и длинная, подняла свою крошечную головку и повернулась прямо к нам. Она замерла, а затем, медленно, словно нехотя, начала скользить в нашу сторону. За ней потянулись другие, и вот уже вся поляна пришла в движение, белые нити поползли по снегу, создавая жуткий, живой ковер, направляющийся прямо к нам.

Гигантский змей на поляне чуть пошевелился, словно во сне, и от этого движения по земле прошла едва заметная дрожь.

Кирилл издал низкий, утробный рык.

Он отодвинул меня за спину, выставляя вперед себя.

— Беги, Милава! — прохрипел он, и в его голосе прозвучало нечто звериное. — Спасайся!

Но не успел он договорить, как гигантский белый змей на поляне, словно почуяв угрозу, поднял свою огромную голову. С невероятной скоростью, несмотря на свои размеры, он распрямился, и его тело, словно живая лавина, обрушилось на нас. Одновременно с этим, тысячи мелких белых змеек, что уже ползли к нам, бросились вперед, превратившись в шипящий, извивающийся поток.

Они облепили Кирилла, пытаясь пронзить его кожу своими крошечными, но острыми жалами, а огромный змей нанес удар, целясь прямо в него.

— Брось его, хозяйка! — Дымка выскочила из кустов, ее шерсть стояла дыбом, а глаза горели паникой. — Он сам справится! А нас сожрут!

Бросить Кирилла? Не бывать этому! Негоже так делать! Я не такая!

Мое сердце сжалось от боли, глядя на то, как Кирилл отбивается от сотен мелких тварей, а огромный змей пытается его задушить.

Я опустилась на колени прямо в снег, протягивая руки вперед. Холод пронзил пальцы.

Мои губы зашептали древний наговор, которому научила меня мама. Я запустила руки глубоко в снег, чувствуя его ледяное дыхание, его силу. Моя воля слилась с волей зимы, и по земле пошла ледяная волна.

Мелкие змейки, что облепили Кирилла, начали замирать. Их извивающиеся тела застывали, превращаясь в хрупкие ледяные нити. Они пытались двигаться, но их мышцы сковывал лед.

Шипение сменилось треском льда, и они начали осыпаться с тела Кирилла, словно хрустальные бусы, разбиваясь о снег.

Но этого было недостаточно. Главный змей, хоть и замедлился, все еще был угрозой. Я подняла руки, и из-под моих ладоней вырвались острые, как бритвы, ледяные шипы, вонзаясь в тело чудовища.

Оно взвыло, и его вой был похож на скрежет льда и стон ветра. Я сосредоточилась, и вокруг змея начали подниматься стены из плотного, непробиваемого льда, пытаясь сковать его движения, запереть его в ледяной тюрьме.

Чудовище впало в ярость. Оно забилось, пытаясь вырваться из ледяных оков. С каждым рывком, с каждым ударом хвоста, воздух вокруг нас сгущался, наполняясь ледяной крошкой.

Внезапно, змей издал пронзительный, отчаянный крик, и я поняла — он решил бежать. Он не мог вырваться из моих оков, но мог вызвать нечто, что сметет нас.

В одно мгновение, небо потемнело, и с вершин деревьев, с дальних склонов гор, что окружали лес Нави, сорвалась белая лавина. Не просто снег — это была стена из льда и снега, ревущая, неудержимая, несущаяся прямо на нас.

— Милава! — крикнул Кирилл, и его голос исказился, стал глубже, рычащим.

Я почувствовала, как он схватил меня за плечи, прижимая к себе. В следующее мгновение, его тело начало меняться. Кости хрустели, мышцы раздувались, одежда рвалась.

В одно мгновение, юноша исчез, и на его месте появился огромный, могучий волк, его шерсть была цвета тумана, а глаза горели серебряным огнем. Он накрыл меня своим огромным, теплым телом, прижимая к земле, но не придавливая, лишь защищая. Я слышала рев лавины, чувствуя, как она обрушивается на нас, поглощая все вокруг.

Последнее, что я увидела, прежде чем тьма и холод поглотили нас, были его огромные лапы, прижимающие меня, и его морда, уткнувшаяся мне в волосы.

ШУРА

Студеный воздух моих покоев, казалось, был пропитан запахом старых пергаментов и увядших трав. Не успела я снять дорожный плащ, как дверь распахнулась, и на пороге возникли две служанки, их лица были бледны, а глаза суетливо бегали.

— Княгиня велела готовить вас к балу, Верховная Жрица, — пролепетала одна, теребя подол своего платья. — Сегодня великий день.

Бал? В Чернограде балы не устраивали просто так.

— Неужто столь спешно? Что за торжество?

— Княжна Оляна из Белоярска прибыла, — добавила вторая, протягивая мне шелковое платье цвета ночного неба. — И будет объявлено о помолвке с княжичем Ратибором.

Мое сердце сжалось. Ратибор... Черноград и Белоярск — вечные враги, их земли разделены кровью и старыми обидами. Этот союз… он мог бы положить конец многовековой вражде, но какой ценой? Неужели Ратибор… неужели он готов жениться по расчету, а не по любви? Или он уже забыл, что такое любовь?

Мои мысли метались, пока служанки суетились вокруг, расчесывая мои длинные волосы, вплетая в них серебряные нити, наряжая меня в парчу и кружева. Тринадцать лет назад я бежала из этого дворца, от этой жизни, от этих интриг. Бежала, чтобы дышать свободой, чтобы растить своих дочек и слышать шепот ветра, а не шепот сплетен. И вот теперь, словно злой рок, все повторялось. Я снова была здесь, в этой золотой клетке.

Я вышла из своих покоев, и гул дворца обрушился на меня.

В дальнем коридоре, освещенном мерцающими факелами, я заметила приближающуюся свиту. Голоса звучали приглушенно, но я уловила обрывки фраз о торговых путях и границах. Во главе шел он — Яков, старший сын Княгини, его лицо было вытянутым и надменным, а глаза — холодными, как зимний лед.

— Бесполезные вы люди, если не можете даже простую весть донести без искажений, — донесся до меня его низкий голос. — Этот союз – лишь начало. Не забывайте, кто здесь хозяин.

Он говорил со своими приближенными с нескрываемым пренебрежением.

Поравнявшись со мной, Яков вскинул взгляд. Его шаги замерли. На секунду в его глазах мелькнуло замешательство, словно он увидел призрака из прошлого. Затем он моргнул, и на его лице снова появилась привычная надменная маска.

Яков медленно, оценивающе окинул меня взглядом. Я не склонила головы, как это делали все придворные женщины, попадавшиеся на его пути. Я стояла прямо, мои глаза встречали его взгляд на равных, без страха и покорности.

Он чуть заметно ухмыльнулся, словно наслаждаясь моей дерзостью.

— ...С возвращением, Верховная Жрица, — проронил он то ли с иронией, то ли с раздражением. Затем он отвернулся и, не замедляя шага, двинулся дальше по коридору, его свита сразу поспешила за ним.

Когда я спустилась в бальный зал, тот уже был полон гостей. Золото и серебро, шелка и бархат — все смешалось в ярком, шумном вихре.

Свита из Белоярска, наряженная в одежды светлых оттенков, стояла рядом с Черноградской, чьи наряды были темными. Напряжение витало в воздухе, словно невидимая стена между двумя враждующими народами.

Наконец, началась церемония знакомства.

Первой вышла Оляна, княжна Белоярска, в сопровождении своей матери, Княгини. Оляна была стройна и грациозна, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, похожими на незабудки.

Затем, под громкие аплодисменты, вышел он — Ратибор, в сопровождении Княгини Чернограда.

Мое дыхание перехватило. Я не верила своим глазам. Он так возмужал. Мой Рати… Он больше не был тем милым мальчиком, что краснел, когда я гладила его по волосам, когда мы прятались в старом саду, мечтая о будущем. Он… Теперь он был настоящим взрослым юношей. Высокий, статный, с широкими плечами и лицом, на котором пролегли тени мужественности. Его волосы были темнее, чем я помнила, а глаза – глубокие, серые.

Он медленно окинул взглядом толпу, ища кого-то, и вдруг его взгляд остановился на мне. На мгновение его глаза расширились, затем он сжал губы, чуть вздергивая подбородок, словно пытаясь скрыть свои истинные эмоции.

Торжество началось. Музыка зазвучала, пары закружились в танце, столы ломились от яств. Ратибор везде ходил с Оляной, они о чем-то беседовали, ее смех доносился до меня сквозь общий гул.

Я стояла поодаль, среди других придворных, наблюдая за этим спектаклем.

Неожиданно Оляна, улыбаясь, направилась ко мне, а следом за ней, с каким-то странным выражением на лице, шел Ратибор.

— Верховная Жрица! — воскликнула Оляна, ее голос был звонким и радостным. — Это правда, что вы можете заглянуть в будущее? Можете ли вы посмотреть… погадать на наше будущее с Ратибором?

Ратибор тут же вмешался, его голос был сухим, почти резким.

— Не надо, Оляна. Верховная Жрица устала после долгого странствия. И я не верю во все эти предсказания.

Я посмотрела ему прямо в глаза, и он… отвел его.

— Могу, — ответила я, мой голос был ровным и спокойным. — Я погадаю вам, если хотите.

Тишина, повисшая в бальном зале, была тяжелой, словно предгрозовое небо. Оляна, казалось, наслаждалась моментом, превращая мое гадание в целое представление.

— Верховная Жрица! — воскликнула она, ее голос разнесся по залу, привлекая всеобщее внимание. — Прошу вас, поднимитесь к нам. Пусть все увидят, как вы творите свои чудеса!

Я поднялась по ступеням к столу, где сидели знатнейшие гости. Мои шаги были легкими, но каждый из них отдавался гулким эхом в моем сердце. Я коснулась тонкой руки Оляны. Ее ладонь была мягкой и теплой.

— Вижу… — начала я, разглядывая образы в голове. — Вижу золотую корону, и рядом с ней — серебряный меч. Вижу долгую жизнь, полную почестей и… детей. Много детей. Но… — я запнулась, чувствуя, как холодная тень проскальзывает сквозь видение. — Не все дороги ваши будут усыпаны розами. Будет испытание, великое испытание, что проверит вашу верность… и вашу силу.