Окаянные гастроли

Глава 1

Шурочка забежала домой, неистово расчесывая руки. Кожа на запястьях, тыльной стороне руки и между пальцами одновременно с петербургским снегом каждую весну превращалась в отвратительную корку. Шурочка глухо бросила в коридоре сумку и поспешила на кухню, на ходу стягивая шубку, шарфик и берет. Вытащила из ящика сливочное масло. Развернула консервирующую ткань, и в нос ударил острый запах – та была вымочена в салициловой кислоте. Отковыряла пальцем кусок масла, промыла его под водопроводной водой и жирно намазала руки. Истерзанная только что кожа все еще пульсировала, но зуд немного утих.

Минувшей зимой Шурочка постоянно фантазировала о дне своего совершеннолетия. Когда начинала чесаться – воображала в мельчайших деталях, как именно перевернет свою жизнь, едва станет взрослой по документам. Это отвлекало ее от кожной пытки. В последний месяц она вложила особенно много сил, чтобы совсем уж не изорвать свои золотушные руки. На случай, если бы ее стали смотреть прямо сегодня. Или попросили бы снять перчатки и подписать документы. Безмозглым, нелепым, абсурдным было это обуздание себя. Шурочка представляла что угодно, но только не то, что случилось в итоге. Теперь трястись над своими пальцами больше не было никакого смысла. Можно скрести кожу, пока из-под ее ошметков не покажутся кости.

Делать ничего Шурочка жирными масляными руками не могла и, растопырив пальцы, стала нервически изучать растения на кухонном подоконнике. Из всех своих зеленых питомцев больше всего она любила хищную заморскую саррацению, которая пожирала насекомых длинным скрученным листом в виде воронки. Но именно этот цветок стоял самый чахлый, потому что давно не лакомился ни единой букашкой. Долгая русская зима – долгая мушиная спячка.

Вдруг Шурочка как разозлилась, разобиделась на свою саррацению: «Ну ты и ничтожество!» Она соединила пальцы и принялась тереть их друг о друга, но почесаться толком не получалось – намасленные, они скользили. Вспомнила сморщенное, как проросшая весенняя картошка, напудренное лицо той мерзостной твари в агентстве. Как же хотелось шлепнуть ее мухобойкой, чтоб не рисовала больше мушек над уголками своих вялых губ.

Когда взволнованная Шурочка только переступила тем утром порог агентства, на увядающую женщину сначала не обратила должного внимания. Но та все-таки его к себе привлекла: бесцеремонно отправила Шурочку обратно – плотнее закрывать входную дверь. Оказывается, даже через микроскопическую щелку эту неженку могло протянуть с Невского проспекта.

Когда Шурочка выполнила ее просьбу и уняла раздражение, ее взгляд приковал усатый господин лет тридцати, тоже ожидавший в приемной. Было в его позе что-то властное, будто он здесь хозяин, а не проситель, как она сама и та несвежая дамочка из простых в неприлично узкой для ее возраста юбке из плотной материи. Шурочка взяла на столе анкету и принялась ее заполнять. Сразу проставила дату: 15 апреля 1913 года. Долгожданный день совершеннолетия.

– Не могу поверить, что барышня вроде вас пришли сюда наниматься в артистки, – обратился к ней господин.

Не исключено, что он специально встал пораньше перед посещением агентства и потратил часа три на изощренную укладку своих усиков. Протянул ей свою карточку: «Рахмановъ Григорий Павлович, антрепренеръ».

Хотя Шурочка в глубине души и не одобряла слишком вычурного стиля этого господина, но ей было приятно, что он с ней заговорил. Ведь мужские взоры обычно подолгу на ней не задерживались. Как говорил тайный советник Амусов, начальник начальника ее отца, с которым тот изо всех сил старался дружить ради карьеры: «Милое личико вроде твоего, Шурочка, неинтересно рассматривать. Не грусти, это ненадолго. С возрастом оно обомнется маской, которая будет кричать каждому встречному о твоем душевном исподнем».

– А что, здесь какое-то неправильное место? Я пришла сперва к Александринскому театру, там все было закрыто. Но заметила рекламу на задней двери – как раз этого театрального агентства Елизаветы Николаевной Разсохиной, – сказала Шурочка, глядя в усы антрепренеру, и почувствовала, как кровь прилила к лицу.

– Я сразу увидел: вы особенный человек, и почему-то думаю, очень целеустремленный. Иначе как объяснить, что вы все правильно угадали. Ведь в театры просто с улицы больше не берут. Теперь только через агентство. И оно единственное у нас в Российской империи!

– Но позвольте, как же! – Шурочка решилась поднять на него глаза.

– Да-да, сие агентство – ваш единственный шанс и пропуск в мир театра. Других вариантов попросту сегодня нет. А вот та дама – видите там сидит – она наш бог и царь. От нее зависит все. Секретарь самой Елизаветы Николаевны Разсохиной, – прошептал он, склонившись ближе к Шурочке и обдав ее терпким ароматом одеколона.

Оба осторожно повернулись в сторону дамы. Та как раз рисовала ту самую злополучную мушку над уголком рта. Прямо в опасной близости от обвислых сумок своих щек.

– А я подумала, она такой же посетитель, как и мы с вами, – удивилась Шурочка.

– Что вы! Подождите, я сейчас для вас договорюсь. Минуту.

Бывают люди, которые заходят в комнату и сразу чувствуют подводные течения. Как этому научиться? Шурочка не знала. На мгновение ей показалось: что-то здесь не так. Она хотела остановить Григория Павловича, но тот уже подошел к женщине с мушкой и принялся что-то шептать той на ухо, в чем-то убеждать, о чем-то спорить. Наконец-то дама заговорщически улыбнулась, надела очки и позвала к себе Шурочку. Пахнуло уксусом – видимо, в неофициальной, домашней, жизни секретарь воевала с постельными клопами.

– Позвольте вам представить Тамару Аркадьевну Подкорытову, – гордо сказал Григорий Павлович.

– Александра Николаевна Алексеева, – недоверчиво произнесла Шурочка и все же протянула секретарю свою анкету. Та внимательно изучила бланк.

– Хорошо, а теперь тебе надо кое-что сделать.

Шурочка обомлела, что секретарша ей тыкает. Но смолчала – вдруг от этой женщины и правда зависела ее судьба.

– Закрой глаза. Не подсматривай, – сказала Тамара Аркадьевна. – Теперь представь: ты прославилась. Все тебя знают! Ты самая богатая и знаменитая актриса нашей империи.

Шурочкины веки задрожали, и она увидела себя на сцене. В нее ударил луч яркого электрического света.

– Рассказывай. Как это выглядит? – велела секретарша.

– Столп света. Я как ослепла, – заговорила Шурочка по возможности вдохновенно. – Раскаты аплодисментов. Безумие! Буря звуков. Я вижу! Мне рукоплещут со слезами на глазах – я тронула их сердца.

– Да не тушуйся! Актрису должно быть слышно… Что в гримерке? Есть там у тебя драгоценности в шкатулке?

– Не знаю… Вот корзины с фруктами стоят. Конфеты, цветы. В них еще записки. Сейчас открою одну, – сказала Шурочка уже громче.

Она догадалась: этим упражнением Тамара Аркадьевна проверяет ее фантазию. Что ж, раз секретарша хочет подробностей – она их получит.

– Это от поклонника, – продолжила Шурочка еще смелее. – Приглашает на свидание. Тут много таких записок с личными карточками. От известных промышленников, литераторов. Подождите! Теперь кто-то стучит в мою гримерку… Это журналисты и фотограф. Хотят брать у меня интервью.

Шурочка открыла глаза. Григорий Павлович смотрел так нагло и насмешливо, что у нее даже взмокла шея. Секретарша качнулась на стуле и бурно зааплодировала:

– Даже интервью. Браво! Вот такие вот именно мысли отличают серость от артиста с большой буквы.

Тамара Аркадьевна резко стерла с лица улыбку и превратилась в злющую тварь.

– Настоящая актриса никогда не станет думать о такой ерунде. Работать, работать и работать над ролью – вот суть профессии. А не твои побрякушки, – заявила она.

Григорий Павлович с удовольствием наблюдал за происходящим. Шурочка соединила пальцы в замок и сильно сжала их, чтобы не так чесались.

– Откуда вы об этом знаете, если вы секретарь? Что-то на сцене в Петербурге я вас никогда не видела. Или вы где-то в провинции играете бабушек-старушек? Просто я там ни разу не бывала. Не забудьте отдать мою анкету своей начальнице, а советы можете оставить при себе, – выпалила она.

Шурочка не всегда была дворянкой – она ею стала, причем уже в осознанном возрасте. Потому память о том переходе на новый уровень часто играла с ней злую шутку. Если ей казалось, что кто-то из тех, над кем ей удалось возвыситься, пытается ее принизить – она тут же вспыхивала. Уже в следующее мгновение Шурочке стало очень стыдно! Как она могла позволить себе устроить эту сцену прямо перед Григорием Павловичем. Чтобы никто не заметил ее смущения, она стала отступать к двери.

– Сама ты старуха! Мне всего тридцать девять! А с твоей карьерой я и без Лизаветы Николавны справлюсь.

Шурочка услышала звук рвущейся бумаги и оглянулась. Тамара Аркадьевна демонстративно уничтожала ее анкету. Сложила листик, провела по сгибу ногтем, аккуратно разорвала. Взяла одну половинку, снова сложила, рванула. Принялась было за другую часть, но передумала, убрала в сумочку:

– Бумага хорошая. На черновики пойдет.

К Шурочкиным глазам подступили слезы, поэтому она скорее толкнула входную дверь и вынырнула в шумный, солнечный, слишком морозный для апреля Невский проспект. Нарочно за собой не закрыла, оставила сквозняк.

Шурочка мечтала о сцене с тех пор, как отец впервые взял ее в Александринский. Ей было 11, и она уже маялась в гимназии, устав которой строго запрещал посещение театра и кинематографа. Но за полгода до памятного похода скончалась Шурочкина мама, и Николай Васильевич Алексеев решил, что им с дочерью пора учиться проводить время вместе. Заведующий учебным заведением все узнал, но не стал выносить предупреждения вдовцу. Шурочка тогда усвоила на всю жизнь: театр выше и горя, и запретов. Теперь она кончила наконец гимназию и ходила на все премьеры.

Она не взяла извозчика и добежала домой на Васильевский остров меньше чем за час. Теперь чесала масляные руки и разглядывала саррацению. Мысли бушевали в голове и упирались в одну и ту же плотину: из-за дурацкой несдержанности отныне никак ей не устроиться артисткой. Еще и случилось все в день рождения, с которым ее даже никто не поздравил.

Шурочка запомнила, что Григорий Павлович и назвал ее особенной и целеустремленной. Но что теперь от этого толку! Ведь дверь в единственное театральное агентство Российской империи захлопнулась для нее навсегда.

Шурочка лежала, наполовину погрузившись в щекочущее море. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. Было спокойно и хорошо. Она чувствовала себя тряпичной куклой. Сзади у нее – от затылка до копчика – расположились малень- кие пуговички. Она медленно скинула с них петельки – одну за другой, а потом ее тело раз – и раскрылось. Распалось на две половинки, как надрезанный фрукт.

Этому упражнению Шурочку научила мама. Харизматичная, образованная, элегантная, она никогда не выходила из роли жены и матери. Не сделала ни единой попытки выразить свою, без сомнения, творческую личность – ни в искусстве, ни в науке, ни даже в благотворительности. Мама много читала, любила и умела спорить на философские темы не хуже мужчин. Но ничем конкретным, кроме дома, мужа и детей, не занималась. Многим увлекалась – да, и всегда застревала на подготовительной стадии. В итоге всю судьбу она поставила на одну карту – семейную – и трагически проиграла. Или все-таки достойно провела отпущенные ей годы?

Мама бы лучше всех поняла Шурочкины сомнения. Интересно, какой бы совет она дала? Послушаться отца и отринуть безрассудную затею с актерством? Спросить напрямую, увы, невозможно. Так что теперь Шурочка лежала на кровати в своей комнате и представляла себя на море.

Дома было темно и тихо. Прислуга уже ушла, а отец еще не вернулся из министерства. Он всегда торчал на работе до ночи. Потому-то ее планом было устроиться в театр через агентство Разсохиной и выступать тайно – пусть даже и бесплатно первое время. Папа долго бы не заметил, что дочь куда-то ходит вечерами. Когда все обнаружилось бы, Шурочка бы уже утвердилась в профессии. Добилась бы даже стабильного дохода, постоянных поклонников. Ее имя, пусть и выдуманное, стало бы мало-мальски известно. Но теперь все мечты провалились. Не преуспела – сама виновата.

В темноте пустой квартиры кто-то шелохнулся. Шурочку поднял с постели и швырнул в коридор первобытный ужас. Она зажгла свет, осмотрелась, выдохнула с облегчением – никого. Послышалось. Вообще-то она скептически относилась к любой мистике. Даже в Бога совсем перестала верить после того, как просила Его, заклинала, молила сохранить маме жизнь, а та все равно умерла. Когда училась в женской гимназии – Закон Божий считался, по сути, главным предметом. Но больше она не гимназистка, с религией покончено.

Шурочка снова легла и вернулась к маминому упражнению с фантазией. И вот она в море. Тело почти невесомо, но его границы в воде по-прежнему ощущаются. Снова расстегивает пуговички на спине, раскрывается под углом 45 градусов. Разрешает всему лишнему, отжившему, грязному вывалиться, вытечь, выползти из тела и раствориться в соленой жидкости. Пусть останется только главное.

Сначала льется липкая черная тягучая слизь. Она течет из сердца, мозга, шеи прямо в море, которое все терпит и забирает. Тянущаяся склизкая масса все не кончается, избавление от нее – трудная работа.

Наконец, слизь заканчивается. Но это только начало процесса. Из Шурочкиной спины теперь валятся разные предметы. Море их принимает, но не помогает избавляться. Приходится тянуть их из себя самой, они цепляются за здоровые части тела, царапают. Разорванная анкета из агентства. Кухонный ящик и все его продукты: сливочное масло в ткани, пропитанной салициловой кислотой, творог, рябчики, мандариновое варенье, грецкие орехи. Целые здания Петербурга – Казанский собор, Адмиралтейство, Исаакий. Из копчика выползает змея, отпочковываются пять жирных слизней. Колючая проволока тянется из сердца – как же трудно ее тащить. Снова вещи: исчезает в море мебель из Шурочкиной комнаты – шкаф, кровать, комод, письменный стол, все подаренные отцом платья.

Наконец что-то ядовитое, горячее, тяжелое застревает в середине тела. Шурочка ждет, не помогает – пусть вывалится само. Из центра раскрытой спины выглядывает цветочный горшок. Он медленно скользит вниз и опять застревает. Шурочка вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. Наружу тяжело выходит саррацения, но не открепляется. В ее листе-воронке настоящие человеческие челюсти – они кусают Шурочку за сердце, плотно сжимают зубы и висят. Как же горько отпускать любимую саррацению! Но Шурочка расслабляется и позволяет морю слизнуть растение. То исчезает в лазурной воде. Такова жертва. Больше ничего не льется, не выпадает и не выползает. Шурочка опустошена, чиста, устала. Застегивает пуговички снизу до затылка и открывает глаза.

Ото всего избавилась она, ото всей прошлой жизни. Только главное, что хотела удалить – жгучее желание стать артисткой, – так никуда и не делось. Напротив, засияло еще сильнее в свежем, убранном, упорядоченном пространстве внутреннего мира.

Глава 2

На фасаде дома 110 по Невскому проспекту было три вывески – зубной лечебницы, вегетарианского кафе и книжного склада. Ни театра, ни чего-то похожего Шурочка не обнаружила, и это ее насторожило.

Когда накануне он позвонил прямо к ней домой, из ее мгновенно вспотевших рук от неожиданности даже выскользнула трубка дорогостоящего телефонного аппарата. Она летела вниз всего мгновение, но Шурочка успела придумать три разные версии, которые предложит отцу в случае катастрофы. Ничего в итоге не разбилось.

Где же он раздобыл ее адрес, чтобы позвонить? Неужели выкрал надорванную анкету из сумки Тамары Аркадьевны? Так или иначе, Шурочка была уверена: Григорий Павлович назвал ей вчера именно этот адрес – Невский 110.

Она прождала около здания полчаса под колючим моросящим дождем. Никто не появился. Небо давило. В тот день она специально надела белоснежные перчатки. Во-первых, чтобы скрыть, во что превратились руки. Во-вторых, чтобы держаться от соблазна расчесывать их дальше. Малейшая капля крови или даже сукровицы ляжет на ткани позорным грязным пятном. Так что Шурочка миллиметр за миллиметром проходила кожу на пальцах внутренним взором – чесалась мысленно.

Наконец она увидела Григория Павловича Рахманова. Он вышел из вегетарианского кафе. Только теперь она впервые как следует рассмотрела его. Гибкий, будто хорошо смазанный, прочный. Несмотря на пронимающий ветер, сюртук его был распахнут. Никакого живота и вялости. Из-под жилета выглядывал высокий и жестко накрахмаленный воротник рубашки. Галстук был заколот булавкой с аметистом. На брюках – идеально отутюженные складки. Усы опять экзотично уложены, да еще на какой-то другой, новый манер.

Григорий Павлович задержал для Шурочки дверь. Она поспешила, зацепилась носком ботильона за порожек, но, к счастью, удержала равновесие. Хватит на сегодня позора. Серьезный человек пригласил на деловую встречу, а она не догадалась сразу зайти внутрь ресторации. Надо собраться.

Они сели в глубине зала. Шурочка начала извиняться, но Григорий Павлович резко ее оборвал – мол, осталось меньше часа, чтобы все обсудить. В душе у нее поднялось и завращалось, не находя выхода, возмущение его черствостью. Усы крутить целыми днями, значит, время есть. Зато найти минутку, чтобы соблюсти правила приличия и успокоить девушку, которая переживает из-за опоздания, он не смог.

– Вы слышали о Станиславском и его системе? – вместо этого спросил Григорий Павлович.

– О, я даже видела его спектакли, когда МХТ приезжал на гастроли в Петербург. Фамилия Станиславского на слуху у всех, – ответила Шурочка.

В чем суть системы Станиславского, она представляла туманно и втайне надеялась, что новый знакомый не будет ее экзаменовать.

– Я сам сотрудничал в этом театре, а потом открылась Первая студия МХТ. Верите или нет, мне удалось войти туда одним из первых учеников. Преподавали сам Константин Сергеевич Станиславский и Леопольд Антонович Сулержицкий. Они обучали как раз системе. Гениальной.

По говору – растянутому аканью – Шурочка поняла, что Рахманов не столичный, а московский. Провинциал. Теперь понятно, почему он так вырядился.

– Сокурсники мои учатся и теперь, а сам я из студии месяц назад ушел и немедленно переехал в Петербург. – Григорий Павлович так желчно подчеркнул слово «ушел», что стало ясно: он сделал это не по доброй воле.

Шурочку разобрало любопытство: что же он не поделил со Станиславским. Или, может, со вторым учителем, этим Сулицким. Едва она решилась спросить, над их столиком навис похожий на водяного мужик в чистом белом фартуке. Проседь в бороде казалась сине-зеленой – видимо, из-за бликов от стены. Он производил впечатление доброго человека, но глаза были – Шурочка раньше не видела ничего подобного – дикие, звериные. Бас официанта, вязкий, как растительность на его лице, вобрал все звуки, включая и Шурочкин вопрос. Он представился Аристархом и предложил сразу записать заказ, но Григорий Павлович забрал у него меню и отослал.

– Так почему вы ушли?

– А зачем терять время? Я узнал все, что хотел. Мне двадцать восемь, я уже не молод.

Шурочка открыла меню, но Григорий Павлович выдернул его прямо у нее из-под носа и наклонился к ней через столик. Будто кто потянул его за аметистовую булавку.

– Со Станиславским я разошелся, да. Зато сейчас я в Петербурге. Передо мной сидите вы. И уж не думаете ли вы, что эти два события совсем никак не связаны? – глухо проговорил он и откинулся на спинку стула.

– Как? – спросила Шурочка.

Но голос ее вновь увяз в топком басе официанта:

– Внимание к деталям вам поможет.

– Наш Аристарх прав, – подхватил Григорий Павлович. – Следите за деталями. Вы думали, сегодня обычный день – проснулись дома, красиво оделись, пришли в вегетарианское кафе ко мне на встречу. А что, если вы как-то очутились внутри спектакля и не заметили? Причем не вы тут актриса, а все остальные. Все мы играем с вами и для вас. Как там говорил Шекспир? Вся жизнь – театр?

Шурочка настороженно огляделась. Скатерти, подбитые кружевом, начищенные до блеска медные сковородки на фоне темно-синих стен, приглушенный гул голосов – все вмиг превратилось из уютно-незаметных элементов интерьера в тревожные декорации. Борода водяного зашевелилась на белоснежном фартуке:

– Я про меню. Детали в описаниях блюд ее благородию должны помочь с выбором.

Григорий Павлович расхохотался, вытащил из кармана шелковый платок и промокнул уголки глаз и кончики усов:

– Я просто вас дразню, Александра Николаевна. Ну почему вы такая серьезная? Не обижайтесь, ради бога.

– Не благородию, а высокородию, любезно попрошу, – поправила Шурочка.

– Извиняюсь, ваше высокородие. Прислать вам колдунов? Хотите?

Шурочка начала снимать перчатки, но опомнилась.

– Ничего не понимаю, – растерялась она.

– Колдуны! Мучное кушанье с кислой квашеной капустой и грибами. Третьим номером вот здесь, ваше высокородие. – Аристарх подчеркнул блюдо в меню ногтем с темно-синим пятном в виде луны.

– Давайте мне колдунов, – сказал Григорий Павлович. – А вам, Александра Николаевна, понравится брюква под швейцарским сыром.

– Хорошо, пускай будет что угодно. Все равно я такое не ем. Давайте уже к цели нашей встречи.

Григорий Павлович молча пожал плечами и взглядом указал Шурочке на Аристарха. Тот, натужно сопя, делал пометки в блокноте. Из его ноздрей на бороду выдувались пузыри – большие и малые. При каждом новом вдохе они не лопались, а прятались обратно в широкий нос, испещренный фиолетовыми звездочками. Пахло от Аристарха чистотой.

Шурочка украдкой глянула на часы – оставалось всего полчаса до конца встречи, а к делу они до сих пор не перешли. Она выразительно посмотрела на официанта, но тот не обратил внимания. Тогда она демонстративно откашлялась – опять никакого эффекта. Аристарх еще не меньше двух минут тщательно, по всей процедуре и при полном молчании господ, записывал их заказ и только потом наконец ушел.

– Вы сказали, высокородие? Значит, батюшка ваш – статский советник? Вам повезло, что он широких взглядов, – сказал Григорий Павлович, будто и не помня, на чем они остановились.

– С чего вы взяли?

– А разве можно назвать наши с вами профессии уважаемыми? Не так давно актеров даже на кладбище под крестом не хоронили, только за оградой. Мой отец жуть как бесился из-за моего увлечения театром. Он, кстати, почил в прошлом году.

– Соболезную, Григорий Павлович.

– Поверьте, не стоит.

Он отвернулся и уставился в окно, будто ждал кого-то. Но взгляд был расфокусирован – Григорий Павлович смотрел внутрь себя, а не наружу.

– Отец меня звал Гришкой-приказчиком. Мол, антрепренер – слово заморское, жеманное. А на деле я простой организатор. Это он так считал. Арендовал площадку, нанял труппу – всего-то дел. Самое смешное, я и антрепренером-то всем представляюсь для простоты. Ведь что это за профессия такая – режиссер? Зачем он вообще нужен? Этого даже у нас в театрах еще толком не поняли. Обычно все по старинке решает ведущий актер труппы. Как в каменном веке. Куда уж моему папаше.

– Мой папа говорит, все артистки – позорищные женщины.

– Вот-вот. Вы меня понимаете. Мы-то с вами верим, что все скоро изменится. Профессия актрисы станет делом избранных. Режиссер будет дирижером актерских душ.

– Так вас учил Станиславский?

– Станиславский – гений, но даже он может ошибаться. Я задумал провести один эксперимент… Справедливости ради, затея была бы невозможна, если б он не разработал свою актерскую систему. Допустим, я окажусь прав, и мой эксперимент даст положительные результаты. Тогда для всех антрепренеров или режиссеров – называйте как хотите – это станет огромным шагом вперед! Я уверен, по моей методике даже среднего актера можно превратить в талант – как по волшебству. Да хоть любого прохожего! Но мои методы идут несколько вразрез с тем, что составил Станиславский. Если моя затея сработает, то его система окажется не такой важной и значительной. Актер тогда что? Правильно! Перестанет играть главную роль в процессе создания пьесы. На первый план выдвинется антрепренер. Поэтому Станиславский и назвал мою методику слишком жесткой. Нет даже. Как там он сказал… Ядовитой! Не смей, мол, Гриша, лезть извне в чужую душу своими ручонками.