Долгая дорога к себе

ГЛАВА 2

Ее вели мимо странных одноэтажных строений, напоминающих хижины. Хижины? Хм, хижина дядюшки Тома. Плантации. Плантации? Девушка округлила глаза: время от времени ей попадались люди, бедно одетые, с повязанными на головах платками или тюрбанами, так как солнце пекло нещадно, несмотря на то, что местами лежал снег. На лицах печать уныния, замкнутость, отстраненность. Сломленные души. Это откуда? Почему? Кто сломал? Зачем? Она крутила головой во все стороны, пока не получила затрещину.

– Чего лыпаешь? Иди, давай, да под ноги смотри, и так тебя все заждались, – грубый окрик охранника вернул ее к действительности.

На все ее вопросы никто не хотел отвечать, и пока ее отвязывали в кузове машины, хранили молчание. Подтолкнули в спину, чтобы спрыгнула на землю, ткнули в бок, чтобы шла по тропе. Она ничего не понимала. Ей было нужно домой. Так это и есть ее дом?

– Мы идем домой? – спросила она, попытавшись оглянуться на двух своих провожатых, но тут же получила очередной тычок, принудивший ее опять отвернуться.

– Домой, домой, тебе тут будут рады.

Девушка улыбнулась. Наконец-то.

Мужчина сидел в плетеном кресле, курил сигару и читал стихи. Вернее, держал в руках томик стихов Бальмонта, но не видел ни строчки. Легкий ветер трепал его волосы, то закидывая ему челку на глаза, то отбрасывая ее назад. Мужчина не обращал на это внимания. Уже несколько минут он наблюдал за девушкой, идущей к нему с таким спокойствием, словно на встречу с долгожданной судьбой, всегда относившейся к ней благосклонно. Одухотворенность, вот как можно назвать выражение ее лица.

Мужчина всегда искал это в женщинах, но ему редко везло. Мучить пустых и никчемных телок было скучно, неинтересно, а вот таких, в глазах которых горит особенный свет, искрится ум, отражается внутренний мир, он обожал. Только такой случай выпадал нечасто. Сломать сильную личность, поработить многогранную душу, подавить несгибаемую волю, найти предел их мужества, насладиться их падением, подойти к границе их морального и физического терпения…. О, вот истинное наслаждение, вот ради чего стоит жить.

Генрих ждал. Он во все глаза смотрел на девушку, которая должна подарить ему минуты истинного счастья. А может, и часы, смотря, на сколько ее хватит. О, он как истинный гурман, растянет удовольствие на долгие недели. Он постарается.

– Генрих, товар прибыл, – сообщили охранники, приблизившись к крыльцу красивого домика.

– Отлично, отлично, – мужчина обнажил крепкие белые зубы в искренней улыбке. О, эти зубы умеют рвать нежную женскую плоть. Их уже сводит в предвкушении. – Определите ее в сектор «Б», пускай с месяц в поле поработает, пообвыкнет, осмотрится, а там, возможно, я определю ее в дом.

Охранники снова толкнули девушку в спину, она нервно заозиралась, удивилась, что в дом ее не пустили. Разве она шла не сюда?

– Да, и вот еще что, – остановил Генрих ретивых провожатых, – покормите ее с дороги, устала, наверное, – и он долго смотрел ей в след, пока озадаченные мужчины вели девушку на кухню.

На их памяти еще ни разу не было такого, чтобы доставленный товар кормили, прежде чем отправить на поля.

– Ты слишком долго копаешься, – услышала она шепот за спиной.

Обернулась. На нее с опаской смотрела черноволосая девушка с голубыми глазами. Все остальные трудились, не поднимая головы, а она с интересом ее рассматривала своим цепким взглядом.

– Медленно, говорю, все делаешь, – улыбнулась голубоглазка.

– Но надо же тщательно пропалывать.

– Ага, а потом тебя тщательно накажут за низкие показатели, – скривилась брюнетка.

– А что же делать? – удивилась девушка.

– Порасторопнее надо быть, порасторопнее. Руками шевели и поменьше думай, – проворчала та. – Кстати, о чем ты все время думаешь? У тебя такой отстраненный вид.

– Не знаю, – пожала плечами, продолжая прореживать растения, девушка. – Я мало что помню. Вот пытаюсь вспомнить… осень.

– Осень? – брюнетка опять скривилась. – А чего ее вспоминать? Слякоть, дождь, холод, брр, – она поежилась, будто оказалась на пронзительном ветру в хмурый пасмурный день. Хорошо, что здесь тепло и светит солнце. И этот свежий ветер с гор. Это порой может примирить с той участью, которая постигла смешливую от природы и неугомонную девушку.

Хмурый пасмурный день… Листья, много листьев. Низкое небо, затянутое облаками, мелкий-мелкий дождь, почти изморось, и… счастье. Что такое счастье? Вот это томление, которое теснит сейчас грудь, когда хочется петь и плакать? А почему этого хочется? Осень – это что-то хорошее. Это что-то… приятное. Что?

– Слушай, ну ты даешь, – брюнетка хохотнула, дернув ее за рукав. – Опять задумалась? Мечтательница. Ты это дело брось, здесь это не приветствуется, – тут же с мрачным видом посоветовала она.

– А почему? Это… плохо?

– Для тебя – да. Будешь хуже работать – запорют. Здесь хоть умри, а свою норму сделай. Иначе – не жить, – и она провела ребром ладони по своему горлу.

– Как это? – удивилась девушка.

– Ну что ты глазами хлопаешь! И это, что ли забыла? – недоверчиво покосилась на нее голубоглазка.

– А что, должна помнить?

– А как же. Ты знак свой видишь? – она взяла девушку за тонкую кисть, поднесла к ее глазам. Квадрат в треугольнике с цифрами внутри. – Помнишь, что это означает? Что это такое?

– Нет, не помню. Я… не знаю… А что это означает? Скажи мне, пожалуйста. В голове полный сумбур.

– Сумбур? Ну надо же, как ты выражаешься, – голубоглазая девчонка недоверчиво взглянула на нее.

– Да, я ничего не помню.

– «Не помню», – передразнила брюнетка и недоверчиво на нее посмотрела. – Это знак раба.

– Я раб? А ты?

– И я, – вздохнула брюнетка.

– Но у тебя он другой, – девушка взглянула на треугольник, навсегда впитавшийся черными чернилами в кожу красивой брюнетки.

– Ясное дело, я из свободных, – почти гордо заявила черноволосая девушка, и добавила с грустью: – Была…

– А что это значит? А я из каких?

– Ну ты чего, совсем ничего не помнишь? Здорово же тебя приложили. За побег, что ли, или за воровство? Или хозяину отказала?

Девушка неуверенно улыбнулась и лишь пожала плечами.

– Короче, я из свободных. А ты – раба от рабы.

– А это плохо?

– Да как сказать, – брюнетка вдруг спохватилась и тоже принялась работать. Руки резво выдергивали траву, сказывался опыт в этом деле. – Я сюда попала из своей нормальной жизни. Восемь лет назад. Поэтому у меня знак отличия – просто треугольник с личным номером. А ты уже родилась здесь, от рабы, которая, может, была свободной когда-то, а может, и нет.

– А это как?

– Нет, ну ты как малый ребенок, – притворно возмутилась рассказчица. – Впрочем, ты и есть ребенок. Вы все, рожденные в рабстве, как дети.

– Почему? Мы никогда не будем большими?

– Нет, не в этом смысле, – брюнетка посмотрела на девушку с жалостью. Сердце ее защемило. Такую обидеть – все равно что дитя ударить. А ее вон как, что ничего не помнит. Мозг, наверное, отказывается вернуться в кошмарную реальность.

Голубоглазая красавица вздохнула.

– Работай давай, чего на меня смотришь. Слушай, дети рабов ничего не знают и ничего не понимают.

– Это как? Совсем-совсем?

– А кто будет их обучать? Кто будет читать им сказки? Их выращивают для работы. Вот. И интеллект им не нужен. Они иногда и говорить-то толком не могут, просто не умеют. Зато работают лучше обычных людей. Просто как роботы.

– Роботы?

– Вот-вот, ты даже не знаешь, что это такое. Они ничего не знают, ничего не понимают, они глупы, – она покосилась на девушку, внимательно и с интересом ее слушающую. – Ну, в общем, они не развиты, вот и все. Просто с самого рождения их не считают за людей. Их готовят только для работы. Они не люди.

– А кто же?

– Никто! Просто никто, понимаешь? – глаза голубоглазой красавицы сверкнули.

– Вот как? Но это же… плохо, – девушка отвлеклась от работы и задумалась вновь. Разве так бывает? И разве так правильно?

– Нет, слушай, ты и здесь долго не протянешь. Тебя опять высекут, и снова все забудешь, даже то, что я тебе рассказала, – заворчала болтушка. – И знает откуда-то, что правильно, что не правильно, – она осекалась и внимательно посмотрела на девушку. – А что правильно?

– Я не знаю, – она пожала плечами.

– Знаешь, откуда-то знаешь, но… не помнишь, – брюнетка смотрела на нее с любопытством. – Но молчок!

– Почему?

– Работать надо! – воскликнула брюнетка. – Ладно, потом поговорим, – буркнула она и замолчала.

В столовую они отправились вместе. Черноволоска взяла ее под руку и доверительно зашептала ей на ухо.

– Главное, ни на кого не смотри, а то…

– Почему?

– Да потому! Посмотришь в глаза, и получишь на орехи.

– На орехи?

– Дуреха, изобьют тебя.

– Опять изобьют?

– Опять и снова. Всегда. Здесь бьют всех и постоянно.

– Но… зачем?

– Ой, святая простота! – девчонка даже руками всплеснула от возмущения. – Чтобы боялись, чтобы слушались, чтобы исполняли приказы, понятно?

– Но я и так все исполняю. И слушаться готова, если это разумно, – девушка удивленно смотрела на свою приобретенную подругу.

– Разумно? – глаза брюнетки расширились. – Ты сказала «разумно»? Ну ты даешь! Откуда ты такое-то слово знаешь?

– А ты не знаешь?

– Ну я-то, допустим, много чего знаю, у меня вообще два курса политеха за спиной, а вот тебе откуда такое словечко известно? Хотя, слышала, наверное, от кого-то. Пошли, нам еще очередь занимать.

И она потащила новую приятельницу под навес, где в длинный ряд выстроились мрачные хмурые люди в ожидании своей порции похлебки.

– Как тебя называют? – спохватилась вдруг черноволосая девушка. – Столько времени уже болтаем, а я даже не знаю твоего имени. Я – Таня, а вам обычно имен не дают, но ведь как-то надо вас звать, и придумывают простые, например, Лена, или Ира, или Юля. Или клички дают. Такие, чтобы легко и быстро позвать. У нас одна девочка есть, так ее Муркой зовут, – Таня было усмехнулась, но, тут же согнала улыбку с лица, глянув на девушку. Все равно что смеяться над ней.

– Я не знаю, – девушка удивленно посмотрела на новую подругу, попутно озираясь вокруг.

Они как раз вошли под темный навес, покрывающий довольно большую площадь с земляным полом. Сюда не проникали жаркие лучи солнца, было сумрачно и как-то неуютно. И люди здесь все какие-то… потерянные, несчастливые. И повара у огромной походной кухни неулыбчивые. По очереди мрачно зачерпывают огромными черпаками дымящуюся жижу, равнодушно разливая в подставленные миски. Кругом печать уныния, и только Таня оживлена. А, нет, вон еще несколько девушек шушукаются, и даже улыбаются, но как-то не смело, не уверенно, тайком.

– Я не помню своего имени, – произнесла девушка. – Надо спросить у кого-нибудь. Только у кого? Не подскажешь?

– Ладно, спросишь у старшего смены вечером, когда сдавать работу будешь. Ты же должна быть записана у него, – и Таня внимательно посмотрела на девушку.

Они уже получили свою порцию странного супа сомнительного наполнения, и прошли к одному из столов, грубо сбитых из неструганых досок. Скамьи также не отличались качеством. Все было сделано наспех, неаккуратно и кое-как. Это даже покоробило девушку.

– Спасибо за совет, – она осторожно присела, чтобы не занозиться.

Таня не сводила с нее удивленных глаз. По опыту она знала, что у рабов нет чувства осторожности, почти напрочь отсутствует рефлекс самосохранения. Им его просто отбивают.

– Надо же, «спасибо», – усмехнулась она. – Скажите пожалуйста, рабы какие нынче вежливые пошли. Ну ты точно странная.

– Я не знаю. Я такая, какая есть, – пожала плечами безымянная девушка.

Таня захлопала глазами и даже недоверчиво покачала головой. Вдруг она, глянув куда-то поверх головы безымянной подруги, напряглась и резко наклонилась над тарелкой. Словно неожиданно сильно проголодалась и решила суп просто выпить, не тратя время на долгую работу ложкой.

– Наклонись, живо! – скомандовала она почти грубо. – Не поднимай голову, прямо сейчас, слышишь? – потребовала она, и даже потянула девушку за рукав, при этом больно ущипнув.

– А что такое? Что случилось? – девушка неуверенно подчинилась, но ее одолевало любопытство.

– Сиди и молчи, – почти не шевеля губами, потребовала Таня.

Девушка пригнула голову, как ей и велели, искоса огляделась. Почти все, кто сидели за столами, также опустили головы и ели медленно и тихо, не слышен был даже стук алюминиевых ложек о металлические миски. Мимо навеса, импровизированной столовой в полевых условиях, неспешно прогуливался красивый мужчина, брюнет с аристократическими чертами лица. Он словно кого-то выискивал среди обедающих, но так, не спешно, не срочно, а просто, чтобы по-приятельски кивнуть и поприветствовать.

Девушка узнала его, и улыбнулась Тане.

– Я его знаю, – шепнула она подруге, но та, шикнув, незаметно для других показала кулак и с силой пнула под столом.

– Молчи, дуреха, если жизнь дорога, – прошипела она с таким выражением, что девушка почла за лучшее подчиниться и больше не высовываться.

Оказавшись в поле, принявшись за работу, девушка решила вернуться к интересующему ее вопросу.

– Таня, а почему на этого человека нельзя смотреть? – спросила она.

– Почему нельзя? – глаза девушки были серьезны. – Были, кто смотрел, и были они симпатичными, даже красотками, вот в тебе что-то такое же есть. Так вот, все они мертвы.

– Как это? – удивилась девушка. – У него такое свойство что ли, он взглядом убивает?

Таня изумленно поглядела на нее.

– Слушай, ну у тебя и шутки, подруга… Нет, у него свойство мучить и убивать.

– Не может быть, – девушка округлила глаза. – А с виду такой… порядочный. Он красивый. Благородный.

– Смотри-ка, уж не влюбилась ли ты? – хохотнула Таня, но как-то нервно. – Слушай, а ты точно раба? – спросила она и потянулась к руке девушки.

Знак рожденного в рабстве никуда не пропал, тот же квадрат с цифрой в треугольнике.

– Не знаю, может, ты рождена от хозяина, и он тебя обучал? А потом ты ему надоела, или как-то сильно провинилась, и он тебя нам продал? – предположила брюнетка.

– Не знаю, – в очередной раз пожала плечами неизвестная. – Может, и так, и меня везли к вам, только я из поезда выпала.

– Как это из поезда? Ты и на поезде ехала? Это откуда же тебя перевозили? – Таня не на шутку взволновалась, и снова потянулась к руке с татуировкой.

– Я очнулась рядом с железнодорожным полотном. Я сначала подумала, что разгружала уголь, – улыбнулась девушка.

– Уголь? Почему?

– Не знаю, я была в фуфайке. И у меня все болело, и рядом проносились поезда.

– Да, ты загадочная, – проговорила Таня. – Только, если мы не будем работать, нас просто прибьют, и твоя загадочность тебя не спасет. А может… как раз она и спасет… – проговорила она задумчиво.

Вечером они легли рядом на одну кровать. Смотрели на звезды, обнявшись, словно согревая друг друга душевным теплом.

– Знаешь, – обратилась Таня к подруге. – Ты завтра утром испачкай лицо землей.

– Зачем это?

– Это мой тебе дружеский совет. Не хочу потерять подругу, – мрачно сообщила Таня. – Просто сделай, как я сказала, и тогда, возможно, взгляд Генриха тебя не убьет, как других.

Совершенно неосознанно эта черноволосая девчонка почувствовала в своей новой подруге что-то такое, что притягивает к ней мужчин. А если еще они несут в себе зло, как хозяин этих проклятых плантаций, то это странное загадочное существо притянет и его. А так жалко потерять близкую душу, а Таня уже считала ее именно такой, поверив ей и практически влюбившись в ее сосредоточенный серьезный взгляд, задумчивые глаза и поразительно гармоничные черты лица, наполненные каким-то смыслом, одухотворенные и притягательные. Жаль, что вся ее жизнь пройдет на этом поле, и она обречена на долгую жизнь в неволе и мучительную смерть. Но пусть лучше живет так, чем умрет.

Большой абсолютно круглый диск луны, белый, светящийся, словно внутри него включилась лампочка, заглянул в окно напротив кровати двух девушек, тесно прижавшихся друг к другу.

– Морей неведомых далеким пляжем идет луна, жена моя… – услышала Таня тихий голос девушки и пораженная приподнялась на локте.

– Слушай, а это еще откуда?

– Я не знаю.

– Ты ничего не знаешь, ничего не помнишь, а выдаешь такое… Я за один день знакомства с тобой уже устала удивляться.

– Красиво, правда? – улыбнулась девушка, ее глаза в темноте блестели, отражая свет луны.

– Нет, ты не можешь быть рабой, рожденной в рабстве. Ты слишком много знаешь для этого, – рассуждала Таня, снова улегшись на подушку. – Или у тебя все же был покровитель, который тебя всему обучил.

– Слушай, Таня, а ты знаешь, чьи это стихи? – оживилась вдруг девушка.

– Нет, не знаю. Я поэзией никогда не увлекалась.

– А чем ты тогда увлекалась?

– Ну, фэнтэзи любила читать. Знаешь, что это такое?

– Фэнтэзи? – девушка проговорила это слово, будто пробуя на вкус. – Нет, не знаю.

– Знаешь, конечно. Знаешь, но не помнишь. Теперь я в этом уверена, – заключила Таня. – Только вот что, – она снова приподняла голову и обратилась к подруге, – поменьше болтай со всеми, ладно? И никому не смотри в глаза – дольше проживешь.

– Хорошо, спасибо, – кивнула девушка, приобнимая подругу.

– Надо же, какая вежливая, опять «спасибо», – улыбнулась Таня и сладко зевнула.

– Приятных снов, – сказала ей девушка.

– И тебе, – произнесла ошарашенная голубоглазка.

Утро выдалось хмурое. Низкое небо затянули матово-белые облака, и тусклый глаз солнца едва угадывался сквозь их пелену. Какой-то серый свет лился на землю, мягкий ветер обволакивал, неся свежесть с гор. Девушка отчаянно зевала, ей ужасно хотелось спать.

Разбудил ее, как и всех ее соседок по бараку, стук железного прута о рельсу. Очень не хотелось раскрывать глаза, но Таня отчаянно трясла ее за плечи.

– Вставай сейчас же, – шептала она недовольно. – Чего разлеглась? Ты не на курорте. Нет, ну как ты так можешь-то, а? Совсем ведь без меня пропадешь. И как ты только дожила до своих лет с такой любовью поспать!

Девушка распахнула голубые глаза и улыбнулась ей.

– Доброе утро, – сказала она.

– Когда это оно бывает добрым, – ворчала брюнетка, застегивая пуговицы на сарафане. – За восемь лет ни одного такого не было. Разлеглась тут. Кнута отведать хочешь?

– Нет, конечно, не хочу, – девушка резво вскочила с кровати и принялась одеваться, но на лице осталась загадочная улыбка, отзвук ночного сна.

Таня, поспешно заплетая косу, наблюдала за ней.

– Чего улыбаешься-то? Приснилось что ли что хорошее? – поинтересовалась она.

Она уже давно не видела никаких снов. Первый год после того как ее поймали и продали сюда, на плантации, ей каждую ночь снился родной дом и любимый парень из соседнего потока, а потом… все забылось, запылилось. За столько-то лет она успела примириться со своей участью. Человек ко всему привыкает.

– Да, приснилось, и очень хорошее, – девушка потянулась, выгибая спину, и столько было в ней грации, что Таня засмотрелась на нее.

Ее удивили крепкие мышцы на руках и крепкий пресс таинственной незнакомки. Откуда все это? Нет, она не простая рабыня, у нее есть какая-то тайна, о которой она сама, к сожалению, не помнит… если не врет… Хотя, нет, у нее очень честные глаза. Такой человек не может врать и изворачиваться.

– Ну так расскажи, – добровольная покровительница потащила девушку к выходу, где столпились все их соседки и дежурный пересчитывал их, сверяясь со списком. Та на ходу застегивала пуговицы серой застиранной блузки с чужого плеча.

– Это сложно объяснить, – девушка задумалась. – Мне приснилось лицо…

– Ну чего молчишь-то? – толкнула ее в бок товарка после долгих минут молчания. – Скоро на поле уж придем, а ты все в облаках витаешь…

Они поднимались по узкой протоптанной тысячами пар ног тропе на вершину склона тонкой вереницей.

– Если бы я умела рисовать, я бы его нарисовала для тебя, – сказала девушка.

– А ты не умеешь рисовать? – Таня тихо рассмеялась, чтобы не привлекать к себе внимания. – Мне казалось, что ты умеешь все.

– Понимаешь, это такое лицо… очень красивое. Такое гордое, правильное, такие глубокие глаза… кажется, серые, но это было видно не четко. Длинные волосы. Такие красивые, их еще ветер развевал.

– Так это женское лицо, раз волосы длинные.

– Нет мужское. Очень сильный мужчина.

– Как ты это поняла? Если только одно лицо видела.

– Я не могу объяснить, но это очень удивительный человек, в его посадке головы, во взгляде, во всех чертах просматривается такая сила, гордая и неукротимая, что дух захватывает, и глаз не оторвать.

– Ну ты даешь! – только и произнесла удивленная Татьяна. – Это надо же так описать. И надо же такое увидеть! Тебе это приснилось? Ты его раньше видела?

– Не знаю, – был ответ, как всегда лаконичный и конкретный.

– А что-нибудь еще видела? – Тане было интересно. Она словно читала интересную книгу, слушая эту незнакомую девушку. В ее жизни так давно не было ничего красивого.

– Кажется… не помню… как будто… ощущение такое, будто это осень.

– Почему осень? Опять осень?

– Да, может быть, поэтому и приснилось так, потому что накануне я об этом долго думала, словно пытаясь что-то вспомнить…

– Если ты помнишь осень, значит ты не вечно жила на юге. Где же ты была? Кто же ты?

– Там много желтого, багряного, золотого… и голуби. Я как бы и не видела их, а слышала их воркование. Ну знаешь, как они переговариваются между собой?

Таня только кивнула, раскрыв рот.

– И шуршание листьев слышала. И легкий шум ветра. Будто одежда на ветру трепещет. И волосы у него развевались. Красиво. И лицо красивое, и ощущения красивые. Замечательный сон. Как жаль, что короткий, – девушка вздохнула.

– Пойдем, подойдем к дежурному, может, он скажет, как тебя называют, – Таня потащила подругу за собой к мужчине, который шел впереди толпы, недавно всех пересчитавший в долине.

Девушки и женщины уже расходились по полю, занимая свои грядки, закрепленные за ними. Им предстоял длинный день, нудная изнурительная работа и тоскливое ожидание вечера, когда все закончится и можно будет забыться коротким тревожным сном.

А Татьяне так хотелось увидеть это красивое лицо. И вспомнить осень. Она так ее не ценила. Все время было некогда остановиться и рассмотреть мир вокруг себя. Стоило все это потерять, чтобы сейчас, находясь на другом конце страны, без прав и без будущего, слушать о красоте мира от девушки, рожденной в рабстве.

Дежурный хмуро смотрел на приближающихся к нему девушек.

– Чего надо? – грубо спросил он.

– Махмуд, – обратилась к нему Татьяна. – Скажи, у этой девушки есть какое-нибудь имя? – и она указала на молчавшую блондинку.

Махмуд прошелся тяжелым взглядом по лицу девушки, сплюнул в сторону и вновь уставился на Татьяну.

– А тебе какое дело?

– Ну, надо же ей знать, как ее зовут. И мне надо к ней как-то обращаться.

Он протянул руку, в которой был зажат кнут, и его концом поднял лицо девушки за подбородок. Та невольно поморщилась и отодвинула голову, отталкивая кнут. Мужчина неприятно оскалился.

– Строптивая, – процедил он. – Быть тебе битой. Уж Генрих позаботится.

– Так как на счет имени? – напомнила о себе Татьяна, с беспокойством глядя на мужчину. Чего это он так себя ведет? Ох, не стоило к нему подводить эту странную мечтательницу и лишний раз привлекать к ней внимание.