«Да здравствует солнце!..» Пушкин и его земной мир
- -
- 100%
- +
Сам же Пушкин то ли вопрошает, то ли укоряет Александра Бестужева, критика и писателя: «Тебе, кажется, “Олег” не нравится; напрасно. Товарищеская любовь старого князя к своему коню и заботливость о его судьбе есть черта трогательного простодушия, да и происшествие само по себе в своей простоте имеет много поэтического».
Вспомним те слова, – о них-то и упоминает в письме Александр Сергеевич, – обращённые Олегом к коню:
«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,Расстаться настало нам время:Теперь отдыхай! уж не ступит ногаВ твое позлащенное стремя.Прощай, утешайся – да помни меня.Вы, отроки-други, возьмите коня!Покройте попоной, мохнатым ковром;В мой луг под уздцы отведите:Купайте, кормите отборным зерном;Водой ключевою поите».…Однажды Алексей Вульф оставил в своём дневнике прелюбопытную запись: «Играя на биллиарде, сказал Пушкин: “Удивляюсь, как мог Карамзин написать так сухо первые части своей “Истории”, говоря об Игоре, Святославе. Это героический период нашей истории…”».
Гибель князя Олега. Радзивилловская летопись.
В том давнем разговоре не мог не вспомнить поэт и о Вещем Олеге. Пушкин верен себе, – он поэтически «подправил» древнюю историю Руси, воссозданную Карамзиным. Даровав легендарному князю всю полноту жизни вкупе с его бессмертием.
«Кобылица молодая»
Стихи под заглавием «Подражание Анакреону» (а точнее, по мотивам оды «К фракийской кобылице» древнегреческого певца-лирика) поклонники поэзии могли прочесть, раскрыв журнал «Северные цветы на 1829 год». Но явились эти строки годом ранее, в пору влюблённости Пушкина в Анну Оленину, петербургскую барышню, миниатюрную красавицу с острым насмешливым умом.
Кобылица молодая,Честь кавказского тавра,Что ты мчишься, удалая?И тебе пришла пора;Не косись пугливым оком,Ног на воздух не мечи,В поле гладком и широкомСвоенравно не скачи.Погоди; тебя заставлюЯ смириться подо мной:В мерный круг твой бег направлюУкороченной уздой.А сама Анна Оленина оставила в дневнике довольно-таки нелестные строчки о своём именитом воздыхателе: «Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его, да и прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин, которых он отличал своей любовью…»
«Бойкая штучка» и «Драгунчик», как шутя звали её друзья, под пером Пушкина обратилась дикой «фракийской кобылицей», – той, что жених-поэт мыслил усмирить «укороченной уздой». Но так и осталась «необъезженной» барышня Оленина на затянувшиеся годы её девичества…
Рисунок Пушкина. Среди набросков лошадиных голов – возможный автопортрет поэта в образе коня.
Греческим Пушкин, как известно, не владел, посему и оды великого Анакреона читал лишь в переводах. Возможно, сходными с переводом Уолтера Хэдлэма, известном благодаря британскому классику лишь в конце девятнадцатого столетия:
Ах, скажи мне, почему ты поворачиваешься и летишь,Моя маленькая застенчивая фракийская кобылка?Зачем бросать на меня косойЭтот жестокий взгляд…Видимо, сравнение своенравной красавицы с дикой кобылицей долго занимало поэта. Много позднее женатый Пушкин отправляет в «С. – Петербург у Прачечного мосту на Неве в доме Баташева» из Михайловского такое вот наставительное письмо: «Милая моя женка, есть у нас здесь кобылка, которая ходит и в упряжке и под верхом. Всем хороша, но чуть пугнет её что на дороге, как она закусит поводья, да и несёт вёрст десять по кочкам да оврагам – и тут уж ничем её не проймёшь, пока не устанет сама. Получил я, ангел кротости и красоты! письмо твоё, где изволишь ты, закусив поводья, лягаться милыми и стройными копытцами, подкованными у Mde Katherine[1].
Надеюсь, что теперь ты устала и присмирела. Жду от тебя писем порядочных, где бы я слышал тебя и твой голос – а не брань, мною вовсе не заслуженную, ибо я веду себя как красная девица».
«Кобылица молодая…» Древнегреческая ваза с острова Родос. Фотография Л. А. Черкашиной. 2009 г. Публикуется впервые.
Да, Александр Сергеевич уподобил свою милую Наташу молодой пугливой кобылке, и, думается, тем не обидел её, – напротив, польстил женскому самолюбию. Но ведь и сам Пушкин удостоился некогда схожего сравнения! Вот как, живописуя «пылкость и сладострастие африканской его крови», Сергей Комовский, прозванный лицеистами «Лисой», а также «Смолой» за свои несносные «душеспасительные» поучения, вспоминал однокашника: «Пушкин до того был женолюбив, что, будучи ещё 15 или 16 лет, от одного прикосновения к руке танцующей, во время лицейских балов, взор его пылал, и он пыхтел, сопел, как ретивый конь среди молодого табуна».
Александр Пушкин-лицеист. Гравюра Е. Гейтмана. 1822 г.
…Некогда Гоголь нашёл все объясняющие слова: «И как верен его (Пушкина) отклик, как чутко его ухо! Слышишь запах, цвет земли, времени, народа. В Испании – он испанец, с греком – грек…» И вновь стихотворная дань великому греку, – воскрешение одной из его славных од.
Узнают коней ретивыхПо их выжженным таврам;Узнают парфян кичливыхПо высоким клобукам.Я любовников счастливыхУзнаю по их глазам:В них сияет пламень томный —Наслаждений знак нескромный.«Из Анакреона» – сей поэтический отрывок Пушкин мнил включить в «Повесть из римской жизни», и предваряли его такие строки: «Солнце клонилось к западу; я пошёл к Петронию. Я нашёл его в библиотеке. Он расхаживал; с ним был его домашний лекарь Септимий. Петроний, увидя меня, остановился и произнёс шутливо…»
Нет, не зря умница Зинаида Волконская, «царица муз и красоты», с восторгом вопрошала поэта, воздав заодно хвалу и Надежде Осиповне: «Кто она, та мать, зачавшая человека, чей гений – вся сила, всё изящество, вся непринуждённость; кто – то дикарём, то европейцем, то Шекспиром и Байроном, то Ариосто, Анакреоном, но всегда Русским».
И если Пушкин – «русский Анакреон», то сам древний пиит не есть ли «греческий Пушкин»?! Истинно, поэты «родня по вдохновенью», хоть, казалось, и разделены глухою стеною столетий.
«На золотом аргамаке»
Княгине Волконской вторит «Языков вдохновенный», воспевая памятные приезды Пушкина в Тригорское, в дом добрейшей Прасковьи Александровны Осиповой и её дочерей-барышень Анны и Евпраксии Вульф:
На золотом аргамаке,Заморской шляпою покрытый,Спеша в Тригорское, один —Вольтер, и Гёте, и Расин —Являлся Пушкин знаменитый…Забытым ныне словом «аргамак» именовали прежде жеребцов восточных кровей. Именно так на Руси принято было называть породистых восточных, да и горских лошадей: горячих красавцев-ахалтекинцев, полных конской грации арабских скакунов, быстроногих «кабардинцев».
Но что за рыжий аргамак, поразивший воображение Языкова, был тогда под седлом у Пушкина? Уж не узнать. Быть может, среднеазиатский золотой рысак, чья родословная теряется в глуби веков? Именно этот аргамак, золотисто-рыжего окраса с высоко-горделивой посадкой головы, славящийся лёгким быстрым бегом, поражал знатоков своей удивительной лошадиной статью. Верно, на какой-либо рукописной странице пушкинской рукой запечатлён и сей горделивый аргамак?
Но золотой гривой много ранее одарён и сказочный верный конь:
Вокруг Руслана ходит конь,Поникнув гордой головою,В его глазах исчез огонь!Не машет гривой золотою,Не тешится, не скачет онИ ждёт, когда Руслан воспрянет…Конь, это красивое и сильное животное, наделён в пушкинских стихах особым философским смыслом. Управлять собственной жизнью, равно как непокорным конём, – возможно ли? Вот мысли, что приходят на ум герою- французу Андрею Шенье за минуты до неминуемой казни:
Мне, верному любви, стихам и тишине,На низком поприще с презренными бойцами!Мне ль было управлять строптивыми конямиИ круто направлять бессильные бразды?
Рисунки Пушкина на полях рукописи.
На той же рукописной странице, где явились эти строки, поэт в задумчивости набросал несколько конских голов, и одну из них весьма необычную, – вписав в неё собственный профиль, словно сим оригинальным автопортретом желая «сродниться» с лошадью.
Урок царям
Править мудро царством не сродни ли искусству выездки строптивого жеребца?!
Всегда народ к смятенью тайно склонен:Так борзый конь грызёт свои бразды;На власть отца так отрок негодует;Но что ж? конём спокойно всадник правит,И отроком отец повелевает.Коль не в силах сдержать коня, самодержец ослабит поводья, – жди беды. Это ли не толкование тех кровавых народных смут, что не раз терзали Русь? Вот и Борис Годунов в царских палатах внимает тем увещеваниям боярина Басманова.
Однако государева власть, та самая «железная узда», смертельна порой и для царя-наездника, – не эта ли мысль заключена в рисунке Пушкина: вздыбившийся осёдланный конь на скале, над разверзнувшейся бездной, но уже без августейшего всадника?! А коль упущены из рук бразды правления, то и придавленная было конским копытом змея осторожно поднимает свою ядовитую голову. Набросок петербургского памятника Петру, но без самого императора, затерялся меж черновых строк поэмы «Тазит» как плод раздумий поэта…
Конь, сбросивший своего царственного седока, – сколь многие умы занимал сей странный пушкинский рисунок, и сколь по-разному толковался скрытый в нём тайный смысл! Вздыбившийся над обрывом конь как символ новой России, но России без Петра Великого… Или то было неким грозным посылом будущим Романовым?!
Но сам бронзовый Пётр вот уже четвёртое столетие сдерживает своей мощной дланью бронзового скакуна:
Ужасен он в окрестной мгле!Какая дума на челе!Какая сила в нем сокрыта!А в сём коне какой огонь!
Конь, сбросивший всадника. Рисунок Пушкина на рукописи поэмы «Тазит».
Покрывало с памятника работы парижанина Фальконе, что на Сенатской площади, с великими торжествами, при параде гвардейцев и пальбе из гладкоствольных ружей-«фузей», в присутствии августейшей самодержицы Екатерины II, спало в августе 1782-го. Сам ваятель так мыслил о своём творении: «Монумент мой будет прост… Я ограничусь только статуей этого героя, которого я не трактую ни как великого полководца, ни как победителя, хотя он, конечно, был и тем и другим. Гораздо выше личность созидателя-законодателя…»
Куда ты скачешь, гордый конь,И где опустишь ты копыта?О мощный властелин судьбы!Не так ли ты над самой безднойНа высоте, уздой железнойРоссию поднял на дыбы?Император Пётр, в лавровом венце, в героическом античном одеянии, восседает на горячем жеребце, одной рукой сдерживая коня, а другую простирая вдаль, в будущие века. Но под царём-исполином не изукрашенное богатое седло, а простая медвежья шкура с безжизненно повисшей лапой с когтями, – уж не символ ли то старой поверженной и растерзанной допетровской Руси?! Иль, быть может, французу Фальконе ведомо было, что в славянской культуре медвежья шкура почиталась оберегом от злых духов?
И прямо в темной вышинеНад огражденною скалоюКумир с простертою рукоюСидел на бронзовом коне.Не по-женски смело подхватившая государевы бразды, Екатерина Великая повелела дважды начертать на постаменте, гигантском «Гром-камне», и своё царственное имя: «ПЕТРУ первому ЕКАТЕРИНА вторая лѣта 1782» – с одной стороны камня-пьедестала; и «PETRO primo CATHARINA secunda MDCCLXXXII» – с другой.
Да, она лишь Екатерина Вторая, но идёт следом за Петром Первым, и она – его преемница и она снискала в истории титул Великой. «Медный всадник» – памятник и ей, «августейшей наезднице», и её долгому счастливому царствованию!
Памятник Петру. I на Сенатской площади. Санкт-Петербург. Фото Л. А. Черкашиной. 2011 г.
…В мае 1834-го из Петербурга в калужскую усадьбу Полотняный Завод летит письмо: «Ты спрашиваешь меня о Петре? – вопросом на вопрос Натали отвечает Пушкин, – идёт помаленьку; скопляю матерьялы – привожу в порядок – и вдруг вылью медный памятник, которого нельзя будет перетаскивать с одного конца города на другой, с площади на площадь, из переулка в переулок».
…И вот уже медный Пётр, августейший всадник, оглашая звоном копыт петербургские мостовые, мчится за дерзким безумцем:
И он по площади пустойБежит и слышит за собой —Как будто грома грохотанье —Тяжело-звонкое скаканьеПо потрясенной мостовой.Но откуда у Пушкина явилась мысль написать «Медного всадника», что тому первопричиной? Одна из версий такова. В грозном 1812-м, когда русские полки стремительно отступали под натиском войск Наполеона, встревоженный Александр I повелел вывезти из Петербурга бесценные шедевры живописи и скульптуры. Уж велено было статс-секретарю Молчанову отправить в Вологодскую губернию и памятник Петру I. И, вне сомнений, приказ тот был исполнен, кабы не… сон, что несколько ночей подряд не снился бы майору Батурину, – будто наяву он видит, как бронзовый Пётр съезжает с гигантского камня-постамента и скачет на Каменный остров, ко дворцу, тогдашней резиденции Александра. Государь выходит ему навстречу и слышит грозную речь царственного предка: «Молодой человек, до чего ты довёл мою Россию, – но покуда я на месте, моему городу нечего опасаться!» Сказав то, Пётр Великий поворотил коня в сторону Сенатской площади…
Фронтиспис к поэме «Медный всадник». Художник А. Н. Бенуа. 1905 г.
О том провидческом сне майора доложили государю, и Александр I, устыдившись собственного малодушия, отменил былое решение.
И, озарен луною бледной,Простерши руку в вышине,За ним несется Всадник МедныйНа звонко-скачущем коне…Воистину, «Медный всадник» – самый загадочный памятник в Петербурге. И, быть может, вслед за Пушкиным, кто так остро прочувствовал метафизическую сущность северной столицы, был Фёдор Достоевский: «А что, как разлетится этот туман и уйдёт кверху, не уйдёт ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизкий город, подымется с туманом и исчезнет как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди его, пожалуй для красы, бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне?»
И тяжело Нева дышала,Как с битвы прибежавший конь…Для петербургского бедствия, наводнения двухвековой давности, Пушкиным найден ярчайший образ, – разбушевавшаяся Нева, готовая вот-вот поглотить сей призрачный город на болотах, подобна разгорячённому ратному коню.
Славная Лизетта
Уж не медный «Кумир с простёртою рукою», а живой Пётр занимает воображение поэта, – могучий, полный праведной ярости русский царь врывается со страниц «Полтавы». Разящий врагов Пётр, схожий с Георгием Победоносцем!
Выходит Пётр. Его глазаСияют. Лик его ужасен.Движенья быстры. Он прекрасен,Он весь, как божия гроза.Идёт. Ему коня подводят.Ретив и смирен верный конь.Почуя роковой огонь,Дрожит. Глазами косо водитИ мчится в прахе боевом,Гордясь могущим седоком.«Полтавская битва есть одно из самых важных и самых счастливых происшествий царствования Петра Великого, – заметил Пушкин в предисловии к поэме. – Она избавила его от опаснейшего врага, утвердила русское владычество на юге, обеспечила новые заведения на севере и доказала государству успех и необходимые преобразования, совершаемого царём. <..> Сам Пётр долго колебался, избегая главного сражения, яко зело опасного дела».
Николай I в санях. Художник Н. Сверчков. 1853 г.
В тот достопамятный для России день под седлом у Петра был его любимец-конь, со странным для жеребца прозвищем Лизетта. Кличка, несомненно, годящаяся лишь для кобылы. Но стоит вспомнить, что то – любимое имя Петра Первого: Лизеттой именовал он своего верного терьера, домашнюю собачку; «Лизеттой» назвал военный корабль, шестнадцатипушечную шняву, построенную на Петербургской верфи по его, государя, собственному проекту, и спущенную на воду в июне 1708 году. И, наконец, этим именем царь нарёк свою любимицу-дочь Лизоньку, будущую императрицу Елизавету Петровну.
…Лизетта носила своего венценосного всадника и в Полтавской баталии, и в Прутском походе; Лизетта запечатлена на всех парадных конных портретах царя-победителя; Лизетта послужила «моделью» скульптору Фальконе для императорского скакуна. А значит, именно ей, Лизетте, посвящены гениальные пушкинские строфы, и это её изобразил поэт на своём рисунке – вздыбившимся над бездной конём, но без седока!
До сих пор не прекращается ярый спор: кто же тот славный, вошедший в историю, царский конь, – жеребец или всё-таки, судя по кличке, кобыла?!
Обратимся к редкостной книге «Кабинет Петра Великаго», изданной в Санкт-Петербурге «по высочайшему повелению Императорской Академии наук» в 1800 году. Её автор, унтер-библиотекарь Осип Петрович Беляев, семнадцать лет посвятивший хранению редкостей Кунсткамеры и досконально знавший историю всех её экспонатов, связанных с памятью государя Петра, без тени сомнения уверял: «Лошадь сия есть жеребец персидской породы». Значит, то ещё ранее ведомо было французу Фальконе, не погрешившему против истины, – ведь его Пётр восседает на бронзовом жеребце!
Пётр I в Полтавской битве. Фрагмент картины. Художник Л. Каравак. 1718 г.
Порода «Персидский араб», так ещё именуют этих верховых лошадей, – древнейшая в мире: за два тысячелетия до новой эры воинственные персы красовались на этих гордых скакунах. По масти кони могут различаться – на гнедых, рыжих, вороных, – но все они одинаково резвы, выносливы и смелы. И доныне уцелели две ветви персидско-арабской породы: «джаф» из Курдистана и «дарашури» из региона Фарс.
История сохранила место и день, где и когда Пётр I повстречал будущего своего любимца: на старой дороге, что в окрестностях Риги, когда государь возвращался в Москву из Великого посольства, дипломатической миссии его, правителя Русского царства, в Европу. В тот летний день 1698 года повстречались ему на пути маркитанты, что продавали красавца жеребца, то ли рыжей, то ли бурой масти. Петру так полюбился конь, что, не торгуясь, он выкупил его, дав в придачу маркитантам сто голландских червонцев. А голландский червонец, или нидерландский дукат, являл собой золотую монету русской чеканки, – чистым золотом заплатил царь за коня.
И, верно, никогда о том не жалел, – ведь Лизетте обязан он был своему спасению в Полтавской баталии. В пылу битвы Пётр оказался досягаем для шведских ружей: по венценосному всаднику был открыт прицельный огонь. И коли бы не Лизетта, резко рванувшаяся в сторону, быть бы беде! Шведская пуля, предназначенная русскому государю, засела в деревянном орчаке (или арчаке), остове царского седла.
И точно: конь передо мною,Скребёт копытом, весь огонь,Дугою шея, хвост трубою.Жеребец был и в самом деле ловок, силён, вынослив, – поговаривали, что «без надсады» пробегал в день за сотню вёрст! Конь, поистине, исторический, – выбита Лизетта со своим августейшим наездником на медали в честь победы под Полтавой.
Медаль в память Полтавской баталии.
Привязанность Петра I к Лизетте (или к Лизетту, – есть и такая версия!) была необычайной. Верно, схожей с любовью Вещего Олега к своему коню! Да и Лизетта слушалась лишь хозяина-монарха, не подпуская к себе царских конюхов. Поверим Осипу Беляеву, автору этих поразительных строк: «Когда подводили её к Государю совсем уже оседланную, и Он, раздумав вдруг ехать, отсылал её обратно в конюшню; то она, <..> казалась печальною до такой степени, что слёзы из глаз ея выкатывались».
Лизетта, лошадь Петра I, в полном убранстве. Гравюра из книги О. Беляева «Кабинет Петра Великаго». 1800 г.
А подчас, что случалось во время боевых походов, Лизетта смело отодвигала мордой полы царской палатки, вступая в неё, и если приходило время обеда, то получала угощение из рук самого Петра.
Что ты ржёшь, мой конь ретивый,Что ты шею опустил,Не потряхиваешь гривой,Не грызёшь своих удил?..…После кончины верной Лизетты опечаленный Пётр повелел изготовить из любимицы, вернее – любимца, чучело, поместив его в Кунсткамеру, где долгие годы и хранил сей бесценный экспонат унтер-библиотекарь Осип Петрович Беляев.
На крыльях Пегаса
«С младых ногтей» впитал Пушкин культуру великой Эллады, с её бесценным вкладом в мировую цивилизацию. Вспоминала о том на склоне лет и сестра поэта Ольга Павлищева: «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею” в переводе Битобе».
Уж много позже Пушкин не раз сожалел, что не владеет греческим, заметив как-то Николаю Гнедичу, переводчику «Илиады», эпической поэмы Гомера: «Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору “Илиады” Вашей. Он не нужен для Вашей славы, но был бы нужен для России».
Гнедичу же адресованы и эти образные строки: «Когда Ваш корабль, нагруженный сокровищами Греции, входит в пристань при ожиданье толпы, стыжусь вам говорить о моей мелочной лавке № 1». Правда, похвала искусному переводчику соседствует здесь чуть ли не с самоунижением, – однако история всё расставила по местам, и в «мелочную лавку» Александра Сергеевича и по сей день заглядывают бесчисленные толпы читателей-«покупателей»!
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Мадам Катрин (франц.).