Комсомолец в палеолите

Глава 1. Дикий лес

Дождь обрушивался сверху сплошным океаном, с какой-то звериной яростью вколачиваясь в землю и превращая почву в водянистое месиво. Неба видно не было. Сквозь густые кроны пробивался какой-то тусклый, предсмертный свет. Ветер раскачивал деревья, гудя в ветках, вспышки молний били по глазам, а гром грохотал не раскатисто, а коротко и грубо, словно из гаубицы, и от этого коллапсирующего грохота у Макса заломило виски. Всё вокруг было скрыто в густых сумерках.

Макс зажмурился от режущей боли, пронзившей затылок. Голову разламывало так, будто вчера он выпил пару литров портвейна «три семёрки». Но самым нестерпимым был звук — тонкий, пронзительный, почти ультразвуковой свист, который стоял в ушах, заглушая даже грохот стихии. Макс зажал ладонями виски и застонал. Свист вперемешку со звоном пульсировал в ритме ударов сердца и отдавался в зубах.

Он только что выбрался из какой-то глубокой ямы и теперь полуголым лежал на боку в густой грязи, щекой прижавшись к чему-то мокрому и склизкому. Макс приподнял голову — под щекой оказался мох, бурый, размокший, источающий резкий, землистый запах прелой листвы и сырости. От запаха защекотало в носу, и он чихнул, вздрогнув всем телом и даже приподнявшись над землёй. Холод проник внутрь его тела — под кожу и мускулатуру — прямо в кости и брюшную полость. Каждая клетка тела, казалось, визжала от холода, но ногам почему-то было немного теплее.

Макс опустил глаза вниз, и там, под обнажённым торсом и голым, слегка выдающимся вперёд животом, увидел брюки — это были джинсы, за большие деньги купленные им на толкучке в прошлое воскресенье.

«Ни хрена себе… — подумал он, продираясь сквозь боль, свист и грохот. — Стирать придётся… полиняют же».

Беспокойство на какое-то время вытеснило даже ощущение холода. Так, джинсы… а ещё на толкучке он купил майку — майку «Лакост», вспомнил он. Майку он подарил Катюхе… да-да-да, и Катюха была на седьмом небе, пообещав ему… дрожь прошла по всему телу Макса, и он съёжился. Катюха обрадовалась и сказала, что теперь его мечта точно сбудется, надо только подождать до выходных. И он ждал всю неделю, а в субботу они налили банку пива в кафе, прихватили бутылку «Пшеничной» и рванули за город. С кем? Вдвоём, что ли?

Наверное, вдвоём. Ну и где она, Катюха-то? Привела в лес, опоила чем-нибудь и бросила?

Лежать в грязи становилось всё холоднее. Опираясь ладонями на скользкую грязь, Макс поднялся на колени, которые сантиметров на десять погрузились в чёрную жижу. Джинсы жалко — двести рублей… Тут же волной накатило головокружение — пришлось замереть, закрыть глаза и переждать, пока мир перестанет вращаться. Тошнота медленно отступила, и он так же медленно, с усилием, огляделся.

«Точно ужрался вчера, — подумал он. — Эх…»

Вокруг стеной стоял лес. Но это был не тот ухоженный пригородный лесопарк, куда они с Катюхой собирались. Деревья — высокие, чёрные, покрытые мхом — росли так густо, что между ними почти не было просветов. Старые ели с искривлёнными, сучковатыми стволами тянулись вверх, к низким облакам, переплетаясь ветвями, создавая мрачный, плотный полог, сквозь который едва пробивался пурпурный свет от нависших туч. Там, где не было деревьев или кустарников, из земли торчали гниющие пни и стволы, а вокруг рос папоротник с побуревшими, поникшими листьями и повсюду — везде-везде — лежал бесконечный слой мокрой хвои.

Исключением было место, где он стоял на четвереньках. Здесь, словно бульдозером вздыбило почву, отбросив всю хвою за пределы небольшого пятачка чернозёма, который, под потоками воды с неба превратился в жирную густую грязь, медленно втягивавшую Макса в себя, словно трясина.

Место Макс не узнавал.

— Ельник… — пробормотал он и не услышал себя. — Откуда здесь ельник? У нас же лиственный лес… Эй! — сорвалось с его губ, но голос прозвучал хрипло и слабо и тут же утонул в упавшем с неба грохоте грозы. Он откашлялся, чувствуя, как горло саднит от ледяного влажного воздуха, и закричал громче, изо всех сил, стараясь перекричать бурю: — Есть кто-нибудь?! Ко мне! Денис! Катя!

Голос потонул в белом шуме водяных потоков, разбился о стволы и исчез без следа. Внезапно стих ветер, дождь почти прекратился, и наступила тишина. Только в ушах продолжало свистеть и звенеть.

Макс попытался встать на ноги, но в левой ступне вдруг резко стрельнула боль. Он схватился руками за ближайший ствол, обнял его, обдирая ладони о шершавую кору, и всё-таки сумел подняться, чувствуя, как противно дрожат колени. Казалось, он провёл в этом диком лесу уже минимум сутки. Тело ломило, каждый сустав ныл и жаловался на судьбу, дыхание вырывалось из груди частыми рваными вдохами.

Паника накатила внезапно, заставив его суетиться, озираться и… бояться чего-то неизвестного. Макс судорожно, почти истерично, захлопал ладонями по карманам. Джинсы обвисли от влаги и предательски сползали с бёдер. В карманах пальцы нащупали три предмета. Макс дрожащими пальцами выудил их и уронил. Наклоняться он боялся, чтобы не упасть, поэтому просто стоял над ними и рассматривал.

Первым оказался старый дедовский компас в поцарапанном, потемневшем латунном корпусе. Стекло было покрыто мелкими царапинами, но стрелка, тонкая и бледная, вращалась, как бешеная, реагируя на что-то, Максу неизвестное. Макс свёл брови — вращение стрелок вызвало какое-то воспоминание, которое, едва появившись, сразу исчезло, оставив после себя мучительный след неудовлетворённого любопытства.

Как-то были связаны его нынешнее бедственное положение и этот компас. Но как? Макс не помнил. Вращение стрелок означало магнитную аномалию поблизости и больше ничего. Дотянувшись до компаса и убирая его в карман, Макс заметил, что стрелки, чьё свечение днём обычно незаметно, ярко сияют.

Вторым предметом был спичечный коробок. Капли с кустарников и ветвей капали на картонный коробок. Макс, инстинктивно наклонившись, схватил его и отправил вслед за компасом.

А третьим был бордовый комсомольский билет. Он валялся на земле и его обложка медленно дрожала под действием ветра. Чёрный профиль Ильича смешался с грязью и с трудом угадывался над надписью. Макс поднял билет, смахнул рукой грязь с обложки и, рассмотрев страничку с отметками об уплате взносов, сунул билет в левый карман — отдельно.

Комсомольский билет он, безусловно, взял, чтобы предъявлять дружинникам-бэкэдешникам, которые шерстили окрестные леса и пляжи, куда под видом дежурства заманивали с собой легкомысленных девочек. Угрожая милицией, они выгоняли с живописных полян и из беседок незадачливых туристов, которые по неопытности не носили с собой документы, после чего занимали эти места сами.

Макс знал об этой хамской манере и с некоторых пор, выбираясь в лес, носил с собой паспорт. Гуляя по городу, он его с собой не носил. Значит, точно — они с Катюхой пришли в лес. Но тогда Катюха должна быть где-то недалеко. Макс подумал о боли в голове и ноге. А может, это не Катюха его опоила? Может быть, на них напали хулиганы? Ему дали по башке, а Катюху… он даже зубами заскрипел при этой мысли. Поднял голову и заорал хрипло:

— Кать! Катюха!

Но никто не отозвался.

Почему-то не было ключей от квартиры. Потерял, что ли? Макс обшарил взглядом землю и, увидев в нескольких метрах металлический блеск, пошёл туда. Ковырнув землю, он извлёк ключи с брелком в виде перочинного ножика. Денег нет, сигарет нет, даже проездной куда-то исчез. Спички, компас, паспорт и ключи.

— Нет, — он мотнул головой, пытаясь стряхнуть накатывающую истерику. — Нет, это не по-настоящему. Это сон.

Он изо всех сил, хрустнув суставами пальцев, ущипнул себя за внутреннюю сторону предплечья. Кожа покраснела, вздулась маленьким белым пузырьком, и боль — такая же, как в детстве, когда он разбивал коленки — пронзила нервные окончания. Боль была настоящей. Слишком настоящей, чересчур. Пронизывающий до костей холод — тоже. Запах гнилой листвы, сырости и ещё какой-то, от которого из глубин сознания поднимался безотчётный страх — тоже.

Он точно не спал.

Реальность обрушилась на него всей своей безжалостной тяжестью. Он был один. Один-единственный в этом глухом, диком, враждебном лесу. Без карты, без еды, без друзей. И без Катюхи, которую, наверное, увели с собой хулиганы или бандиты, или… кто-то недавно рассказывал, что на девушек могут нападать какие-то психи.

— Катя! Катя! — заорал он и, оторвавшись от дерева, побежал по шуршащей под ногами хвое, огибая стволы с поднятыми вверх лапами.

Он ничего не помнил. Вчера, позавчера, прошлая неделя, детство, учёба в техникуме, служба в армии, Катюха, «Лакост», джинсы — всё это он помнил хорошо и в подробностях. А вот момент, когда он шагнул в этот лес, будто стёрли ластиком.

«Так, стоп, — он заставил себя остановиться и сделать глубокий вдох. Холодный воздух обжёг гортань, и он скривился. — Дыши, Максим, дыши. Паника — это смерть. Как там в кино? — Пойдём простым логическим путём. Павел может лететь в Ленинград?» — он остановился и пустым взглядом посмотрел перед собой. Какой ещё, к чертям собачьим Павел? Какой Ленинград?

Макс крепко сжал веки и растянул губы, скорчив гримасу.

«Как ты обычно ходишь в лес, Максим? С друзьями. На шашлыки. Куда?»

Память услужливо подкинула картинку: уютная поляна у старой корявой берёзы, километрах в полутора к югу от трассы, ведущей в Тулиновку. Они часто ходили туда с Денисом, с Витей, с девчонками, ставили палатку, жарили мясо. Там был небольшой ручей, ровное место для костра… С Катюхой он собирался поехать именно туда, где никто не побеспокоит, где его ждёт благодарность за «Лакост»… Значит, полянка, палатка. Но здесь не было ничего похожего. Ни той берёзы, ни той ровной поляны, ни палатки… даже колышков не было. Был только мрачный, угрюмый лес, каких просто нет под Тамбовом.

Макс ещё раз огляделся в поисках хоть какого-то ориентира. Никаких следов — ни брошенной бутылки, ни рваного пакета, ни следов шин. Только деревья, мох и камни, покрытые слизью.

— Ну чёрт с ним, — сказал он и, обрадовавшись звуку своего голоса, решил рассуждать вслух. — Если поляна на юге, а трасса — севернее неё, значит, мне нужно идти на север. Компас у меня есть. Если даже я заблудился, то, двигаясь на север, гарантированно выйду к трассе. Там будут машины, люди, дорога. Там будет милиция, и я смогу заявить о нападении. Остальное — потом.

Это было единственное, за что он мог зацепиться. Макс сжал компас в кулаке, чувствуя, как металл, вытащенный из кармана, греет ладонь, и, хотел пойти на север, но стрелка всё ещё вращалась. Тогда он посмотрел на стволы деревьев, нашёл, где растёт больше мха, и пошёл, ориентируясь по приметам.

Ельник вскоре закончился, хвоя под ногами сменилась прелой листвой и продираться сквозь бурелом лиственного леса стало невыносимо. Ноги проваливались в мягкий, размокший после дождя мох, цеплялись за корни, выворачивающиеся наружу, будто пальцы гигантских костлявых рук. Временами Максу казалось, что он идёт по болоту, и трясина вот-вот примет его, засосёт и погубит. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, и Макс стал прикрывать глаза ладонью. Заросли папоротника доходили ему до пояса и отовсюду на него прыгали какие-то насекомые, а воздух наполнился невыносимо раздражающим гулом мошки и мух, которые норовили присесть на его тело, вскоре покрывшееся волдырями от укусов. Каждый шаг давался с трудом, сердце колотилось где-то в горле, а мышцы ног гудели от напряжения. Он отмечал путь, заламывая ветки, и с каждым разом пальцы слушались всё хуже — суставы не гнулись, изодранные ладони болели, а ветки, как назло, попадались сплошь гибкие и живые.

Но самым тяжёлым была даже не физическая усталость.

Страшной была тишина.

Макс вырос в заводском районе. Он привык к гулу — постоянному, вездесущему, фоновому шуму города, который просачивается в квартиру сквозь двойные рамы и не затихает даже ночью. Гул машин на бульваре, отдалённый вой сирен, стук поезда на заводской ветке, крики рабочих, цепляющих стропы подъёмных кранов, шелест шин по асфальту, громкий разговор соседей, работающий телевизор — всё это было естественно, как воздух.

Даже выбираясь за город, он всегда слышал шум проезжавших по шоссе машин.

Здесь же не было ни единого звука, созданного человеком. Только ветер, редкие крики каких-то птиц, доносящийся издали вой и… и больше ничего. Эта пустота давила на психику сильнее сгущавшейся темноты. Казалось, что он идёт по дну глубокого колодца, заполненного только плеском воды и его собственным голосом, отражающимся от стен.

Через бесконечно долгий час блуждания он вышел то ли к широкому ручью, то ли к небольшой речушке. Ручей бурлил, но не весело, а тревожно — мутная вода несла палую листву, мелкие ветки и грязь, крутясь в коричневых водоворотах. Тучи рассеялись, оранжевое солнце отражалось от поверхности воды, и Макс остановился.

— Оранжевое небо, оранжевый верблюд… — пропел он и посмотрел вниз, на босые ноги.

Ступни были содраны в кровь. Тело его била крупная, непрерывная дрожь — не столько от холода, сколько от подступающего озноба, который мог перерасти в серьёзную проблему.

Он взглянул на небо. Заходящее солнце раскрасило его в багряные тона, и сумерки уже готовились опуститься на землю.

— Если я сейчас не согреюсь, мне не дожить до утра, — сказал себе Макс, и услышал, что голос дрожит так же, как и тело. — Просто свалюсь и больше не встану.

Он нащупал в кармане спички. Решение пришло мгновенно. Макс наклонился и принялся собирать ветки. Он сдирал пальцами кору с деревьев. Под огромным старым дубом, где ветви накрывали небольшой кусок земли от капризного неба, он соорудил подобие невысокого шалаша, сложив ветки пирамидкой, и набросал внутрь мелкие щепки и более или менее сухой мох, который соскоблил с коры деревьев.

И достал спички. Пальцы так дрожали, что он снова едва не уронил коробок в грязь. Картонная коробка намокла, и, чиркнув спичкой о шершавый слой, Макс понял, что костёр развести не удастся — головки отсырели и он только испортил несколько спичек. Нужно было ждать, пока просохнут.

Макс сунул коробок в карман и зарылся лицом в ладони. Темнота уже проникала в пространство между деревьев, и с ней приходил ещё больший холод и страх. Лес был диким, здесь наверняка водились такие же дикие звери, от которых ночью не будет спаса. Он напрягся и прислушался — шорохи, казалось, говорили о подкрадывающихся хищниках.

Он вспомнил про Робинзона Крузо и огляделся вокруг, в поисках крепкого сука, на который можно было залезть и пересидеть ночь.

Тьма опустилась внезапно. Только что он различал очертания деревьев, и вдруг вокруг сомкнулась непроглядная, густая чернота. Идти дальше в этой мгле было безумием. А оставаться на мокрой земле, под холодным ветром — верной смертью.

И наступила полная, пронзительная тишина.

— Да пошло оно всё! — заорал он вдруг в темноту, не столько для того, чтобы напугать кого-то, сколько чтобы взбодриться.

Он заставил себя подняться. Ноги почти не слушались, ступать приходилось на ощупь, вытянув руки перед собой. Макс шарил в темноте, надеясь наткнуться на укрытие. Ручей журчал справа, и это давало его сознанию хоть какую-то опору. Ноги цепляли выступавшие из земли корни, камни заставляли спотыкаться о них. Рука упёрлась во что-то твёрдое и шершавое. Ствол. Огромный ствол, толщиной в пару обхватов, а то и больше. Макс провёл ладонью по поверхности дерева. Оно было старое, умершее, лишённое даже коры. Но могучее и ещё крепкое. А на уровне груди в стволе зияла чёрная, глубокая полость.

Дупло. Большое, огромное — почти как пещера.

Макс сунул внутрь руку — сухо. Пахло гнилью и плесенью, но воды в дупле не было. Он забрался внутрь и уселся прямо на прелую листву. Места было ровно столько, чтобы сидеть, подтянув колени к подбородку. Спина упёрлась в шершавую стену дерева, ноги утонули в листве и трухе. И вдруг стало тепло.

Макс выдохнул с облегчением. Ветра здесь не было. Даже если ночью пойдёт дождь, он не зальёт дупло. Снаружи доносилось успокаивающее журчание ручья. Волки сюда не допрыгнут. Медведь… ну может быть не придёт медведь.

Макс как можно глубже зарылся в тёплую труху и, наконец, расслабился. Веки его отяжелели, разум затуманился, и забытье накрыло его так же внезапно, как прежде опустилась тьма.

Он уснул, сжимая в кулаке компас — единственную надежду выбраться из этой передряги. Прежде чем провалиться в глубокий, тревожный сон, Макс успел подумать: «Господи, лишь бы рассвет наступил, я проснулся и оказался дома».

— Какой ещё «господи»? — ответил ему кто-то внутри него. — Ведь ты же комсомолец, Ерохин!

Глава 2. Первая кровь

Ночь в дупле выдалась беспокойной: Макс то проваливался в тяжёлое забытье, то просыпался от озноба, трясясь всем телом. Он вспомнил, как когда-то в детстве его, простуженного, била лихорадка. Мама накрыла его тремя одеялами, и он, наконец, согрелся и уснул. Но в дупле одеял не было, и Макс полночи дрожал, затем, уже когда снаружи появились контуры деревьев, вырубился и снова проснулся только на рассвете. В дупло проникал серый свет снаружи. Он почувствовал пронизывающий холод, тяжесть в голове и требовательное урчание в желудке. Выбираться из дупла было трудно — ноги затекли, спину заклинило в неудобном положении и, когда Макс, наконец, выкатился из дупла, он даже не почувствовал боли от удара о корень засохшего ствола, в котором провёл ночь. Охая и хватаясь за спину, он кое-как встал на ноги, хрустнул суставами, распрямился и посмотрел на дупло.

Мама родная! Он никогда не полез бы в него, если бы сначала увидел. Ствол был высохшим и голым как голова товарища Котовского. Он был весь изгрызен, покрыт дырками, и из каждой-каждой дырки торчали усы насекомого, а то и наглые фасеточные глазки. Твари были разных размеров — от спичечной головки до сигареты. У основания ствола кучкой сидели то ли мокрицы, то ли какие-то диковинные тараканы. Во рту тут же появился вкус трухи и плесени. Макса передёрнуло, и он почувствовал желудочный спазм. Но поскольку желудок был пуст, то дальше рвотного позыва дело не пошло. Он торопливо отвернулся и поспешил покинуть место своей ночёвки.

Ступни жгло от прикосновения к земле. Он сел и начал их рассматривать — лесные дорожки покрыли их глубокими ранами и свежими мозолями. Макс дополз до ручья, сделал несколько глотков, горло и губы обожгло холодом, даже зубы заныли, но жажда была сильнее, и он пил и пил, пока не напился. Затем он опустил в прохладную воду ноги и боль стала уходить.

Со всех сторон его обступили деревья-великаны. Они наглухо закрывали обзор, будто стены каменного колодца. О таких лесах он читал когда-то в сказках — дремучие, куда даже луч света не попадает. В них водились бабки-ёжки, Кащеи и серые волки. Особено Макса волновали последние.

— Да-а, — протянул Макс. — Ну свет-то, допустим, попадает… а так — только избушки на курьих ножках не хватает и сундука в ветвях. Ну волков пока нет, и хорошо.

Необходимо было найти какой-то ориентир, к которому двигаться. Макс огляделся, выбрал самое высокое дерево — похоже, это был дуб — старый, матёрый, с мощными нижними ветвями, за которые можно было зацепиться, и полез вверх.

Ветви дуба находились друг от друга на приличном расстоянии и периодически Максу приходилось карабкаться по почти гладкому стволу. Так, цепляясь замёрзшими пальцами за шершавую кору и сучки, он взбирался всё выше, пока не достиг почти самой макушки. Глянув вниз, он замер от ужаса. Он сидел на крыше девятиэтажки, не ниже. Здесь, в кронах деревьев, гулял ветер, и деревья угрожающе раскачивались. Дуб, на который забрался Макс, раскачивался с амплитудой метра в два. Дерево скрипело и стонало — казалось, макушка вот-вот отломится и полетит вниз, увлекая с собой перепуганного Макса.

Его прошиб холодный пот, рот свело от ужаса, он зажмурился и мёртвой хваткой вцепился в ствол, обхватив его ногами, и судорожно схватившись за ветви руками. Сердце колотилось так, что он слышал его гул в ушах.

— Ё-моё… — хрипло вытолкнул из себя Макс, и собственный голос напугал его. Он был хриплым с сипотцой, а кашлять Макс боялся.

Но осмотреться всё же было необходимо.

— Ты же комсомолец, Ерохин, — сказал он как можно громче, и теперь голос его сорвался на визг. — Открой глаза и посмотри по сторонам. Может хоть телевышку увидишь.

Он усилием воли заставил себя разомкнуть веки и пришёл в ещё больший ужас от увиденного. Во все стороны до самого горизонта колыхалось бескрайнее зелёное море. Лес. Всюду лес, только лес, и ничего, кроме леса. Ни одной трубы, ни единого просвета, где могло бы прятаться шоссе, ни дымка, ни антенны, ни блеска металла. Ничего, что могло бы сказать ему: здесь есть человек. Только справа и слева, километрах в десяти, поднимались довольно высокие, поросшие лесом холмы — возможно, это были невысокие горы, метров триста-четыреста высотой. И даже они выглядели пугающе — как тёмные, горбатые спины древних чудовищ.

— Мама… — прошептал Макс. — Господи, куда я попал?!

Он явно находился бесконечно далеко от привычной ему лесостепной зоны. Далеко от Тамбова, от Тулиновки, от всей обжитой, знакомой, цивилизованной земли. Это был не просто «ещё один лес» — это была непроходимая глушь, в которой могла затеряться целая армия.

— Как же я сюда угодил? — то ли подумал, то ли сказал вслух Макс. — Как я сюда угоди-и-ил?! — заорал он, чтобы услышать себя и чуть не свалился с дерева, на мгновение отпустив ветку, за которую до того цеплялся как приговорённый.

Его мгновенно накрыло какое-то беспросветное, всё заглушающее отчаяние. Горло перехватило, и он закашлялся, затем сплюнул, и тягучая слюна, вырвавшись изо рта, зацепилась за ветку чуть ниже.

Одновременно, отразившись от чего-то, — возможно, от дальних холмов — пришло эхо:

— И-и-ил, и-ил, и-ил… — и Макс вздрогнул, словно кто-то ударил его по голове.

— И-ил! — крикнул он и прислушался.

Ответа не было, и Макса это почему-то ещё больше шокировало.

В голове закрутились вопросы. Зачем спускаться? Зачем бороться, если он один в этой бескрайней чащобе и обречён на медленную смерть от холода и голода… а то ещё хуже — какой-нибудь волк повстречается на узкой дорожке и всё — хана? Из оружия-то только перочинный ножик. В голову закралась жуткая, обманчиво-сладкая мысль: разожми пальцы, комсомолец Ерохин. Разожми пальцы, и всё закончится. Никакой борьбы, никакого страха, никакого холода…

Макс зажмурился. Ствол угрожающе скрипнул, и он сильнее сжал ноги.

— Нет, — оборвал он сам себя, перебивая стук зубов. — Уймись. Ты же не какая-то тряпка.

Он заставил себя успокоиться и, аккуратно переставляя дрожащие от нервного возбуждения руки и ноги, начал спуск. Это было нелегко — пальцы отказывались цепляться, ноги соскальзывали с влажного после вчерашнего дождя ствола. Но он спустился. И едва подошвы коснулись мха, силы оставили его, будто из тела ушло что-то, что давало ему волю к жизни.

Он рухнул на спину, раскинув руки в стороны, и уставился в нависшие высоко зелёные ветви. Тяжёлая, вязкая апатия накрыла его с головой. Стало абсолютно безразлично, что будет дальше — съедят ли его хищные звери, умрёт ли он от воспаления лёгких или просто перестанет дышать. Ему было просто всё равно. Он повернулся набок, прижал колени к груди, закрыл руками голову и… как будто бы задремал.

Прошёл, наверное, час, а может быть, и больше. Где-то вдалеке кричали птицы, ветер шелестел листьями деревьев, но звуки доходили до него словно сквозь вату. Потом в районе лица возникло какое-то движение. Он отодвинулся, чтобы рассмотреть и увидел довольно крупного муравья, который тащил травинку раз в десять длиннее его самого. Макс прижал травинку пальцем, но муравей продолжал тянуть её, а затем быстро пробежал по ней к пальцу Макса, и он почувствовал резкую боль — смелое насекомое прокусило кожу и вбрызнуло в ранку кислоту. Макс отдёрнул палец и… тут он услышал песню.

— Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной…

В сознании Макса что-то щёлкнуло — словно реле сработало. И тут же внутри него кто-то старый и упрямый, поднялся на ноги и рявкнул:

— Рядовой Ерохин! Па-адъё-о-ом! Форма одежды номер один! Строиться на взлётке!

— Ого, — тихо сказал он. — Давненько мне армия не снилась.

А ещё он вспомнил отца. Сухой, жилистый мужчина с натруженными руками, который во второй половине семидесятых уехал на БАМ и пропадал в тайге по полгода. Отец никогда не ныл. Возвращаясь домой с обмороженными пальцами, он лишь усмехался и говорил Максу: «Салабон, что ты киснешь? Знаешь, как в тайге твои… почти ровесники живут? В палатках при минус сорока спят, пока ты тут у батареи центрального отопления греешься». Он показал ему бинты на пальцах: «Видишь? Нужно было вбить гвоздь на морозе, а перчаток не было… а ты тут из-за трояка по алгебре куксишься». От отца пахло крепким табаком, от него исходили сила и уверенность. И ещё он никогда не сомневался. Он всегда знал, как правильно, как справедливо.