Командующие белых армий

К началу апреля 1917 года вооруженные силы России были «оккупированы» комитетами, советами, всякого рода солдатскими организациями. Они лезли во все зазоры армейской жизни, сея вражду между офицерами и солдатами. Дошло до того, что комитетчики получили право смещать неугодных им офицеров и ставить «подходящих». Деникин позже так описывал это время:

«В русской армии вместо одной появилось три разнородные, взаимно исключающие друг друга власти: командир, комитет, комиссар. Три власти призрачные. А над ними тяготела, над ними духовно давила своей безумной, мрачной тяжестью – власть толпы».

В апреле в Петрограде из эмиграции вернулся в немецком запломбированном вагоне Ленин, который призвал к переходу от «буржуазно-демократической революции к революции социалистической», и деятельность Совета подошла к высшей точке кипения. В начале мая вышел приказ по армии и флоту – «Декларация прав солдата». Его начинка настолько превращала армию в толпу, что даже Гучков, как-то переживший начально-антиармейский Приказ № 1, тут не выдержал. Он вышел из Временного правительства вместе с П. Н. Милюковым – министром иностранных дел, лидером кадетов, – и на гучковское место встал военным министром 35-летний А. Ф. Керенский. С ним во «временных» оказалось 6 министров-социалистов.

Сами же «ревгенералы», очутившись на российском Олимпе, друг друга разлюбили. Алексеев, став Верховным, сразу же убрал с поста главкома Северного фронта своего ближайшего напарника по устранению императора – генерала Рузского. 22 мая 1917 года Алексеева сместили с поста Верховного главнокомандующего после его антиправительственной речи на первом офицерском съезде в Ставке. На это место назначили генерала Брусилова, а Михаил Васильевич удалился в Смоленск, где жила его семья.

Там с Алексеевым происходит переоценка ценностей. В свете новых исторических реалий генерал уже по-другому, нежели прежде, революционным февралем, видит подоплеку, глубинные течения событий. У него закладывался идейный пролог для создания новой русской армии, готовой до конца служить Родине и России.

В конце августа 1917 года Верховный главком Корнилов начал свой путч, двинув на Петроград 3-й конный корпус генерала Крымова. Корниловское безуспешное выступление показало, что прошлые методы с опорой на прежние боевые силы не годятся. 30 августа Керенский предложил Алексееву снова занять пост Верховного главнокомандующего, но тот согласился лишь на должность начальника штаба Ставки, чтобы обеспечить ее «преемственный и безболезненный переход» в новые руки. Михаил Васильевич сделал это для того, чтобы спасти от расправы Корнилова, смещенного с поста Верховного главкома, и его сторонников.

Прибыв в Могилев, генерал Алексеев арестовал Корнилова и отправил его вместе с другими путчистами в тюрьму города Быхова под охрану надежных частей. 11 сентября Михаил Васильевич подал рапорт об отставке Керенскому – новому Верховному главнокомандующему. Там значилось: «Страдая душой, вследствие отсутствия власти сильной и деятельной, вследствие происходящих отсюда несчастий России, я сочувствую идее генерала Корнилова и не могу пока отдать свои силы на выполнение должности начальника штаба».

Алексеев сдал свою должность генералу Н. Н. Духонину – новому начштаба Верховного главнокомандующего – и снова уехал в Смоленск.

Оттуда в начале октября Алексеева пригласили в Петроград для участия в работе Предпарламента – Совета Российской республики. На петроградских заседаниях Михаил Васильевич окончательно убедился, что эта власть в своей политике не способна провести коренные перемены, необходимые для оздоровления армии.

16 октября 1917 года генерал Алексеев начал в Петрограде создавать подпольную военную организацию, которую позднее назовут в его честь – Алексеевской.

Крупнейший военный теоретик воодушевленно вложил в свое детище опыт и оставшийся пыл. У Михаила Васильевича все ответы на вечный российский вопрос «что делать?» были готовы. Впрочем, как и у его соратников во главе с Корниловым, с которыми, несмотря на то что они находились за решеткой, у Алексеева наладилась постоянная связь.

Алексеев создавал офицерские «пятерки», во главе которых, как он писал в записной книжке, становились «наиболее твердые, прочные, надежные и дельные руководители». В них он видел базу будущей новой армии, которую назовут Добровольческой. Генерал рассчитывал на осознающих свой долг офицеров, чтобы перебросить их на Дон и начать битву после неминуемого разгрома керенщины.

После Октябрьского переворота Алексеев перебрался на квартиру члена его организации инженера С. С. Щетинина. Отсюда уже в красном Петрограде Алексеев продолжил сколачивать ядро белых офицеров. Бывший Верховный, старый штабист, привыкший опираться на мощнейшие аппараты армии, отлично проявил себя в совершенно новых для него условиях конспирации.

30 октября Алексеев убыл из Петрограда по подложному паспорту на имя отца жены Щетинина – сестры милосердия Кауфманской общины Красного Креста. Путь генерала пролег через воспламененную Россию на Дон, в Новочеркасск, казавшийся издали столь благодатным.

В начале ноября 1917 года в столице донского казачества многие видели скромно одетого в штатское пожилого «очкаря», напоминающего профессора, который находился в постоянных хлопотах, особенно часто бывал в атаманском дворце у Донского атамана генерала А. М. Каледина. Незнакомцем оказался Алексеев, получивший в свое распоряжение от атамана бывший госпиталь на Барочной улице, также собирал у себя военную молодежь и беседовал с офицерами.

После большевистского переворота в Петрограде атаман Каледин вводил на территории Области войска Донского военное положение. 26 октября донские большевики, захватив власть в Ростове-на-Дону, предъявили атаману ультиматум сдать его пост. После этого Каледин со своими казаками начал готовиться выбить красных из Ростова, а с появлением Алексеева и при помощи его первого добровольческого отряда – погнать местных большевиков из Донбасса.

2 декабря калединские казаки вместе с алексеевцами заняли Ростов и двинулись на Донбасс, но там наткнулись на ожесточенное сопротивление и временно остановили наступление.

6 декабря в Новочеркасске появился сбежавший из быховской тюрьмы Корнилов, и агенты Алексеевской организации созвали сюда генералов, прибывших из центра, пока скрывавшихся на Кубани и Кавказе.

Дон бурлил. Казаки, испытавшие на себе горячность красных в Донбассе, заговорили о сепаратизме своих земель. Казакам-фронтовикам, уставшим на войне, воевать с Москвой за идеи бывших царских генералов не хотелось. Они косо поглядывали на формирующихся добровольцев. А в бывшем госпитале на Барочной под командой Алексеева уже находилось три сотни офицеров и юнкеров.

Затем в Новочеркасске алексеевцы были переформированы в первую в России белую армию, названную Добровольческой. Ее Верховным руководителем выбрали генерала Алексеева, командующим – генерала Корнилова, его заместителем – генерала Деникина.

22 февраля[1] 1918 года добровольцы отправились в свой 1-й кубанский «Ледяной» поход. 13 марта 1918 года при штурме Екатеринодара погиб Л. Г. Корнилов.

В мае 1918 года Добровольческая армия, под командованием генерала Деникина отступившая от Екатеринодара, остановилась на отдых в станице Егорлыкской. К этому времени ВЦИК и СНК РСФСР подписали Брестский мир с германским правительством. Спасая свою власть от немецкой военной угрозы, большевики отдали из России всю Прибалтику, значительные части Украины и Белоруссии. Эта их акция окончательно ввергла страну в Гражданскую войну: масса людей возмутилась произволом красных властей. В свете всех этих новостей добровольцы подводили текущие итоги.

Лозунг «Великой, Единой, Неделимой России», на который особенно упирали добровольческие вожди, и непредрешенчество начали раздражать как казаков, так и некоторые офицерские круги. «Неделимая» же Россия не устраивала донцов, кубанцев, которые никогда не уставали грезить о восстановлении Вольного Дона и Запорожской Сечи. Непредрешенчество волновало сильно поправевшую часть добровольцев. Многие либерально настроенные, теперь столкнувшись в боях с фанатичными исповедниками большевизма, решили, что единство и величие России способна возродить лишь такая же крепкая идея монархизма, хотя, по своим старым симпатиям, указывали на монархию конституционную.

Не было общей идеологической точки зрения и у командования. Алексеев говорил:

– Нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица.

В то же время Михаил Васильевич считал, что монархические лозунги принять для армии нельзя:

– Вопрос этот недостаточно еще назрел в умах всего русского народа, и предварительное объявление лозунга может лишь затруднить выполнение широких государственных задач.

Алексеевскую точку зрения антицаристски поддерживали генералы Романовский, Марков. Их единомышленником был и Деникин. Он собрал в станичном правлении Егорлыкской начальников вплоть до взводных и заявил в своей речи:

– Армия не должна вмешиваться в политику. Единственный выход – вера в своих руководителей. Кто верит нам – пойдет с нами, кто не верит – оставит армию. Что касается лично меня, я веду борьбу только за Россию. И будьте покойны: в тот день, когда я почувствую ясно, что биение пульса армии расходится с моим, я немедля оставлю свой пост.

Таким образом, командующий не дал права выбора: кто не верит руководителям – оставит армию. Деникин в русле соображений Алексеева навязал такую точку зрения.

Похоже, в ту весну 1918 года в России был едва ли не единственный человек, способный нацелить добровольцев «За Веру, Царя и Отечество», – генерал граф Ф. А. Келлер, единственный из высоких командиров, попытавшийся воспрепятствовать отречению императора. За это он лишился своего 3-го конного корпуса, который погубил в корниловском путче его новый командир генерал Крымов.

В июне 1918 года Келлер откажется от «чести» служить в подозрительной своим непредрешенчеством Добровольческой армии и напишет об этом Алексееву:

«Объединение России – великое дело, но такой лозунг слишком неопределенный, и каждый даже Ваш доброволец чувствует в нем что-то недосказанное, так как каждый человек понимает, что собрать и объединить рассыпавшихся можно только к одному определенному месту или лицу. Вы же об этом лице, которым может быть только прирожденный, законный Государь, умалчиваете».

Свое непредрешенчество Алексеев с Деникиным перед добровольцами отстояли, но проблема «Единой, Неделимой России» была посложнее. 11 мая 1918 года в Новочеркасске открылся «Круг спасения Дона», а 16 мая он избрал генерала П. Н. Краснова Донским атаманом. Краснов взял курс на полную автономию Дона от России и сотрудничал с немцами, считая, что они победят Антанту, которой оставались верны добровольческие вожди.

В конце мая в станице Манычской Алексеев и Деникин встретились с Красновым. Атаман настаивал, чтобы добровольцы двигались на северо-восток к Царицыну, где имеются пушечный и снарядный заводы, громадные запасы военного снаряжения, что позволит им обрести «русскую» базу и не зависеть от казаков. Добровольческие вожди продолжили настаивать по наступлению на юг, на освобождении Задонья и Кубани. Они опирались на то, что за Волгой на большой приток офицерства нельзя рассчитывать, а кубанцы, как и донцы, уже бросали свой «нейтралитет», желая «скинуть совдепию».

Стали разбираться с денежными делами. Чемоданчик, рядом с которым трясся на повозке в Ледяном походе Алексеев, хранил 6 миллионов рублей, что дал еще донской атаман А. М. Каледин, разделив пополам свою кассу. Те деньги давно были на исходе.

Краснов на этот счет сказал:

– Дон даст средства, но тогда Добровольческая армия должна подчиниться мне.

Деникин вспылил:

– Добровольческая армия не нанимается на службу! Она выполняет общегосударственную задачу и не может подчиняться местной власти, над которой довлеют областные интересы!

Все-таки договорились, что донцы будут переправлять добровольцам часть боеприпасов и снаряжения, получаемых через немцев с украинских складов из имущества бывшего русского Юго-Западного фронта.

22 июня 1918 года 9000 добровольцев с 21 орудием, двумя броневиками выступили против почти 100 тысяч северо-кавказских красных войск, имевших более 120 пушек.

Добровольческая армия, куда влился отряд полковника Дроздовского, прорвавшийся на Дон с боями из Румынии, разделилась на три пехотные, одну конную дивизии и одну конную кубанскую бригаду. В своей еще не истрепанной форме уходили в эти бои пехотинцы Партизанского полка. Ее сшили им в середине апреля женщины села Гуляй-Борисовка, и на Пасху молодые донские «партизаны» впервые надели обнову. Синий и белый цвета, традиционно молодежные, – отличали их погоны и фуражки. Корниловские ударники после гибели шефа полка Корнилова добавили на черные погоны белую выпушку и серебряную букву К.

В этом новом добровольческом походе на Екатеринодар яро столкнулось ожесточение красных и белых. Бывшие офицеры, перешедшие к красным, знали, что пощады от однополчан по императорской армии не будет. На станции Тихорецкой, когда белые захватили штабной поезд, красный начштаба, бывший полковник, сначала застрелил свою жену, потом себя… А захваченным раненными добровольцам красные отрубали руки, ноги, вспарывали животы, резали языки, уши, выкалывали глаза; иногда обливали керосином и сжигали живьем.

В бою под Белой Глиной дроздовцы наткнулись на эти жертвы. Вывели всех пленных красноармейцев и расстреляли. Деникин вызвал к себе Дроздовского и стро- го указал на недопустимость массовых расправ. В своих мемуарах Деникин отмечал:

«Нужно было время, нужна была большая внутренняя работа и психологический сдвиг, чтобы побороть звериное начало, овладевшее всеми – и красными, и белыми, и мирными русскими людьми. В Первом походе мы не брали пленных. Во Втором – брали тысячами. Позднее мы станем брать их десятками тысяч. Это явление будет результатом не только изменения масштаба борьбы, но и эволюции духа».

В сражениях Второго кубанского похода добровольцы прославились своими лобовыми атаками в полный рост, без выстрелов, но наступать так приходилось больше из-за недостатка патронов. 15 августа 1918 года Добровольческая армия взяла Екатеринодар.

До обретения своей белогвардейской столицы в Екатеринодаре Добровольческая армия действительно была вроде «странствующих музыкантов», как ехидно обзывали ее на Дону приближенные атамана Краснова. После гибели в предыдущем неудачном екатеринодарском штурме Корнилова генерал Деникин занял его место в руководстве армии по не писанной тогда ее «конституции». Она разграничивала круг обязанностей и полномочий двух руководителей, и так появился новый тандем: Алексеев сохранил за собой общее политическое руководство, внешние отношения и финансы, а Деникин стал управлять и командовать непосредственно армией.

Такой порядок между этими двумя заслуженными генералами никогда не нарушался, и, как отмечал в своих «Очерках Русской Смуты» Деникин, «не было ни разу разговора о пределах нашей власти». Характер таких взаимоотношений и взаимное доверие во многом, конечно, определялись тем, что более молодой Антон Иванович никогда не забывал Михаила Васильевича в роли профессора Академии Генштаба, лекции по истории русского военного искусства которого он с упоением слушал. Их тандем, в сравнении с предыдущим: Алексеев – Корнилов, выигрывал и в обоюдном умении быть терпимыми в отличие от напористости покойного Корнилова. Деникин писал:

«Щепетильность в этом отношении генерала Алексеева была удивительна – даже во внешних проявлениях. Помню, в мае в Егорлыкской, куда мы приехали оба беседовать с войсками, состоялся смотр гарнизону. Несмотря на все мои просьбы, он не согласился принять парад, предоставив это мне и утверждая, что «власть и авторитет командующего не должны ничем умаляться». Я чувствовал себя не раз очень смущенным перед строем войск, когда старый и всеми уважаемый вождь ехал за мной. Кажется, только один раз, после взятия Екатеринодара, я убедил его принять парад дивизии Покровского, сказав, что я уже смотрел ее.

В то же время на всех заседаниях, конференциях, совещаниях по вопросам государственным, на всех общественных торжествах первое место бесспорно и неотъемлемо принадлежало Михаилу Васильевичу. В начале июня, перед выступлением моим в поход (Второй Кубанский. – В. Ч.-Г.) генерал Алексеев переехал из Мечетинской в Новочеркасск и попал сразу в водоворот политической жизни Юга. Его присутствие там требовалось в интересах армии. Работая с утра до вечера, он вел сношения с союзниками, с политическими партиями и финансовыми кругами, налаживал, насколько мог, отношения с Доном и своим авторитетом и влиянием стремился привлечь отовсюду внимание и помощь к горячо любимой им маленькой армии».

Алексеевская деятельность в Новочеркасске без Деникина, идущего в боях Второго Кубанского похода, привела, правда, и к определенному возвышению роли Михаила Васильевича. Там при Алексееве образовался военно-политический отдел, который возглавил полковник Генштаба Лисовой. Это подразделение стало конкурировать со штабом Деникина, что видно из их несколько раздраженной переписки по незначительным вопросам. Дошло до того, что новочеркасский отдел Алексеева уведомил на страницах местной газеты «Вечернее время»: уполномоченными представителями Добровольческой армии по формированию пополнений (начальники центров) являются только лица, снабженные собственноручными письменными полномочиями генерала Алексеева.

По этой публикации стали выглядеть самозванцами назначенные и руководимые Деникиным и его штабом начальники разбросанных по Украине и Дону центров и вербовочных бюро. Алексеевский отдел по инициативе честолюбивого полковника Лисового пошел дальше и газетно, «ввиду неправильного осведомления общества», разъяснил сущность добровольческой иерархии, впервые публично назвав генерала Алексеева Верховным руководителем Добровольческой армии. Деникин это в своих «Очерках» прокомментировал:

«Так как в моих глазах моральное главенство генерала Алексеева было и без того неоспоримым, то официальное сообщение не могло внести в жизнь армии каких-либо перемен, тем более, что практика «дуализма» осталась без ущерба. Мне казалось лишь несколько странным, что узнал я о новом положении из газет, а не непосредственно. Об этих эпизодах я никогда не поднимал разговора с генералом Алексеевым.

Все политические сношения, внутренние и внешние, вел генерал Алексеев, пересылая мне из Новочеркасска исчерпывающие сводки личных переговоров и подлинные доклады с мест. С большинством исходящих от него лично письменных сношений я ознакомился только впоследствии. Но то взаимное доверие, которое существовало между нами, вполне гарантировало, что ни одного важного шага, изменяющего позицию Добровольческой армии, не переговорив со мною, генерал Алексеев не предпримет. И я со спокойным сердцем мог вести армию в бой. С половины июля М. В. был опять при штабе армии – сначала в Тихорецкой, потом в Екатеринодаре, и личное общение наше устраняло возможность каких-либо трений, создаваемых извне.

Между прочим, и на Дону были попытки организации государственной власти и возглавления добровольческого движения, встретившие отпор со стороны генерала Алексеева: Родзянко совместно с проживавшими в Ростове и Новочеркасске общественными деятелями усиленно проводил идею созыва Верховного совета из членов всех четырех дум. Присылал гонцов и в мою ставку. Писал мне о необходимости «во что бы то ни стало осуществить (эту) идею», так как «в этом одном спасение России». Но при этом, к моему удивлению, ставил «непременным условием, чтобы М. В. Алексеев был абсолютно устранен из игры». Я отметил, что общее политическое руководство армией находится в руках М. В., к которому и следует обратиться по этому вопросу непосредственно… Алексеева я не посвятил в нашу переписку – и без того между ним и Родзянко существовали враждебные отношения».

Досаждала фигура Алексеева правым армейским силам, он был их мишенью как глава изменников государю в «революции генерал-адъютантов». Ему «самый благородный из крайне правых граф Келлер, рыцарь монархии и династии, человек прямой и чуждый интриги», как оценивал Келлера Деникин, писал:

«Верю, что Вам, Михаил Васильевич, тяжело признаться в своем заблуждении; но для пользы и спасения родины и для того, чтобы не дать немцам разрознить последнее, что у нас еще осталось, Вы обязаны на это пойти, покаяться откровенно и открыто в своей ошибке (которую я лично все же приписываю любви Вашей к России и отчаянию в возможности победоносно окончить войну) и объявить всенародно, что Вы идете за законного царя».

Более категоричен был Монархический союз «Наша Родина», действовавший в Киеве летом 1918 года во главе с боевым флотским капитаном, прославившимся в 1916 году при Трапезунде, герцогом Лейхтенбергским (в пересказе В. В. Шульгина):

«Самой армии не трогать, а при случае подхваливать, но зато всемерно, всеми способами травить и дискредитировать руководителей армии. Для России и дела ее спасения опасны не большевики, а Добровольческая армия, пока во главе ее стоит Алексеев».

Монархисты герцога Лейхтенбергского, в противовес «антицаристскому» командованию добровольцев, верному Антанте, были германской ориентации и открыли в Киеве вербовочные пункты для формирования своей Южной армии, сходной по идеям «Псковской армии», какую пытался создать граф Келлер, погибший в декабре 1918 года в Киеве от руки петлюровца.

27 ноября 1918 года монархическая Особая Южная армия (Южная Российская, «Астраханская») в 20 тысяч бойцов будет сформирована по приказу атамана Краснова и встанет под команду бывшего главкома Юго-Западного фронта генерала Н. И. Иванова. Она будет драться на воронежском и царицынском направлениях, понесет большие потери, весной 1919 года ее остатки вольются в деникинские войска. В отличие от добровольческого бело-сине-красного угла «южане» носили на рукавах императорские бело-черно-желтые шевроны. Будущие руководители Южной армии заявляли:

– В Добровольческой армии должна быть произведена чистка. В составе командования имеются лица, противостоящие по существу провозглашению монархического принципа, например, генерал Романовский.

Им вторил атаман Краснов:

– В армии существует раскол: с одной стороны дроздовцы (ярые монархисты. – В. Ч.-Г.), с другой – алексеевцы и деникинцы.

Это так комментировал Деникину Алексеев:

– В той группе, которую Краснов называет общим термином «алексеевцы и деникинцы», тоже, по его мнению, идет раскол. Я числюсь монархистом, это заставляет будто бы некоторую часть офицерства тяготеть ко мне; вы же, а в особенности Иван Павлович (начальник штаба генерал Романовский. – В. Ч.-Г.), считаетесь определенными республиканцами и чуть ли не социалистами. Несомненно, это отголоски наших разговоров об Учредительном собрании.

Добровольческие информаторы доносили из Киева, который, как отмечал Деникин, «впитал всю соль российской буржуазии и интеллигенции»:

«В киевских группах создалось неблагоприятное мнение о Добровольческой армии. Более всего подчеркивают социалистичность армии. Говорят, что “идеалами армии является Учредительное собрание, притом прежних выборов”, что “Авксентьев, Чернов, пожалуй, Керенский и прочие господа – вот герои Добровольческой армии”».

Деникину доставалось за его начштаба Романовского, которого многие монархически настроенные добровольцы считали социалистом, «злым гением Добровольческой армии, ненавистником гвардии». Что ж, скажи мне, кто твой друг… А генерал Романовский у Деникина был почти один к одному, как помощник со стилем поведения антицариста-«социалиста» генерал Борисов когда-то при генерале Алексееве! Разница между двумя этими двойниками командующих, пожалуй, лишь в том, что Борисов был «немыт», вызывающе-небрежен в одежде, как описывали современники, а Романовский – лощен в лучших офицерских традициях.

Концовка Романовского, «злого гения», этого «Барклая де Толли добровольческого эпоса», как его называл сам Антон Иванович, оказалась фарсово трагичной: Романовского застрелил белый офицер-монархист.

В общем-то Добровольческая армия до ее перехода под командование неподдельного монархиста генерала барона Врангеля, безусловно, больше выглядела лихой «республиканкой». Ведь, например, корниловцы, эта подлинная ее белая соль, имели свою песню «Царь нам не кумир». Они распевали ее и тогда, когда последний русский император со своей семьей мученически нес свой крест в большевистском заключении.

Деникин, видимо, чувствовал, что его, так сказать, отзеркаливание Алексеева к удачам не приведет. Он пытался обрести идейную самобытность, несмотря на угнетающий авторитет Верховного руководителя Михаила Васильевича, но под дланью старого, больного Алексеева командующему добровольцами это плохо удавалось. Командир партизанской дивизии А. Г. Шкуро, соединившийся с Добровольческой армией в июне 1918 года, так вспоминал свою встречу с Алексеевым в станице Тихорецкой: