Генерал Деникин

Епифанов воткнулся глазами в его решение. Прочел и ни слова не произнес. Прошел к кафедре, развернул журнал, чтобы видел весь класс. Четко вывел – пятерку!

С этой минуты Антон. Деникин стал «Пифагором» с величием надлежащих привилегий и почета. В пятом классе по высоким математическим баллам он занял третье место, а в шестом весь год прошел лидером.

Это было первое деникинское сражение, в котором он доблестно победил. Он прорвался, потому что мосты сзади были сожжены. Три года до виктории Антон в троечниках изнемогал от укоров и вымученных объяснений. Самолюбие жестоко страдало. И в старости Деникин не мог забыть того изнурительного боя за «пифагорову» высоту, он писал:

«В моем характере проявилась какая-то неуверенность в себе, приниженность, какое-то чувство своей «второсортности»… С этого же памятного дня я вырос в собственных глазах, почувствовал веру в себя, в свои силы, и тверже и увереннее зашагал по ухабам нашей маленькой жизни».

Многое удалось Антону почерпнуть от сближения с талантливым преподавателем математики Александром Зиновьевичем Епифановым. Тот – москвич из старообрядцев, народник толстовского направления – закончил Московское высшее техническое училище и с молодой супругой прибыл на службу во Влоцлавск. Нравы столичной пары сразу начали раздражать местных обывателей. Называли Епифанова, по польской склонности преувеличивать, «пан профессор», а он сам таскал ведро с отбросами в дворовую помойную яму. «Пани профэссорова» своими руками стирала и развешивала белье перед домом. Когда рабочие доставили и расставили им мебель, хозяева усадили тех обедать вместе с собой…

«Приличные» люди помягче посчитали Епифановых «тронутыми», другие определили их грязно пахнущим словом «социалисты». Вскоре жена главного местного представителя карающих органов, жандармского подполковника, проболталась, что над Александром Зиновьевичем установлен негласный надзор. Насколько учитель был «противоправительственным», точно Деникин не понял, потому что тот даже с ними, «Пифагорами», политических тем старался не касаться. А будучи классным наставником, Епифанов показывал себя превосходно: прикрывал от придирчивых инспекторов, наказывал и прощал справедливо.

«Пифагоры» имели право на свободное общение с математиком. Они бывали у него вечерами за чаем, Епифанов всегда приглашал, если «появятся волнующие вопросы». В таких беседах он не морализировал, не навязывал своей позиции, а раскованно спорил с ребятами, что по жизни, что по литературным проблемам, какие обязательно волновали юношей в конце XIX века. Антон впервые слышал горячее слово русского интеллигента, Епифанов будил разум, сердца его и товарищей.

Кончилось тем, что как-то помощник классных наставников вечером проводил рейд по квартирам, проверяя времяпровождение реалистов. Узнал, что целая их группа (Деникин в том числе) заседает у Епифанова. Училищное начальство немедленно приказало им прекратить эти посещения.

Не ужился Александр Зиновьевич во влоцлавском училище, перевели его в реальное еще меньшего городка Ловича. Но там Епифанов бурно протестовал против системы «доносительства», которое руководство поощряло среди учеников. Тогда загнали его на низшее жалованье уж в Замостье, то ли в прогимназию, то ли в училище ремесленное. А потом о белой вороне Епифанове вовсе слух пропал.

Осиротели «Пифагоры», да и другие школяры добрым словом поминали оригинала-математика, человека, не носившего масок. А статус Деникина – первого ученика в классе, добытый им благодаря своевременному «нет» Епифаши, – помог всей семье пятнадцатилетнего Антона. Ее судьба прижала окончательно. Елизавета Федоровна, Антон и Полося решили, что если не удастся им держать дома квартиру для учеников, то за бедностью обрушится нищета.

Пошел Деникин с матерью просить на это разрешение у директора училища Левшина. Тот любил Антона, потому что он хорошо пел в созданном им ученическом церковном хоре, да и «пифагорство» сумел добыть, несмотря на то, что Левшин пытался ему медвежьи помочь перед забиякой Епифановым. И мало того, что директор разрешил матери с сыном содержание квартиры, а и поставил Антона старшим над проживающими. Деникины получили право восемь человек поселить, 20 рублей плата – с каждого!

Беспросветная нужда семейства с этих пор кончилась. Елизавета Федоровна стала относиться к посерьезневшему сыну по-новому, ни в косм случае не «пилила». Наоборот, мать делилась с мужающим на глазах юношей своими переживаниями, советовалась по домашним вопросам. А он просто помнил предсмертный наказ отца.

Реальное училище, где учился шестиклассник Антон, включало семь классов. Но молодежь, оказавшаяся «прогрессивной» и в тишайшем Влоцлавске, так заявила о себе, что выпускной класс испарился.

Дело в том, что реалисты-семиклассники с пробиванием пуха на верхней губе ввели традицию ходить вне училища в штатском. В едином свободомыслии они болтались по ресторанам, где нахально выпивали, плюнув на установленный срок, после которого учащимся не разрешалось появляться на улице. Директор Левшин был гуманным человеком, но любил порядок, в соответствии с чем распрощался с Епифановым. Он попробовал приструнить ухарей, распоясавшихся уже до прямых дерзостей педагогам. И один из семиклассников в жарком отстаивании своих «прав» ударил директора по лицу!

Негодяя исключили с «волчьим билетом» – без права приема в любое учебное заведение. Директора же погнали по нисходящей в Лович, а 7-й класс вообще закрыли. Соломонова справедливость восторжествовала, если не считать, что влоцлавским шестиклассникам пришлось заканчивать выпускной класс в других местах. Деникин отправился за этим в реальное училище того же Ловича, городишка ближе к Варшаве, где было механико-техническое отделение.

Снова оказавшийся тут директором господин Левшин представил новичка превосходно. Антон, уже привыкший пяди не уступать, оправдал его рекомендацию, сразу начав в седьмом классе брать призы по математике. По левшинской же, возможно, протекции получил он на ученической квартире, где поселился, должность «старшего», как и у себя дома во Влоцлавске. Это было крайне небесполезное обстоятельство – «старший» платил лишь половину содержания. Но такие скидки просто так не давали.

Деникину надлежало следить за внутренним порядком в помещении одиннадцати квартирующих с ним человек. А самое неприятное – заполнять месячную отчетность с графой: «Уличенные в разговоре на польском языке».

Антон Деникин всегда чувствовал себя русским не по принадлежности к Российской империи, а подуху. Став реалистом и по училищу, он вел себя среди подавляющего коллектива польских учеников, пожалуй, также, как его мама, демонстрировавшая свою «природность» в их семье. Только Антон подчеркивал в училище «русака». Как и дома с «интернациональными» родителями, он разговаривал с поляками по-польски, а с русскими – по-русски. Но русских в классах было немного, в каждом – человека три-четыре. И те, «природные русаки», пытались подстраиваться к окружающим, ополячивали родную речь. Это выводило Антона из терпения. Деникин вызывающе вел себя с такими, непременно четко выговаривая русские слова, и дрался.

Однажды после подобной стычки к Деникину подошел однокашник – такой же боевой среди поляков – и пожал Антону руку.

– Я уважаю тебя за то, что ты говоришь по-русски со своими, – он подчеркнул последнее слово.

Поляки выделяли в Деникине эту независимость, они за такое право шли на восстание косиньерами, когда не имели боевого оружия. Бывало, что гуляли с Антоном за городом вместе и кто-то затягивал бунтовскую «3 дымом пожарув» или «Боже, цось Польске». Другие поляки останавливали певца:

– Брось, нехорошо, ведь с нами русский.

Как же мог «старший» Деникин, воспитанный в непререкаемых заветах чести, указывать на своих товарищей, говоривших по-польски напропалую? Рискуя потерять большие льготные деньги, которые в его семье по-прежнему считали, Антон стал выводить в злосчастной графе: «Таких случаев не было».

Через три месяца Деникина вызвали к Левшину. Директор произнес сурово:

– Вы уже третий раз пишете в отчетности, что уличенных в разговоре на польском языке не было.

– Да, господин директор.

– Я знаю, что это неправда.

Деникин молчал. Вздохнул Левшин.

– Вы не хотите понять, что такой меры требуют русские государственные интересы. Мы должны замирить и обрусить этот край.

Директор пристально смотрел ему в лицо. Молчал Антон. У Левшина изменились глаза, приблизительно так, как когда-то после приговорного «нет» Епифанова, и он сказал:

– Ну, что же, подрастете и когда-нибудь поймете. Можете идти.

Деникин до выпуска продолжал «не уличать» поляков, но со «старшего» его не сняли.

Когда генерал Деникин станет белым вождем, глава нового Польского государства Пилсудский увидит в нем врага Польши. Это будут повторять некоторые комментаторы истории. Безосновательность такого ярлыка очевидна. Тенденциозность же – от того, что, свято храня свое право на независимость, такие люди отказывают в нем другим. А ведь Антон, ставший Антоном Ивановичем, лишь продолжал честную позицию старого императорского офицера, своего отца. Тот тоже сталкивался с поляками, лишь когда этого требовали высшие интересы России.

Таким в кабинете директора Антон не посчитал мелочное «обрусительство», но впоследствии офицером он потребовал «равноправия» от его бывших поляков-однокашников. Немало из них закончили высшие технические училища и, встречаясь с ним, продолжали разговаривать по-польски, рассчитывая от него на такой же язык. Теперь Деникин стал говорить с ними только по-русски, отчего многие обиделись и отвернулись.

Лишь в 1937 году Антона Ивановича разыскал за границей, прочитав его книги, училищный одноклассник, сделавшийся высоким лицом. Это был вышедший в отставку первый директор государственного банка Польши, занимавший пост и министра финансов Станислав Карпинский. Он прислал Деникину свою книгу воспоминаний, несмотря на упреки на генерала в «антипольскости». Стали переписываться, и в одном из писем Антон Иванович многозначительно отметил:

«Память моей покойной матери-польки и детские и юношеские годы, проведенные на берегах Вислы, оставили во мне глубокий след и создали естественную близость, понимание и расположение к польскому народу».

Карпинский жил с Антоном в Ловиче вместе и являлся одним из тех в их общежитии, в основном польском, кто горячо брался за «мировые вопросы». Тогда Деникин был круглосуточно в обществе своих 16-17-летних сверстников, их юношеское воображение кипело в поисках правды, смысла жизни. Чем только не интересовались: и новейшими техническими изобретениями, и «четвертым» измерением.

Много читали художественной литературы, штудировали труды по социальным проблемам. Отчаянно спорили. Поляки старались не касаться при русских лишь политических вопросов, поляков всегда тайно томила одна идея: «Еще Польска не сгинэла». Деникин же тогда бросил что писать, что читать стихи, определив заодно и Пушкина, Лермонтова «ерундой». Их прелесть он оценит позже. Зато с жюль-верновской тематики переключился на «Анну Каренину», может быть, потому что такой роман был строго запретен в тогдашнем Антоновом возрасте.

Страстнее всего эту здравую молодежь в конце XIX столетия по Рождеству Христову занимал религиозный вопрос. Они не вникали в разницу вероисповеданий, а доискивались главного – о бытии Бога. Вот когда их души подлинно волновались, взмывая и обессилевая до дна. Наряду с Библией прорабатывали сочинения «физиологического» Эрнеста Ренана о Христе, христианстве и другие безбожные книжки. Ночи уходили на дискуссии.

Давно неподдельно воцерковленный Деникин в этом богоискательстве со своих высот не падал, а товарищи дружно ломились в открытые двери. Один русский пошел с крамольными сомнениями к православному преподавателю Закона Божьего. Тот выслушал, промолчал и влепил ему, чтобы не сомневался, двойку в четверть, обещал срезать и на выпускном экзамене. А поляки к своему ксендзу по такому и обращаться боялись, опасаясь его доноса. Этот неукоснительно представлял начальству списки уклонившихся от исповеди, за что их родителей на неприятный разговор вызывал директор, и виновникам снижался балл за поведение.

Богоискателям-полякам все же больше повезло. Один из них, вопреки правилам, отправился на исповедь к ксендзу не из училища. Молодой священник, выслушав его покаяние в маловерии, смиренно сказал:

– Прошу тебя, сын мой, исполнить одну мою просьбу, которая тебя ничем не стеснит и ни к чему не обяжет.

– Слушаю вас, – смятенно ответил реалист.

– В минуты сомнений твори молитву: «Боже, если Ты есть, помоги мне познать Тебя».

Это произвело сильнейшее впечатление на все общежитие. Старший же в нем Деникин больше бился со своими колебаниями в одиночку. И однажды ночью Антона так озарило, что он горячо произнес про себя:

«Человек – существо трех измерений – не в силах осознать высшие законы бытия и творения. Отметаю звериную психологию Ветхого Завета, но всецело приемлю христианство и православие!»

В своих воспоминаниях генерал Деникин записал, что тогда «в одну ночь пришел к окончательному и бесповоротному решению… Словно гора свалилась с плеч! С этим жил, с этим и кончаю лета живота своего».

В записках старый генерал не захотел разобраться, как православие с его иерархичностью, так сказать, с классическим монархизмом, потом ужилось в нем с тем, что Деникин «приял российский либерализм в его идеологической сущности». Это он так же указал в цитируемой книге «Путь русского офицера». Но подобная двойственность во многом определит судьбу Антона Ивановича и Белого дела.

Что ж, судьба, корнево обозначающая: «суть-Бога», – немало проявляется через отношение человека к личностям, ярко возникающим на его жизненном пути. Таким со знаком плюс, в первую очередь, был для Деникина либерал-народник, нецерковный человек Епифанов. Все другие учителя, призванные сеять как доброе, так и вечное, невыгодно запечатлелись у Антона Ивановича, о чем он написал:

«Перебирая в памяти ученические годы, я хочу найти положительные типы среди учительского персонала моего времени и не могу. Один Епифанов… Это были люди добрые или злые, знающие или незнающие, честные или корыстные, справедливые или пристрастные, но почти все – только чиновники. Отзвонить свои часы, рассказать своими словами по учебнику, задать «отсюда досюда» – и все. До наших душонок им не было никакого дела».

После падения русского «православного царства» и убийства его императора монархисты и на склоне XX века не уставали удивляться этим событиям. Действительно, они дики, принимая во внимание прекрасно одухотворенную личность государя Николая II. Это Николай Александрович пронзительно свидетельствовал в своем тобольском, екатеринбургском заключении, приняв смерть венцом смиренного мученичества. А если посмотреть глазами того современника-мальчика, подростка хотя бы на этих учителей-«чиновников», прежде всех олицетворявших у юного царское самодержавие, на них, воспитателей, кому нет никакого дела до «душонок»?

Тогда становится понятнее чудовищное раздвоение русского предреволюционного общества, сильных мира его, офицерского корпуса, всего народа. Я не собираюсь в этой книге анализировать, что «лучше»: например, монархизм или республиканство, вера или идеология. Хочу только констатировать и сопоставить факты и обстоятельства, как и положено в историческом репортаже-исследовании. Так вот, «типов и фактов анекдотических», по выражению Деникина в своей автобиографии, в его юной жизни невпроворот.

Клоуном выглядел в начальной школе немец – учитель немецкого языка, потрясающе коверкавший русскую речь. Он и ученики плохо друг друга понимали. Но после нескольких уроков его настоятельных объяснений ребята, наконец, осознали учительскую главную идею: величайшим поэтом в мире является Клопшток.

На смену фанатику Клопштока появился учитель-взяточник. Этот на очень доходчивом русском обращался к намеченной ученической жертве:

– Вы не успеваете в предмете. Вам необходимо брать у меня частные уроки.

За месяц дополнительных занятий два-три раза еженедельно по полчаса он запрашивал 25 рублей, гарантировался хороший балл в году и на экзамене. Добрался мздоимец и до Деникина. Тот по многим причинам сдержанно сказал:

– Нам, господин учитель, платить за уроки нечем. А на тройку, надеюсь, я знаю достаточно.

Не слаще было и по русской литературе – это в польском крае, который столь желали русифицировать! Казенщина преподавания и у русских школьников отбивала охоту к чтению, за что и расплатился реалистом Антон, сбросив с корабля его современности Пушкина и Лермонтова.

В ловичском же училище четыре предмета полюбившейся Деникину прикладной математики преподавал полупаралитик. Начальство заботилось, чтобы он дослужил несколько лет до полной пенсии, мало беспокоясь об инвалидности учеников. Математик пользовался синекурой злобно и раздражительно. В классе бывал редко, никогда не объяснял уроков, лишь задавал их и спрашивал, сокрушительно сыпля двойками и единицами. Домашние работы он, очевидно, не проверял. Они возвращались от него без поправок, зато с подписью – жены.

Седьмой класс, в котором состояли влоцлавские «Пифагоры», взбунтовался. Верховодить утвердили единодушно Деникина. Когда математик появился в классе, Антон встал.

– Сегодня мы отвечать не будем. Никто нам урока не объяснил, мы не понимаем заданного.

У математика началась истерика. Он закричал, что здесь идиоты, не понимающие простых вещей. Потом притих, но все равно не стал заданного объяснять, снова лишь спрашивал. Правда, отметок в этот день не ставил.

Лопалось терпение и у родителей учащихся. Скандал разгорелся в горячке предстоящих выпускных экзаменов. Отец одного из семиклассников, какого математик замучил двойками да еще не допустил к экзаменам, пожаловался о его художествах в Варшавский учебный округ. От производства экзаменов убогого во всех смыслах математика отстранили, но в преподавателях училища оставили…

На решающих сражениях выпуска по математике оказалось, что выходки полупаралитика лишь цветочки. Ягодкой стала беспрецедентная диверсия преподавателя «чистой математики». Этот горел, потому что два года подряд результаты его подопечных по выпускной работе «приложения алгебры к геометрии» оказывались неудовлетворительными. А они шли в округ, где немилосердно судили об успешности преподавания предмета.

«Чистый» математик и решился «сдать» свой проект экзаменационных тем, задач – самим выпускникам. Пошел на учебное святотатство! Все математики окрестных училищ должны были посылать свои проекты попечителю округа секретным порядком. Тот выбирал из них основную и запасную тему экзаменационного проекта, отсылал его в училища в запечатанных конвертах, вскрыть которые надлежало лишь в час экзамена.

Лихой ловичский математик был уверен, что его проект обязательно на экзамен пройдет, и поведал семикласснику, бывшему с ним на короткой ноге:

– Хотя это государственное преступление, но я дам тебе для класса проект моего задания. Под одним только условием: учащийся Яский не должен знать; ему не доверяю, – и вручил реалисту пакет.

Вот уж закипели подпольные страсти в седьмом классе! За заслуженным общежительным старшим Деникиным, уже признанным лидером класса, и тут было авторитетное слово. Решили, что раз «чистый» дал шанс не только любимчикам, то никакое это не преступление, а нормальное средство защиты от истинных тиранов в округе. Ломали голову, как поступить с Яским. Ошибался в нем математик: тот был человек и товарищ что надо.

Поручили Деникину подсунуть Яскому это задание, не объясняя его назначения, чтобы тот его тренировочно решил. Антон хитро то сделал, неведомо во всеоружии оказался и Яский… Да возник другой «благородный» вопрос: имеют ли моральное право ловичане диверсантством попользоваться, когда варшавские выпускники-реалисты могут срезаться? Постановили, что так нечестно. Выслали в Варшаву гонца, тот призвал варшавян к «ганнибаловой» клятве о полной тайне и передал задание.

Как никогда бодро сидел седьмой класс на экзамене по «чистой» математике. Вскрывает комиссия конверт, пишется на доске задание… Что такое? Не та задача, которую диверсант подсунул! И непроходимо трудная…

Деникин быстро прикидывает ее условие в уме, пытается рассчитать… Никак не получается, он снова напрягается – опять выходит чепуха. Антон переглядывается с «Пифагорами». Те тоже в недоумении.

Встает Деникин, берет свой пустой штампованный лист, идет к столу комиссии. Кладет на него чистую бумагу.

– Задание составлено неверно.

Командно поднимаются со своих мест «Пифагоры», выкладывают перед комиссией их пустые листы. Зашептались за длинным столом, побежали к директору… Наконец, выяснилось: чиновник окружной канцелярии, переписывая задание, пропустил целую строчку, обессмыслив его.

Собирается снова комиссия, вскрывает запасной конверт. Класс едва не восклицает в один голос – то самое диверсантское задание! По «приложению алгебры к геометрии» блестяще прошел экзамен в Ловиче и Варшаве, «чистый» учитель был удостоен благодарности от окружного начальства.

На «сдаче» Закона Божьего «его» преподаватели действовали попроще. Ксендз заранее распределял между поляками билеты, каждый из которых «прикреплялся» к назначенному выпускнику, для видимости бравшему билетик с экзаменационного стола. Отвечал же тот ксендзу перед ловящим мух председателем комиссии по билету «незаконному».

В связи сданной «папистской» политикой, прибывший на экзамен полковой отец Елисей, знакомый Антону с детства, собрал четверых православных выпускников и сказал:

– Систематически плутует ксендз! Негоже и нам, православным, ударить в грязь лицом перед римскими католиками. Билет билетом, а спрашивать я буду вот что.

Указал батюшка каждому из присутствующих его тему и продолжил:

– А потом, будто невзначай, задам еще по вопросу. Вас спрошу, – он обратился к Антону, – «Не знаете ли, какой двунадесятый праздник предстоит в ближайшее время?» Вы ответите и объясните значение праздника. А вас спрошу, – батюшка кивнул другому реалисту, – «Не знаете ли, какого святого память чтит сегодня Святая Церковь?» Вы ответите. «А чем примечательна его кончина?» – снова я вас спрошу. Ответите вы: «Распилен был мучителями деревянной пилой». Спрошу я вас опять…

Деникин на экзамене бойко объяснил ближайший двунадесятый праздник. Да не повезло его однокашнику с рассказом, как пилили святого человека деревянной пилой. Председатель комиссии, обычно промаргивавший звездохватов католиков, вдруг навострился… Очень трудно было изложить православному деревянную «пилку», от какой на этом экзамене окончивший реальное училище Антон Деникин окончательно избавился.

Завершил он училищное «пифагорство» семью пятерками тю математическим предметам.

Осенью 1890 года Антон долгожданно стал юнкером. Предварительно записавшись в 1-й Стрелковый полк, накануне своего 18-летия Деникин поступил в Киевское юнкерское училище на двухлетний военно-училищный курс.

В 1860-е годы в России прошли крупные реформы по военному образованию. Они отделили общеобразовательный курс в военноучебных заведениях от военно-специального. К концу 80-х годов для подготовки офицеров были училища двух типов. Это однородные по воспитанию и образованию военные училища, так как комплектовались выпускниками кадетских корпусов, и юнкерские училища, куда принималась молодежь всех категорий, сословий и разного уровня образования. Юнкерские были с облегченной программой и выпускали в звании, средним между офицерским и сержантским, только в пехоту и кавалерию. Питомцы же военных училищ выходили во все роды оружия офицерами.

В 1888 году для постепенного преобразования в военные училища юнкерских их стали переводить на военно-училищный курс. Первыми это коснулось юнкерских Московского, Киевского, куда после этого попал Деникин, и Елисаветградского кавалерийского. Начали принимать сюда «военно-училищно» только лиц с законченным высшим или средним образованием гражданских учебных заведений. У этих юнкеров стали те же, что и в военных Училищах, программа и права. Их выпускники 1-го и 2-го разрядов получали подпоручиков, лишь «третьеразрядники», как и в военных училищах, выходили унтерами.

Позже, в 1911 году преобразуют в военные училища все юнкерские, которые как тип военно-учебных заведений перестанут существовать. Таким образом, перед Первой мировой войной русский офицерский состав по своей квалификации не уступал германскому и был выше французского.

Юнкерами назывались как учащиеся юнкерских, так и военных училищ. В общем, юнкер военно-училищного курса Киевского юнкерского Антон Деникин чувствовал себя не второсортнее претендовавших на элитарность бывших кадетов. А среди юнкеров, поступивших в Киевское на обычный курс, он в числе своих девяноста товарищей являлся птицей высокого полета.