Другая сторона стены

- Но как же это? – удивился отец, - что, сосед его колдуном был?

- Кто же его разберет? – задумчиво сказал Быстряев. – Мне думается, что именно колдуном, ведь он летал, а разве нормальный человек может летать по воздуху? К тому же, повалила его именно молитва, слово христианское! Потому он колдун – не иначе.

- Страшные дела творятся иной раз, - кивнул отец, - и что же дальше было с этим человеком? Наказали его как-то за это воровство?

- Как наказали – не помню, но что-то было, - задумчиво протянул Сергей Петрович, - однако, помню, как моя матушка вот что рассказывала. Когда отец на ней женился и привез ее в тот свой дом в Тобольске, они как-то раз встретили на улице того колдуна. И матушка моя говорила, что у него были очень уж страшные глаза – водянистые и затуманенные, словно у утопленника какого-то. А вот вам еще история – странная очень, но и страшная тоже. Эта уже приключилась со мной. Я тогда уже был воспитанником нашего Сибирского кадетского корпуса[11], и вот как-то случилось так, что в теплое время года мы выехали на праздник древонасаждения. Я и еще несколько моих однокашников – было нам лет по четырнадцать – стали играть в горелки, а затем и в прятки, и мне захотелось спрятаться так, чтобы меня не нашли. Неподалеку начинался темный лес – высокий и дремучий, в который нам строго наказали не входить, но кто остановит четырнадцатилетнего кадета, которому захотелось нарушить правила? Пока остальные прятались, а водивший стоял с закрытыми глазами и на всю округу отсчитывал время, я добежал до опушки леса. И только подошел к самой его границе, как меня какой-то неведомой силой отшвырнуло назад так, что я упал. Я встал, отряхнулся, стал озираться, но никого рядом не было. Далеко были все мои товарищи, отдыхавшие после работы, и далеко раздавался голос водившего в игре. Я встал и решил снова сунуться в лес, да не тут-то было. Снова та же неведомая сила не пустила меня туда, и я не мог сделать ни шагу, словно между мною и лесом обозначилась невидимая дверь или стена. Так бесплодно прошли несколько моих попыток попасть в лес, и я вскоре сдался, найдя себе место за каким-то пнем, за которым меня первого и обнаружил водивший товарищ. Но все то было бы, хоть и необъяснимо, но не страшно, так ведь? А через несколько дней, когда мы уже вернулись в город – к своему корпусу, книгам и верховой езде, по городу пронесся слух, что ровно в тот день, когда мы высаживали деревья, в том лесу, в котором я попытался спрятаться, какой-то беглый каторжник закапывал разрезанное на куски тело одного местного сельчанина. Его схватили через несколько часов после злодеяния, и, судя по рассказам, совершилось оно как раз в те часы, когда я так отчаянно пытался попасть в лес.

Сергей Петрович размашисто осенил себя крестным знамением.

- Я верю в то, что это небесные силы огородили меня от опасности, и никто не убедит меня в обратном.

- Воистину так! – отозвался отец.

Эта история показалась мне страшнее предыдущей, хоть я и понимала, что светлая сила уберегла Быстряева от верной погибели. Темный лес, который еще несколько минут назад грезился мне волшебным обиталищем сказочных существ, теперь представал в совершенно ином свете.

Так прошла первая часть обеда.

Перед десертом, когда Варя и Татьяна удалились в кухню для того, чтобы подготовить блюда, отец вдруг, что-то вспомнив, хлопнул ладонью по столу:

- Как я мог забыть, Сергей Петрович! Идемте, дорогой, я ведь вам обещал показать свою коллекцию. Вы сегодня днем, мне помнится, страстно желали ее увидеть. Заодно и выкурим по трубочке, если имеется на то желание. Михаил Федорович, родной мой, - отец посмотрел на Залесского, - будьте любезны, составьте компанию Софьюшке. Она уже, наверное, не может смотреть на причуды своего старика, - усмехнулся он, - а вы еще много раз успеете всё разглядеть при желании.

- С превеликим удовольствием, - Залесский улыбнулся, приложив руку к сердцу.

- Ох, не знаю, - загрохотал Быстряев, выбираясь из-за стола и глядя на нас с Залесским, - я бы с тоже с радостью и тут остался, ха-ха! Но ваша коллекция, ваше высокоблагородие – манит меньше сильнее всего прочего.

Через минуту они оба поднялись на второй этаж, и мы с Ангелом остались вдвоем. Наступила напряженная тишина, казалось, она звенела, словно стеклянный куб, по которому ударили металлом. Я чувствовала, что неумолимо краснею, и, всегда такая разговорчивая и смелая, не знаю, что сказать. К горлу подкатил огромный ком, и я вдруг почувствовала себя ужасно глупо – как какая-нибудь девица из пародийного рыцарского романа, которая вечно вздыхает, плачет, падает в обморок от любого порыва ветра и по любому поводу бросается из окна самой высокой башни.

Звенящую тишину нарушил голос Залесского.

- Как вы провели этот день? Я не успел спросить, пока вы были в управе, – он повернулся ко мне, и я, собравшись с силами, подняла на него глаза. Вот теперь уж точно, подумала я, самое время падать в обморок, как в глупом романе. И где верный друг Розанов с его летучей солью, когда он так нужен? Наверняка сейчас вправляет какой-нибудь вывих или в очередной раз занимается родовспоможением!

- Утром я была в церкви, а после того, как вернулась домой из управы вместе с Татьяной и Варварой готовилась к нашему ужину – всего-то и дел. Зимние дни так коротки, - я постаралась улыбнуться, чтобы ничем не выдать свое смущение.

- Но зато вечера волшебны, - он улыбнулся и вдруг взял мою руку в свои, и я застыла, не в силах пошевелиться. Мягкое тепло разлилось по всему моему телу.

- Я рад, что сегодня мне выпало провести этот вечер в вашем доме, - он наклонился и поцеловал мою руку. – И рад, что могу сказать вам несколько слов наедине. И что теперь вы, наконец, можете выезжать из дома. Если хотите, я могу сопроводить вас на ярмарку – должно быть, в прошлый раз вы не все успели там увидеть?

Он не отпускал мою руку, но мне и не хотелось этого. Волна смущения почти прошла, и я, собравшись с силами, смогла поднять на него глаза еще раз. Он мягко улыбался, освещенный огоньками свечей в медных подсвечниках, и в его голубых глазах отражался стоявший на столе хрусталь… или это были далекие звезды, сияющие над волшебным лесным королевством?

- Вас что-то тревожит? – вдруг спросил он, все еще держа мою руку. И тут я, сама не осознавая, почему, принялась рассказывать ему все, о чем молчала все эти дни, о чем не знал пока никто: ни отец, ни даже вездесущий Розанов, которому я могла поверить свои душевные терзания.

- Сергей Петрович привез вам бумагу об этом возможном заговоре. Я понимаю, насколько этот вопрос серьезен – ссыльных здесь довольно много, и при удачном раскладе они вполне могут осуществить этот заговор, если он в действительности существует. И мне кажется, я знаю человека, который мог бы в нем участвовать. Но это деликатное дело, и мне бы хотелось, чтобы вы скрыли его детали от моего батюшки.

Залесский слегка нахмурился:

- Сегодня днем уже нашли двоих подозрительных – сидят сейчас у урядника в тюремном замке. Один Тышкевич, а второй… Ма…как же его?

Я замерла, понимая, что это вполне может оказаться Маховский, но через секунду Михаил вспомнил:

- Мацкевич, точно! Эта фамилия у них очень часто встречается.

- Похоже на фамилию моей подруги Маргариты, - я улыбнулась, - но их семья к мятежу непричастна, причем, ни к тому, за который сослали, ни к тому, который готовится.

- Я знаю, - ответил Залесский, - после нападения на вас чаерезов я бывал в их доме – справлялся о Маргарите Яковлевне. Яков Иванович мне очень понравился – вы представляете, он знает семь языков! Такой спокойный и достойный человек, но как он здесь оказался… я намерен это выяснить – история странная. Его супругу очень жаль.

- Ей стало лучше? – спросила я, - я ни разу не видела ее. Только в тот вечер, когда мы привезли Маргариту к дому, я видела женский силуэт – и только.

- Она очень слаба после смерти сына Януша – он умер чуть больше месяца назад. Бедная женщина не может прийти в себя, и особых разговоров с ней я не вел, да это и невозможно. Им нужно как-то помочь, Софья Николаевна.

В душе я возликовала – Залесский умудрился предвосхитить мою просьбу, с которой я даже еще не думала обращаться к нему.

- Вы постараетесь это сделать? – спросила я с надеждой.

- Я попробую, - он кивнул, - это будет непросто, но попытаться стоит. Но вы говорили о том, что знаете кого-то…о ком же шла речь?

Я замолчала, повернула голову и вперилась взглядом в стол, при этом осознав, что сжала руку Залесского. Он подождал секунду, а потом вдруг, осторожно – так, что я задрожала – коснувшись щеки, повернул мое лицо к себе и, снова глядя в глаза, спросил:

- Среди ссыльных есть человек, который обидел вас? – его глаза слегка потемнели, и в них теперь сверкала сталь, они смотрели на меня вопросительно и сурово. – Что он вам сделал? Если это что-то плохое, я…

- Нет-нет, Михаил Федорович, - я вышла из оцепенения и поспешила успокоить Залесского, который не на шутку испугался за меня, что было мне, скорее, приятно.

- Пообещайте, что не расскажете моему отцу.

- Sub rosa dictum, - он придвинулся чуть ближе, не выпуская моей руки из своей.

- Но здесь нет розы, - с сомнением в голосе произнесла я.

- Это уж как посмотреть, - Михаил улыбнулся.

И тогда мне пришлось все рассказать: и о моем походе в лес на лыжах, и о том, как я вывихнула ногу, и о словах Маховского о наших императорах. Кончив свой рассказ, я вдруг поняла, что слишком уж перестаралась в своей неприязни к Маховскому. Вещи, сказанные им, были мне неприятны, но ведь он говорил, что был просто врачом, а не повстанцем. Впрочем, слова часто бывают лживы, и суду лучше было знать обо всех его деяниях.

- Что ж… - медленно проговорил Залесский, выслушав мою тираду, - я понял вас… и дам указание проследить за этим человеком. Я надеюсь, что в те минуты, пока вы находились в его доме, он вел себя достойно?

- Если не считать того, что он сказал о государях, вполне. Но здесь есть кое-что еще – мой друг доктор Розанов, узнав о том, что Маховский – врач, просил у батюшки разрешения сделать его своим помощником. Но Розанову за всеми этими событиями я так и не рассказала того, что сейчас поведала вам. Мне хотелось бы, чтобы Анатолий работал вместе с человеком, который точно не будет опасен.

- Я всем займусь, будьте покойны, милая Софья Николаевна, - сказал Михаил и в который раз за вечер прильнул губами к моей руке, - а пока – мне кажется, будто я в этот вечер пребываю в волшебной сказке.

- Удивительно, - отозвалась я, - но у меня те же самые чувства.

Мы снова подняли друга на друга глаза и так и застыли – надолго ли? Я не знаю, сколько мгновений или минут прошло, пока не послышались на лестнице веселые голоса отца и Сергея Петровича.

- … И я, как только услышал историю о том, как цыганский табор в заброшенной бане заночевал, сразу понял, чем все кончится! – вещал Быстряев, - это как пить дать!

- Ну, полноте, Сергей Петрович, еще никто ни разу мне не рассказывал эту историю полностью, а вот вы удивили! – удовлетворенно говорил отец.

- А вы думали – зачем еще я здесь у вас сегодня обозначился? – захохотал Быстряев.

Они оба медленно спускались по лестнице, а мы, словно поднятые из долгого сна, непонимающе смотрели на них. Быстряев остановился разглядеть очередную картину на стене, а отец тем временем подошел к столу.

- Ну что же, любезные мои, - он уселся на свое место и принялся внимательно разглядывать нас с Михаилом, и тут я поняла, что его взгляд упал на наши руки, которые мы до сих пор так и держали вместе. Взгляд был мимолетным – он скользнул по нашим ладоням, глаза отца заулыбались, притом он более никак не выдал ни своего удивления, ни чего-нибудь другого. Я постаралась незаметно освободить свою руку, и Михаил, поняв все, выпустил ее.

- Кхм, пока мы смотрели коллекцию, Сергей Петрович мне столько любопытных вещей рассказал. Надеюсь, вы тоже провели время за интересной беседой, - отец взял со стола салфетку и зачем-то повертел ее в руках.

- Да, Николай Михайлович, мы с Софьей Николаевной замечательно побеседовали, - ответил Залесский, а я, еще не совсем пришедшая в себя, закивала.

- Сергей Петрович, дорогой, присаживайтесь. А что же Варвара, где она?

Варвара с Татьяной не заставили долго себя ждать – через несколько минут на столе красовались два пирога: с вишней и с клубникой, множество разных пирожков и булочек и горячий чай из числа внуковских товаров.

- Ой, барышня, а вам, наверное, сбитень? – всполошилась Варвара, но я успокоила ее.

- Нет, сегодня уже можно чай.

- Это у нас Софьюшка в историю попала на прошлой неделе, - поспешил объяснить Быстряеву отец, - и была посажена на неделю под замок. Ехала со знакомыми местными купцами и друзьями своими в санях, а на них напали чаерезы.

Быстряев от удивления раскрыл рот:

- Это как же так, прямо-таки вот так и напали?

- Да, а самое главное… - начал было отец, но его речь прервал стук в парадную дверь – такой громкий, что, казалось, вот-вот и на столе подпрыгнут тарелки.

- Кто же это там в такой час? – удивился отец, глядя в темную даль за окнами.

- Я открою, - сказала Татьяна и убежала в прихожую.

Все с заинтересованным видом повернулись в сторону коридора, в котором скрылась Татьяна, а через несколько мгновений в прихожей послышался знакомый голос.

Розанов! Все-таки принес свою летучую соль! Правда, я уже успела пережить несколько куртуазных моментов и даже не лишиться чувств, так что он опоздал.

- Bonne soirée[12], - Розанов отвесил легкий поклон. По его виду, однако, сразу было ясно: произошло что-то неприятное, поскольку верный друг был бледен и явно не знал, куда себя деть.

Отец с обеспокоенным видом встал из-за стола и направился к нему, и мы все: я, Залесский и Быстряев последовали его примеру.

- Что случилось, Анатолий Степанович, дорогой? – спросил отец, подходя к доктору, однако вечер готовил нам новую неожиданность, потому что, не успел Анатолий ответить, как вслед за ним в столовой обозначилась Маргарита Мацевич – она всегда была бледной, но сегодня казалась какой-то совсем прозрачной – без кровинки в лице, в наглухо закрытом черном платье из шуршащей тафты.

- Матерь Божья… - еле слышно выдохнул стоявший рядом со мной Быстряев, - кто эта королева?

- Bonne soirée, - вслед за Розановым повторила Маргарита и слегка наклонила голову, приветствуя нас всех.

- Отец, это моя подруга – Маргарита Мацевич, - я порывисто шагнула навстречу ей и Анатолию и, схватив обоих за руки, притянула их к себе, глядя то на Госю, то на Розанова.

- Что произошло? Говорите же…

- Прошу прощения за неожиданный визит, ваше высокоблагородие, - сказала Маргарита, обращаясь к моему отцу, - Меня зовут Маргарита Мацевич.

- Она моя подруга, - вклинилась я. – Мы все вместе по милости Внуковых попали в засаду чаерезов.

- Это правда, я имею честь приятельствовать с вашей дочерью, - она кивнула. – Анатолий сказал, что вы – человек, который не оставит в беде невинного, даже если речь пойдет о ссыльном, и потому я пришла в ваш дом.

- Да, это так, - отец кивнул, понимая, что предстоит какой-то серьезный разговор, - быть может, вы присядете и расскажете нам, что случилось?

- Благодарю, но моя речь не будет долгой, - она слегка наклонила голову, и мне невольно вспомнилось сравнение с маленькой птичкой. – Я и моя семья: отец, мать и ныне покойный брат были высланы сюда за содействие повстанцам. Нас оговорили, но сейчас речь совершенно не об этом. Мой отец – Яков Иванович – работает резчиком в мастерской, быть может, вы его даже видели, если когда-нибудь заходили туда. Взгляды моего отца таковы, что он выступает за мир и единение между поляками и русскими, он русофил и никогда не скрывал этого. Возможно, это и сыграло роковую роль в том, что произошло сегодня. С трех часов пополудни меня не было дома – я помогала доктору Розанову в его работе. Возвращаясь, я зашла в мастерскую к отцу, чтобы вместе с ним пойти домой, и Анатолий был с нами, но, подходя к дому, еще издали мы заметили рядом с ним два каких-то силуэта. Потом мы увидели, как разгорается огонь, а те люди, что подожгли наш дом, скрываются во мраке. В доме тогда была моя мать – после смерти брата она не совсем здорова, и уже долгое время почти не выходит из дома. Вернись мы чуть позже, она бы погибла, ведь наши соседи могли не сразу заметить огонь. Мы потушили начавшийся пожар, хотя он все же затронул прихожую и одну из комнат. Я не знаю, кто мог это сделать, но я знаю, что вы здесь – верховная власть, и прошу вас помочь моей семье. Мы готовы вытерпеть даже несправедливую ссылку, в конце концов, у нас не отобрали все права, и мы подданные императора. Но мы не будем терпеть нападок неизвестных людей – и не важно, кто они: местные горожане или те же ссыльные. Мы честные люди, и, даже если в чем-то виноваты, уже понесли свое наказание.

Говорила она громко и отчетливо, не пряча взгляда и не пытаясь заискивать перед отцом, как это мог сделать какой-нибудь ссыльный или кто угодно другой, пытающийся добиться расположения важного чиновника. Я, все еще держа ее и Розанова за руку, вдруг поглядела на Быстряева, который недвижно стоял, глядя только на Маргариту. В его глазах читалось такое неподдельное восхищение, что, казалось, он готов прямо сейчас упасть перед ней на колени. Что ж, кажется, поиски адаманта все-таки вывели его на запретную дорогу, на которой и завершились. Впрочем, мне думалось, что Быстряеву придется за этот адамант побороться с Розановым.

- Я даю вам слово, что это дело мною не будет оставлено без расследования, - отец подошел к Маргарите и мягко взял ее за руку, - тем более, вы говорите так прямо и смело. Присаживайтесь с нами хотя бы ненадолго – девушки принесут вам приборы. Татьяна! Подай перо, бумагу и чернила с печатью, а потом то, что напишу, отдай Федоту – пусть свезет в тюремный замок. А вы присаживайтесь да расскажите нам о своем доме и о том оговоре, о котором упомянули. Конечно, если вы можете говорить об этом сейчас.

Маргарита и Розанов сели на свободные стулья, Татьяна побежала выполнять указание отца, а Варвара удалилась за новыми приборами. Гося оказалась за столом на месте между Анатолием и ни на секунду не сводившим с нее глаз Быстряевым.

- Наш фольварк находится между Холмом и Янувом и сейчас он принадлежит кузену моего отца, который, как я и думаю, его оговорил. У моего отца был брат – Валериан Мацевич.

- Мацевич… - медленно проговорил отец, - мне кажется, я слышал о нем. Это ведь он погиб где-то… кажется, под Ченстоховой на болотах. Совершеннейший инсургент – и сопротивлялся до последнего и, я так понимаю, верил в то, что делал.

- Да, мой дядя был таким, - спокойно отозвалась Маргарита, - они поссорились с отцом из-за этого. Дядя собрал отряд и ушел. Отец никак не помогал ему и никого у нас не укрывал, хотя, я думаю, если бы дядя пришел за куском хлеба – он бы его, конечно, получил, но не больше. Нам подбросили листовки инсургентов – отец уверен, что это сделал его кузен, но из гордости не пойдет говорить об этом никаким полицейским чинам. Но что толку от этой нашей гордости, когда на бумаге ты все равно преступник и больше никогда не увидишь своего дома и даже не проведаешь лежащих в каплице своих почивших предков?

Тут я заметила, как изменилось лицо Залесского, который все это время внимательно слушал речь Маргариты. Сначала он застыл, а потом медленно поднялся со своего места и направился к ней, на ходу доставая что-то из кармана сюртука.

- Могу я кое-что вам показать, Маргарита Яковлевна? – тихо спросил он, оказавшись рядом с Госей. Она кивнула и тоже поднялась, и в тот момент я заметила, как в ее глазах отразилась какая-то страшная неизбывная боль, словно уже за мгновение до вопроса Михаила она знала ответ.

- Вам знаком этот человек? – спросил он, доставая из кожаного бумажника небольшую карточку и протягивая ее Маргарите. В ту секунду я ощутила, как время замедлилось, будто мы все разом, вместе со столом и домом, провалились в какой-то иной мир. Как во сне Маргарита взяла карточку и посмотрела на нее, а потом отблески свечей в ее глазах померкли, и она начала падать и устремляться в темноту небытия.

[1]Хлеба и зрелищ (лат.)

[2]Вошло в русский язык из французского языка и употреблялось в транскрипции, происходит от латинского «paradisus» - рай.

[3]«Иисус сказал ему: написано также: не искушай Господа Бога твоего», Мф: 4: 7-7. Буквально: нельзя подвергать себя опасности, когда в этом нет очевидной нужды.

[4]В одной из первых версий русского перевода «Джейн Эйр» имя героини писалось именно так.

[5]Адамант – название мифического металла, который использовался для изготовления орудий богов. Это слово также употребляется в значении «алмаз» или «бриллиант».

[6]Тюкалинск – город в Омской области Российской Федерации. На момент событий, описываемых в книге, являлся заштатным городом Омского округа Тобольской губернии. Расстояние от Омска – 140 км, от Тары – 204 км, от Пореченска, который является вымышленным окружным городом (одним из прототипов его здесь является поселок Большеречье Омской области) – около 150 км.

[7]Реальный случай, описанный в предписании тобольского губернатора А.И. Деспот-Зеновича одному из сибирских чиновников – курганскому городничему М.А. Карпинскому.

[8]Семен Ульянович Ремезов (1642 – после 1721 гг.) – картограф, архитектор, историк, писатель. Родился в Тобольске. Составитель первого русского географического атласа «Служебная книга Сибири» и знаменитой «Чертежной книги Сибири».

[9]Дети боярские – сословие, существовавшее в период с конца XIV по начало XVIII вв. (в том числе в Сибири). Входили в число служилых людей наряду с дворянами. Позднее, в период Петровских реформ, те «дети боярские», которые пожелали продолжить военную службу, были причислены к дворянам. В Сибири боярские дети, как отдельное сословие, просуществовали до 1821 г., после чего стали именоваться городовыми казаками.

[10]Бунташный век – образное название XVII века на Руси.

[11]Ныне – Омский кадетский корпус. До 1925 г. именовался 1-й Сибирский императора Александра Iкорпус. Основан в 1813 г., первоначально именовался Омским войсковым казачьим училищем. Является старейшим военным учебным заведением Сибири.

[12]Добрый вечер (франц.)