- -
- 100%
- +
По пути ей никто не попался, кроме Самсона – старого кота, старейшины всех монастырских кошек.
Первое время Орланда боялась, что ее пушистик попадет к кому-то из дюжины мурлык на обед, но кошки отнеслись к Ваалу с неожиданным дружелюбием.
Это, кстати, расположило к кусику старших сестер. Ведь известно, что кошка – животное, особенно угодное Богу, ибо истребляет прислужников нечистого и врагов рода людского – мышей и крыс.
Заговорщицки подмигнув какому-то угоднику, осуждающе глядящему на нее со стены, Орланда мышкой прошмыгнула через трапезную, еще хранящую запахи кислой капусты и морковных котлет, которые сестра Сусанна подавала вчера на ужин.
Ну и гадость! И кто только придумал все эти постные блюда? Нет, конечно, с голодухи и не такое есть станешь. И все же…
Кусочек румяной курочки, да под клюквенным соусом, да с ломтем пшеничного хлеба, намазанным густым слоем желтого деревенского масла…
От этой картинки, так зримо представшей перед мысленным взором, девушка чуть волком не взвыла.
Если она тотчас же не набьет себе рот чем-нибудь вкусненьким, пусть хоть немедля из нее мумию делают!
Угу!
Как и предполагала, возле кладовых ни души.
Оно и хорошо, с одной стороны. Нет лишних глаз и все такое. Но откуда, скажите, ключи взять? Не с неба же сами собой упадут, явив чудо Господне?
– И что, живоглот, делать будем? – злобно поинтересовалась она у Ваала, высунувшего из ее кармана свою любопытную мордочку. – Я ж тебе говорила, потерпи чуток! Теперь, не солоно хлебавши, назад тащиться!
Кусик виновато хрюкнул. Бывает, дескать. В таком деле не без промашек…
Метрах в пяти от Орланды мелькнул огонек.
Кого это там нелегкая несет? Не хватало еще быть пойманной на горячем.
Послушница застыла, превратившись в немое изваяние.
Чудно. Никого. И шагов не слышно. А огонек не пропадает. Только удаляется куда-то вперед.
Посмотреть, что ли?
Сделала пару шагов и остановилась, как. вкопанная. Что это с ней, в самом деле? Туда же нельзя. Там запретное место.
Сколько раз было говорено Кезией и сестрам, и послушницам (этим в особенности), что ходить в дальние кладовые заказано. Во-первых, они давно, почитай с самого основания обители, не использовались, а потому и не ремонтировались. Не ровен час ногу, руку, а то и шею сломаешь.
А во-вторых, там, по преданию, водились… бесы.
Пару раз, еще в старину, их пробовали изгнать. Даже специально приглашали епископа с самого Святого острова. Не сумели. Только и того, что отгородились от проникновения адского отродья незримой стеной, сотворенной силой веры архипастыря, и наложили воспрещение.
Однако любопытно было бы хоть краем глаза посмотреть, что это за бесы такие.
Нет, конечно, Орланда знала о существовании всевозможных демонов и злобных духов, посылаемых сатаной христианам во искушение и для испытания их веры. У матушки-настоятельницы даже особый свиток имеется, где об этом всем подробно прописано. Да еще и с картинками!
Свиток этот хранился с крайними предосторожностями. Не приведи Господь, в руки имперских стражей порядка попадет. Достанется тогда бедным монашкам за сбережение крамольных сочинений, подрывающих устои государственной религии. Ибо в писании том в разряд сатанинского племени были зачислены практически все боги и богини Империи за исключением Христа и его святых.
И надо же было именно здесь этому огоньку появиться. Как не вовремя!
Орланда и сама не заметила, как, погруженная в тягостные размышления, оказалась у входа в очередной коридор. Таинственный огонек исчез как раз в этом месте.
– А ты что об этом мыслишь? – испросила совета у пятнистого напарника.
Ваал пробурчал что-то неопределенное. Думай, мол, сама.
Желудок хватанул очередной спазм голода, и это стало последней каплей.
Девушка решительно ступила в коридор.
«Хм. И кто это здесь умудрился забыть факел? Да еще и не погасил его? Не он ли и был тем самым путеводным огоньком? Посмотрим, посмотрим».
Странности на этом не закончились.
Послушница обнаружила, что коридор отнюдь не был заброшенным, как подобало бы в запретном месте. Не было ни вековой пыли, ни хлама. Зато кто-то совсем недавно поставил здесь пяток новых и крепких дубовых дверей. С тяжеленными запорами и замками. Четыре были заперты.
А вот пятая, самая дальняя, оказалась чуток приоткрытой.
Быстренько перекрестившись и зажмурившись, Орланда шмыгнула внутрь.
Когда девушка вновь решилась открыть глаза, то увидела (да-да, увидела, поскольку в помещении, в котором она очутилась, мерцал неясный свет, льющийся неизвестно откуда) три давешних бочонка со святой водой.
– Хорошенькое дело! – не удержалась она от восклицания.
Это что, новый способ борьбы с нечистой силой? Иначе зачем было бы тащить сюда эту, как ее… «О'Болонь»?
Кусичек, уже успевший выбраться из ее кармана, прыгнул на пол и ринулся куда-то за бочки.
– Эй, погоди! – испуганно крикнула Орланда ему вдогонку.
Какое там. Только ушастого и видели. Никак учуял что-то вкусненькое.
У Орланды и самой голова закружилась от одуряющих запахов. Хапнула рукой наобум, что оказалось поближе.
Кольцо колбасы.
– Ой! – обрадовалась.
– Ох!!
Это уже по поводу изрядного шмата сала, лежавшего бок о бок с тазиком, доверху наполненным колбасами.
– Ах!!!
Так приветствовала пирамидку из сырных кругов.
Да в этаком бастионе она и сама бы не прочь посидеть хоть целый год в затворе, обороняясь от легиона демонов. Как отцы-отшельники в пустынях, о которых читала послушницам матушка Кезия. Святой Антоний там или Иероним.
Ну, первым делом нужно наесться до отвала. Прямо на месте.
– Вку-усно-о-о…
– Ага! – согласился кто-то рядом.
Юная обжора чуть не подавилась куском пряной жирной колбасы, засунутой в рот одновременно с ломтиком острого сыра.
– Я больше не бу-уду! – на всякий случай заревела она. – Это в первый и последний ра-аз!
– Так я тебе и поверил! – насмешливо сказали в ответ скрипучим мужским голосом.
Мужским?! Как же это?! В женской-то обители! Вор! Насильник!! Душегубец!!!
– Дя-а-де-энька! Не надо! У меня нет ничего. Я хорошая-а!!
– А я ж разве говорил, что плохая? Только и усомнился, что впервой этим занимаешься. Что я, не видел, как ты давеча пять пучков салата с огорода снесла? А до этого, на прошлой неделе, два яйца из птичника слямзила. А десять дней назад…
– Боже Создателю, Матерь Богородица! Да что же это? Да кто же?…
– Но ты не бойся, – проскрипели из-за бочонка. – Я не выдам. Зачем мне это?
– А вы кто? – шмыгнула носом проказница, не вполне доверяя странному голосу.
– Лешие мы, – ответили просто. – Ну, сатиры. По-вашему, бес…
Орланда никогда бы не подумала, что она способна так орать. От собственного крика у нее самой заложило уши. А с потолка даже штукатурка посыпалась.
– И чего бы это я вопил?! – обиделся голос. – Другая б на ее месте от счастья рыдала, что ей такая честь выпала. Ведь не хухры-мухры, а сам лесной князь пожаловали. А она… Эх вы, люди. Вон, твой дружок и то любезнее.
Сначала из полумрака вынырнул Ваал, почему-то висящий в воздухе, локтя в полтора от пола. Вид у кусика был довольный и умиротворенный.
Следом за ним явилась несуразная человеческая фигурка. Толстенький голый мужичок, густо поросший шерстью.
Девушка стыдливо зарделась. Ей еще в жизни не доводилось видеть обнаженных мужчин. Только на фресках да в виде статуй.
Хорошо хоть еще, что чресла легкой повязкой прикрыл, негодник.
– Изыди, враг рода человеческого! – торжественно прорекла послушница, осеняя демона размашистым крестным знамением.
Из житий святых она знала, что это самое первое средство для изгнания бесов.
– Но прежде Ваала оставь! – спохватилась.
Первое средство не подействовало.
Хм. Это, наверное, потому, что она грешница и маловерка. Нужно будет всенепременно сходить на исповедь. Сегодня же. И во всем покаяться матушке-настоятельнице. И торжественно пообещать, что больше никогда, ни при каких условиях, ни-ни… Пальцем не прикоснется к неположенной уставом снеди.
Чем бы это его еще огреть?
Вот ведь, стоит, ухмыляется щербатым ртом. Урод рогатый!
Конечно, если быть откровенной до конца, то и не совсем урод. Обыкновенный такой неказистый мужичонка, рыжий, с торчащими во все стороны вихрами, конопатый и курносый. И рога не такие уж и большие, как в свитке настоятельницы намалевано. Даже, наоборот, махонькие. С ее мизинец. И хвоста козлиного с кисточкой нет. Вот и верь после этого книжкам.
– Ты стой себе, стой на месте! – прикрикнула дева-воительница, заметив, что бес переминается с ноги на ногу, как бы готовясь к прыжку. – Я еще не придумала, какой каре тебя подвергну!
– А без этого никак нельзя? – поинтересовалось чудище. – Без кары?
– Нет! – отрезала категорично.
Когда еще представится случай совершить подвиг во имя веры?
– Слышь, дочка! – заскрипел сатир. – Может, разойдемся полюбовно? Ты меня не видела, я тебя не видел. Как-никак одним и тем же промышляем.
Ничего себе!
– Ты меня с собой не ровняй! Я, между прочим, чужого не ворую. Это и так все наше, монастырское! Так что…
Вот оно. Нашла. Нет более мощного оружия против чертей, чем святая вода. Только чем бы ее зачерпнуть?
– Ну, перекантовался я у вас месячишко-другой, – продолжал канючить рогатый. – Так ведь никому порухи не было. Истощал, оголодал малость за время дальнего странствия. Вот только котомочку ветхую харчишек соберу и дальше отправлюсь.
Пнул ногой объемистую торбу, лежавшую у его ног.
«Вот, и копыт нет. Врут, все врут в книжках!»
– А далеко ли путь держишь? – разобрало любопытство Орланду. – И откуда?
– Ой, да сами мы не местные-э, – загнусавил мужичок. – Идем-бредем из дале-ока, из самой Куявии. Послан от обчества ко святым местам. В самые Дельфы. Припасть к ключу-у Кастальско-му, испросить судьбу-долюшку у оракула. А то тяжко там стало. Последние времена настают. Гонят нас отовсюду твои единоверцы, дочка. Князь Велимир совсем осерчал. Лютым зверем по своим владениям рыщет, бесов искореняя… Особенно ж сдурел, когда дочка его, Светланка, из заморских краев воротилась. В аккурат, у вас в городе и гостевала.
Леший тяжело вздохнул:
– Мы ж, князья лесные то есть, никому худа не творим, за живностью присматриваем вот, – и любовно погладил разомлевшего у него на руках кусика. – А чей-то ты делаешь? – подозрительно зыркнул он на Орланду, прервав свои жалобы.
Девушка как раз начала сооружать метательный снаряд страшной убойной силы.
Пока заморский гость разглагольствовал, она разыскала горшочек подходящих размеров. Вычистила его от находившегося там смальца, который пришлось наскоро употребить (не пропадать же этакому добру, в самом деле). Бочком-бочком приблизилась к вожделенным кадкам и уже успела вытащить из одной туго сидящую затычку… И тут была поймана на горячем.
– Э-э-э, – заблеяла испуганной козой Орланда. – Э-э-э… Пить что-то захотелось.
– Да уж, – кивнул бес– Колбаска больно перченая. Ты сделай милость, девуля, и мне чуток плесни.
– Ой, да пожалуйста!
Нацедив полный горшочек воды, Орланда сунула его прямо под нос лешему. Тому пришлось выпустить из рук Ваала, который нехотя покинул насиженное место. Степенно пригладив усы, сатанинское отродье принялось хлебать «угощение».
– Во имя Христа-искупителя! – вытянула руку разящим копьем и ткнула пальцем в бесовскую харю. – Сгинь, сгинь, рассыпься!!
Вот сейчас он окутается дымом, потом вспыхнет синим пламенем и исчезнет. Отнюдь.
– Ух ты! – восхитился чужак, вылакав содержимое горшка. – Давненько такого пива пробовать не доводилось! Сами варите аль привозное?
«Пиво? Какое еще пиво?! Откуда здесь…»
Выхватив из Сатаровых лап сосуд, послушница снова наполнила его жидкостью из бочонка и одним махом проглотила. Даже понюхать не догадалась для порядка, до того была ошеломлена словами врага Христова.
Совсем не вода! Горькое, невкусное. Словно пережаренных зерен нута пожевала.
Ну матушка Кезия! Ну выдумала! Хм. Святая вода! Ха.
– Ха-ха-ха! – залилась девушка дурковатым смехом. – Хи-хи-хи!
– Ты что, никогда пива не пробовала? – донесся как из тумана скрипящий голос.
– Нет, ик, не проб…вала, ик!
Перед глазами все плыло, двоилось.
Заботливые руки подхватили ее под локотки, помогли прилечь.
– Отдохни, детка, отдохни, – ласково гладили Орланду по головке. – С голодухи да с непривычки это бывает.
Отяжелевшие веки девушки смежились…
– Да говорю же вам, что это был бес! Сатир! Леший!
– Да-да! – согласно кивала матушка Кезия, но по ее прекрасным глазам было видно, что она ни на медный асс не верила россказням проштрафившейся послушницы. – Конечно.
– Ночью меня разбудил какой-то подозрительный шорох, – вдохновенно врала Орланда. – Когда вышла во двор, чтобы посмотреть, что к чему, то увидела, как в сторону кладовых крадется кто-то подозрительный. Я пошла за ним. Гляжу, а он взломал дверь и грабит. Кричу: «Стой, мерзавец!» Он рожу поворотил, ан не человек это вовсе, а бес! Здоровенный, с рогами, хвостом, копытами. Ну, точь-в-точь как в вашем, матушка, свитке нарисован. Вот он морок на меня и навел. Слаба я еще, чтобы с нечистой силой тягаться. Вот постриг приму, тогда…
– Врет она все! – перебила ее карга Деянира. – Вот крест святой, врет! Небось, мерзавка, сама замок и сломала. Набила брюхо, напилась и заснула. Утром обхожу с досмотром кладовые, глядь – непорядок. Дверь открыта. Я туда, а там – она! Покарайте ее, матушка, покарайте нещадно. Чтоб другим послушницам неповадно было!
– Это ж виданное ли дело? – подхватила и сестра Сусанна. – Наплевала на Пост! Нарушила запрет! Согрешила против святых заповедей! Неблагодарная! Мы ее, понимаешь, приютили, когда младенцем несмышленым на пороге обители в корзинке нашли. Семнадцать лет поили-кормили, одевали-обували. А она за всю нашу заботу черной неблагодарностью отплатила! Покарать! Непременно покарать!
– Да-да, – лучились холодным сиянием глаза настоятельницы. – Конечно…
Глава 3. ЗАПАДНЯ
Бывать прежде в этом районе города ей как-то не доводилось.
Поди найди в невероятном скоплении многоквартирных доходных домов-инсул, частных жилищ, лавочек, лавчонок, таверн и закусочных этого самого «Буйного кабана». Не спрашивать же прохожих, в самом деле. Зачем привлекать к себе лишнее внимание?…
…Для матери – Ора, а в минуты раздражения – Орлашка, для близких друзей и мужа – Дина, или Динка-Льдинка, для товарищей по оружию – Ласка.
Для горожан и посторонних – воительница славного Сераписского легиона наемников, амазонка, имеющая все положенные солдату оного соединения привилегии. Как-то: право поселиться в городе после увольнения (если увольнение не проистекло из-за какого-то позорящего поступка), судиться судом чести легиона по всем делам, за исключением убийства, разбоя и воровства, право входить с оружием в ратушу и так далее.
Что и говорить, войско, где она служила, было знаменито и пользовалось уважением если и не во всем мире, то в весьма большой его части. Наемники из Сераписа, в отличие от большинства своих коллег, не устраивали драк и грабежей в городах, которые защищали, не учиняли забастовку среди войны, требуя повышения жалованья, и, главное, не были склонны переходить на сторону врага, пообещавшего заплатить больше.
Легион этот действительно был славным воинством.
Примерно лет семьдесят или около того назад произошла очередная великая смута, начавшаяся с того, что Атаульф Клавдий Безумный окончательно сдвинулся.
Тогдашний август Птолемей Сорок Третий Минуций Кроткий (двоюродный дед нынешнего, в то время пребывавшего в почетной ссылке в посольстве при персидском дворе), следуя советам придворных, старался умиротворить разбушевавшегося отпрыска старинных родов, уступая его требованиям и под конец назначив проконсулом всех аллеманских земель.
Но в конце концов его «чудачества» вывели из себя даже добрейшего старика, и он отправил в славный город Колония-Агриппина своих уполномоченных с посланием, где выразил «патрицию Атаульфу Клавдию, своему возлюбленному родичу» высочайшее порицание.
В давние времена, говорят, получив подобное послание, люди вскрывали себе вены или выпивали добрую чарку цикуты.
Но Атаульф, к тому времени окончательно съехавший с катушек, поступил по-другому.
Прямо в приемном зале своего дворца он при всех справил большую нужду на мраморный пол, а потом подтерся императорским эдиктом. После чего еще и разорвал его пополам и швырнул обрывки в лицо оторопевшим послам, заявив, что если, мол, старому ослу Минуцию хочется воевать из-за этой грязной бумажки, то Атаульф, так и быть, доставит ему это удовольствие.
Не успели послы выехать из города, как рехнувшийся проконсул объявил о создании Великой Аллемании, которая должна сменить одряхлевшую будто бы и прогнившую до печенок Империю.
И началось такое, чего в истории не было никогда и нигде. Разве что в Чжунго (где богдыхан, зарезавший меньше миллиона своих подданных, считается слабаком и слюнтяем).
Для начала Атаульф приказал повесить всех высших жрецов Одина, поскольку они-де все сплошь продались Александрии. Затем втрое повысил налоги. После чего объявил набор в легионы.
Депутация трех сотен богатейших купцов Аллемании явилась к нему с нижайшей просьбой прекратить безумие, ибо от разрыва с Империей будут великие убытки для торгового и ремесленного люда.
Разъяренный царек приказал немедленно принести их в жертву Одину.
Свеженазначенный верховный жрец встрял с возражениями: дескать, человеческие жертвы отеческим богам дело, конечно, хорошее, но в древние времена, до их запрета, великому северному богу приносили самых доблестных вражеских воинов, а тут каких-то торгашей.
Атаульф немного подумал и помиловал купцов (правда, предварительно обобрав до нитки). Однако решил, что негоже богу оставаться без обещанной жертвы. А кто будет больше угоден Одину, чём его собственный верховный жрец?
Пришлось тому отправляться в храм и руководить собственным закалыванием на алтаре…
Одним словом, он безумствовал не хуже какого-нибудь Коммода Узурпатора, с той только разницей, что над тем смеялись, а на этот раз плакали. И если половина аллеманов бодро маршировала, вопя: «Слава Атаульфу, отцу нашему!» и воздвигая на собранные деньги статуи оскаленного волка – родового животного вождя, то вторая половина по аллеманской трезвости ума предвидела, что ничем хорошим это всё не кончится. Многие бежали куда глаза глядят, бросая нажитое добро. Таких стали ловить на границах и загонять в трудовые легионы, строившие дороги и добывавшие руду.
Потом Атаульф обвинил во всех бедах мира иудеев и почему-то куявцев с артанийцами и приказал казнить всякого, кто осмелится сказать хоть слово против него. Наконец, загнав всех, кто попался под руку, в казармы, двинул собранную таким путем армию на запад и юг, в Галлию.
Позднее историки издевались, дескать, ну что могло получиться у ушибленного по голове сифилитика? (Выяснилось, что в молодости он в каком-то притоне подцепил заморскую болезнь, разъедающую мозги, а сверх того, пьяный грузчик слегка контузил его пивной кружкой.)
Но в то время жителям Империи от Рейна до Мелькартовых столпов было не до смеха.
Ведь хотя сам Атаульф в воинском деле ничего не понимал, но его армией командовал один из величайших полководцев писанной истории – бургундский дукс Теодорих Вальдштейн.
План его был прост и гениален. Не отвлекаясь на второстепенные бои, двинуть армию к Серапису, рассекая империю надвое и отрезая запад от востока, а затем, посадив отборное войско на корабли, плыть в Египет, обороняемый всего тремя преторианскими легионами.
В двух сражениях прорвав линию обороны, которую спешно воздвигли стянутые на Рейн войска британцев, франков и кельтов, ландскнехты Теодориха беспрепятственно прошлись до самого Срединного моря, оставляя позади себя лишь трупы и развалины.
Все решили, что Серапису пришел каюк: стены его не ремонтировались уже лет как двести, а из защитников имелась лишь когорта морской пехоты, стоявшая тут для борьбы с пиратами.
И еще в городе были наемники, ибо Серапис издавна был местом сбора их отрядов и именно туда отправлялись те, кому были нужны храбрые вояки, готовые сложить голову за деньги. Собралось их примерно так тысяч двадцать – двадцать пять: как раз в Янтарном море и у бриттских берегов назревали большие неприятности с норманнами, и купцы собирались подстраховаться. И нашелся среди готовых уже бежать куда глаза глядят отцов города один, Биберий Трималхион, который и предложил нанять этих людей для того, чтобы остановить Теодориха. Над ним сначала посмеялись. Что свирепым воякам, сокрушившим легионы всех западных провинций, кроме иберийских (там их просто не было), какие-то наемники. Потом даже поговаривали, что магистрат просто намеревался выиграть время, чтобы, пока аллеманы будут резать наемный сброд, успеть погрузить на корабли добро и семьи и отплыть прочь. Сами наемники тоже не были простаками и понимали, что к чему. Но кроме этого, они хорошо представляли, что случится с богатым и мирным городом, когда на его улицы ворвутся озверевшие тевтоны. И, проявив вообще-то редко свойственное им благородство, согласились оборонять Серапис за обычную плату, хотя Теодорих присылал к ним своих людей, предлагая сохранять нейтралитет и обещая не трогать их в таком случае. В тридцати милях от города, в безымянной дотоле, а ныне знаменитой далеко за пределами Сераписа Долине Костей и произошла ставшая знаменитой Трехдневная битва. Там полегло пять шестых всего наемного войска, не отступив и не пропустив врага к вратам чужого, в общем-то, города. Подсчитав понесенные потери, Вальдштейн приказал повесить всех уцелевших офицеров рангом выше тысячника и повернул назад. Ему, в довершение всего, пришлось отступать тем самым путем, который он прошел перед этим. По разоренной бравыми ландскнехтами местности, где и воронам с волками было мудрено прокормиться.
Эта битва и стала началом конца и самого Теодориха, и Атаульфа, и скороспелого Аллеманского королевства. Как потом написали хронисты, собственно в Долине Костей был развеян миф о непобедимости аллеманов. Именно с той битвы и началось падение их державы, которой будто было суждено стоять тысячу лет.
Когда спустя год имперские солдаты ворвались в колонский дворец великого вождя всех аллеманов, Атаульф, оставленный приближенными, заканчивал очередную речь, которую предполагал произнести при падении очередной столицы. Кажется, это была Кадута – тогдашняя столица Зембабве. (Подобных речей бесноватый патриций заготовил впрок штук пятьдесят.) И пришлось одного из самых кровожадных злодеев современности отправить не на суд и казнь, а в заведение для скорбных умом, при храме Эскулапа, где он и умер через пять лет, доставая служителей вопросами, нет ли вестей от войска, которое он отправил на завоевание спутника Геба – Селены?
Империя, как это бывает, не слишком щедро вознаградила своих спасителей: командирам наемников посмертно дали титулы нобилей, словно в насмешку указав, что титулы пожизненные и по наследству не передаются.
Но зато горожане не забыли, кому обязаны тем, что сохранили головы на плечах.
Всем уцелевшим наемникам было даровано гражданство Сераписа и пожизненное освобождение от податей. Более того, аналогичные права получили и семьи погибших, которым было предложено приехать в город и поселиться там, причем им безвозмездно выделили пустовавшие после эпидемии холеры дома.
Так и возник Сераписский легион вольных воинов.
Среди двадцати тысяч солдат, значившихся по реестру в легионе, женщин-воительниц насчитывалось чуть меньше тысячи.
И среди них попадались всякие.
Например, Хильдур – огромная, ростом в семь с половиной футов свейка, опцион (подсотник) панцирной пехоты, да не простой, а ударной центурии. Ее топор обычный вояка мог поднять только двумя руками. Или Смолла Смолёная – командир когорты метателей огня, носящая несъемно шелковую полумаску, чтобы скрыть глубокие ожоги на лице.
Но основная масса слабого пола, выбравшая так или иначе для себя военную карьеру, была из того же разряда, что и Орландина. Легкие пехотинцы, егеря, лучники (даже не арбалетчицы – стрелометы были оружием тяжелым и требовавшим немалой физической силы). И, конечно, прознатчики. Три десятка, возглавляемые приемной матерью Ласки, Сэйрой.
Матушке было много годков – пятьдесят или около того. До этих лет доживают отнюдь не все женщины. Сколь много их помирает, рожая мужу седьмого или десятого ребенка! А уж подавно – далеко не все воины.
Она не рассказывала ни про то, где родилась, ни про юность, ни о том, как стала наемницей. На все расспросы о ее родителях односложно отвечала, что те давно умерли и вообще детство помнит очень плохо. А на вопросы о том, почему стала воительницей, ответила только раз, будучи крепко выпившей и наскучив приставаниями маленькой дочери.