Хранитель лабиринта и пленница белой комнаты

– Где я?

Как только я произнес фразу, я понял, как она, должно быть, нелепо звучит со стороны.

– Где мы, – мягким обволакивающим голосом, немного растягивая гласные, поправила меня девушка. А затем, чуть ускорив речь, ответила: – В больнице.

Ответ оказался неприятен в своей очевидности и подтверждал зарождающиеся в подсознании догадки, но он нисколько не прояснял мое положение.

– В какой именно больнице? – спросил я, немного усилив давление в голосе.

– Не знаю, – невинно ответила девушка.

– Как не знаешь? – удивился и одновременно возмутился я.

Девушка молча пожала плечами. Выглядело это так, что она и правда не знала, в какой больнице мы находились. Тишина ее ответа усилила мою тревогу, лишив надежды незамедлительно прояснить мое положение и вернуть уверенность в благополучном исходе возникшей ситуации. Мой взгляд стал снова искать ответ в интерьере комнаты, и в этот раз он выцепил две небольшие ручки по бокам кровати, используемые, как правило, для того, чтобы с помощью продетых через них ремней привязывать больного к постели. Стараясь не дать развиться пессимистичным мыслям, я задал второй мучивший меня вопрос:

– Давно я здесь?

Последнее слово захлебнулось в тишине и неуверенности. Я боялся услышать ответ.

– Не знаю. Мы тебя видим здесь впервые, – ответила девушка, хлопая лапками кролика.

– Мы? – с настороженностью уточнил я.

– Я и кролик.

Девушка произнесена эту фразу с таким видом, что я не мог понять, была ли это невинная шутка или серьезное утверждение.

– А ты давно здесь? – спросил я.

– Нас сюда привел отец, когда мы были еще маленькими, – произнесла девушка с каким-то отчаявшимся безразличием.

Я подумал о том, что она стала пленницей этой белой комнаты, и от этой мысли повеяло такой безысходностью, что мной вдруг овладело невыносимое желание вырваться на улицу. Я посмотрел в окно и…

И увидел, как за металлической решеткой молодые листья переливались оттенками свежей зелени под лучами летнего солнца. От открывшейся взору картины электрический разряд пробежал по телу – от груди до кончиков пальцев. Когда я засыпал, в Лаборатории стояла поздняя осень и тающий снег ложился на коричневые листья!

Находясь в оцепенении от своего открытия, я пытался найти объяснение произошедшему. Я нарушил Табу, уснув рядом с Лестницей, и проспал всю зиму?! Или больше?

Я вскочил с кровати и стал искать зеркало. В комнате его не было. Я забежал в туалет, но над раковиной висел только кафель. Я устремился к окну, но отражение в стекле оказалось слишком тусклым, чтобы можно было хоть что-то рассмотреть. Тогда я поднес руки к своим глазам и увидел остриженные ногти. Кто-то ухаживал за мной, пока я спал? И тут я понял, что ноги все еще крепко удерживают мое тело – мышцы не атрофировались. Если бы я проспал полгода, то на ослабевших ногах я и несколько шагов не смог бы сделать по больничной палате. А она мне к этому моменту изрядно надоела.

Я подошел к металлической двери с непрозрачным стеклом и попытался повернуть стальную ручку. Замок оказался запертым с другой стороны. Со злости я дернул рукоятку сильнее. Ожидаемо не помогло. Тогда я начал бить по полотну двери кулаками, надеясь, что меня услышат из коридора и выпустят наружу.

– Что ты делаешь? – настороженно спросила девушка. – Хочешь ее сломать? У тебя не получится. Она очень крепкая.

– Нет, я пытаюсь открыть дверь или хотя бы позвать врачей! – выкрикнул я, сбросив обороты волнения.

Я попытался взять себя в руки. Перестал ломиться в дверь и начал внимательно рассматривать ее, рассчитывая найти что-нибудь, что поможет ее взломать.

– Дверь закрыта. Ты не откроешь ее, – скептически заметила девушка.

– Я вижу.

– Тогда зачем ты пытаешься ее открыть?

Риторический вопрос был призван остановить меня и не требовал ответа, но я решил ответить. Я развернулся, сделал несколько неспешных шагов в сторону девушки и, опершись рукой на окрашенные белой краской металлические трубы спинки кровати, отчетливо произнес:

– Я. Хочу. Увидеть. Врачей.

– Их тут нет, – спокойно ответила девушка.

– Да как нет?! – воскликнул я.

Девушка прижала к себе колени, но продолжала смотреть в мои глаза. Она точно не боялась меня, но мое поведение ее напрягало и настораживало. Я выдохнул – мне не следовало кричать.

– Извини, – произнес я и посмотрел в окно.

– Врачи никогда не приходят ночью, только днем, – пояснила Пленница белой комнаты.

Наверное, она хотела меня приободрить, но заставила удивиться. «Ночью?» – подумал я и посмотрел на солнечных зайчиков, танцующих на стенах палаты. Я думал, что уже полдень, но со слов девушки следовало, что стоит раннее утро. Однако даже ночью медицинский персонал не должен оставлять больницу без присмотра. Я спросил:

– Но кто-то же тут есть?

– Мы с кроликом, – наивно ответила девушка.

– Кто-то, кроме вас с кроликом. Кто-то из сотрудников больницы: медсестры, медбратья, дежурные врачи?..

Внутри вскипало раздражение, но я старался быть терпеливым к девушке. Если она провела всю сознательную жизнь в больнице, ее психическое и социальное развитие неизбежно отстали от физического возраста. Но некоторые очевидные вещи она должна понимать. Я надеялся, что Пленница белой комнаты даст мне хоть какие-то ответы, и эта надежда отражалась в моем взгляде. В глазах девушки отражалось непонимание, которое она, после непродолжительного раздумья, озвучила вслух:

– Зачем они тебе? Им нет до тебя никакого дела. А мы с кроликом будем рады с тобой познакомиться!

Довольная улыбка собеседницы говорила, что ей ну очень нравилась эта идея. В общих чертах мне она тоже нравилась, но сейчас меня волновало, что со мной произошло, и я сказал:

– Я тоже буду рад с тобой познакомиться, но только после того, как познакомлюсь с медицинским персоналом. Как мне их найти?

– Они сами найдут тебя. Они обычно приходят, когда часы показывают… – девушка задумчиво посмотрела на часы и с озорством добавила: – Двенадцать.

– Значит, в двенадцать часов начнется обход? – зафиксировал я в памяти информацию.

Ответа не последовало, но он был и не нужен. Я смотрел на висящие под потолком часы, показывавшие ровно пять часов. Секундная стрелка отсутствовала. Ждать начала рабочего дня предстояло долго, и я подумал: было бы здорово, если бы часы остановились и показывали неверное время, потому что ожидание становилось невыносимым.

Я вернулся в кровать и стал обдумывать ситуацию, в которой оказался. Приходящие идеи накрывали голову какими-то волнами, каждая из которых несла все больше тревоги и страха. Все здесь – от отсутствия медицинского персонала до девушки в одной палате с парнем – мне казалось подозрительным и странным. Сначала я предположил, что мы оба пострадали от экспериментов Лаборатории, поэтому нас госпитализировали вдвоем. Версия была бы хорошей, даже отличной, если бы до этого девушка не сказала, что находится в больнице давно, а меня видит впервые. Я помнил, как уснул в Лаборатории. Возможно, с того момента и до сегодняшнего дня я проспал. Или бодрствовал, но потерял память, и это мое последнее воспоминание.

Подобные рассуждения истощали меня. Мысли заблудились в дьявольском круге, в котором опустошенный разум загонял сам себя. Рождавшиеся в ментальной гонке идеи отражались на моем лице страшными гримасами отвращения и апатии. Этот круговорот отчаянья затянул бы на дно безысходности, если бы из тягучего потока меня не подхватил вопрос девушки:

– Как тебя зовут?

Вопрос прозвучал как эхо сквозь шум мыслей – я не сразу услышал и осознал его.

Еще до того, как я успел вернуться в реальность, девушка придумала ответ за меня.

– Я буду звать тебя Мечтатель! – заявила она.

– Почему? – спросил я.

– У тебя мысли куда-то улетели.

Она смеялась глазами – добрым невинным смехом. Я постарался пошутить в ответ:

– Да? А вроде по комнате летают.

Я сказал, и в памяти возникло старое, забытое воспоминание. Неприятное. Оно как будто прозвучало вслух, потому что моя собеседница его услышала.

– А ведь в школе у меня было прозвище Мечтатель, – задумчиво произнес я.

Девушка немного обдумала мои слова и с интересом спросила:

– Почему?

Я уже весь находился в прошлом и не сразу понял вопрос, поэтому переспросил:

– Что «почему»?

– Почему тебя так звали? – спросила Пленница белой комнаты.

Я засомневался над ответом. Люди не любят плохие воспоминания, но в поисках сочувствия готовы доставать их из своих шкафов на обозрение еле знакомых людей. В своей собеседнице я увидел человека, способного сопереживать. Поэтому я ответил:

– Я постоянно выдумывал свои миры и свои истории. Я никогда не гордился способностью строить воздушные замки, потому что, пока люди жили в реальном мире, я находился в заточении собственного воображения. Даже родители осуждали мою любовь к мечтаниям. Поэтому Мечтатель – плохое прозвище.

Девушку не растрогало мое признание. Напротив, она оживилась и с блеском в глазах воскликнула:

– Это здорово! Значит, ты можешь вырваться за границы, нарисованные другими людьми?! Ты можешь побывать в чудесных странах, убить дракона, спасти принцессу и увезти ее на корабле в далекие страны?! Ты можешь…

Пленница белой комната продолжала описывать другие миры, которые я мог выдумать и выдумывал. Истории, происходившие в них, длились годами. Друзья приходили и уходили, кто-то женился, кто-то умирал, в мире происходили войны и заключались перемирия, а в моих мечтах герои продолжали свои приключения. Они пожирали время, лишая меня возможности жить полноценной жизнью наравне с другими людьми. Я старался бороться с пагубной привычкой и повторял:

– Мечтать – грех. В этом нет ничего хорошего.

Вот и сейчас я повторил эту фразу вслух.

– Разве? – прервала свою речь девушка.

Моя собеседница опустила голову. Долго молчала – искала в себе смелость заговорить. А затем тихо и отрешенно начала рассказывать:

– Когда отец привел нас сюда, я много мечтала. У меня плохое воображение, и мои мечты были серыми. Однажды доктор принес мне книги и сказал, что они будут рисовать цветными красками на белом полотне стен. Его слова оказались правдой: я отправлялась в чудесную страну зазеркалья, училась в школе маленьких чародеев. Да, я училась в школе…

Девушка замолчала, что-то поднимая со дна своей памяти. Стало понятно, что если она и училась в школе, то это было очень давно и неправда.

– Как только книга заканчивалась, – продолжала собеседница свой рассказ, – заканчивалось и мое путешествие по миру, к которому я успевала привыкнуть. Я не могла придумать продолжение любимым историям. И тогда вместо ярких картин я снова видела белые полотна стен, ожидая новых друзей в новом переплете. Но… Но если ты Мечтатель, значит, мы можем мечтать вдвоем и придумать историю, которая для нас не закончится никогда!

Девушка прижала руки к груди так, что плюшевый кролик, будь он живым, уже бы задохнулся. Она смотрела на меня, боясь и мечтая услышать ответ. Я покончил со своим воображением давно – даже профессию выбрал максимально далекую от фантазерства – и не собирался к нему возвращаться.

– Вряд ли можно мечтать вдвоем, – возразил я.

Девушка закрыла глаза и опустила голову. Она все еще душила свою игрушку локтями. Она говорила спокойно, но я чувствовал еле уловимое дрожание голоса:

– У нас с кроликом получается мечтать вдвоем, но у него тоже плохо с воображением. Даже хуже, чем у меня.

– Ты после путешествия в Зазеркалье решила, что твой кролик живой? – попытался пошутить я.

– О чем ты? Хочешь сказать, что мой кролик неживой? – девушка плотно сжала свои изящные губки.

Разговор нужно было закончить прямо сейчас – у меня не было цели спорить с девушкой, лишенной счастливого детства, а возможно, и радостного будущего. Но соглашаться с ее сумасшествием, заражаться им – я не собирался. Желая обрубить любые разговоры о кролике, звенящей медью ответил:

– Твой кролик неживой. Это игрушка. Плюшевая детская игрушка.

– И что? – не сдавалась девушка.

– Как «и что»? Плюшевая игрушка не может быть живой, – ответил я без какого-либо раздражения или недовольства со своей стороны. Это было даже не попыткой в чем-то убедить собеседницу, а выражение моего отношения к спору.

В ответ прозвучал неожиданно грубый вопрос:

– Кто тебе сказал такую глупость?!

Провокация достигла своей цели: я возмутился тем, что юная девушка разговаривала со старшим – мной – в таком тоне. Я и без этого спора находился на взводе, но он окончательно выбил меня из адекватности. Я решил оторваться на девушке и начал давить ее методичной и лишенной сочувствия логикой:

– Живой человек двигается, разговаривает. Твой кролик – нет.

– Мой кролик тоже двигается и разговаривает, – невозмутимо заявила Пленница белой комнаты.

От этого контраргумента я сначала впал в некоторый ступор, а затем резонно попросил:

– Да? Ну тогда пусть, не знаю, помашет мне лапкой.

Девушке даже не потребовалось времени, чтобы придумать ответ. Назидательным тоном она сказала:

– Он сейчас отдыхает, и я не хочу его беспокоить. Мы ведь тебя не будили, когда ты спал: а ведь ты мог оказаться неживым! Знаешь, это было бы очень неприятно – спать в одной комнате с неживым человеком.

– Как мило с вашей стороны. И когда кролик проснется?

Мне становилось забавно от ее ответов, и я ждал, что она придумает в этот раз. Девушка поняла, что ее реакция меня забавляет, и решила уколоть:

– Когда кролик проснется, он может не захотеть разговаривать с тобой.

– Это почему же?

– Потому что кролик не разговаривает с плохими людьми.

С этими словами девушка откинулась к стене и демонстративно посмотрела в окно. Она оставалась слишком сдержанной, чтобы назвать ее реакцию истерикой. Но уголки ее губ дрожали, а глаза заблестели влажной обидой. Я подумал о том, что не стоило доводить наш разговор до ссоры. Девушка была очень милой, но нам будет тяжело находиться рядом.

– Как мы вообще оказались в одной палате? – неосторожно произнес я.

– Почему тебя это волнует? – мрачно спросила собеседница.

Чтобы моя фраза не послужила новым поводом для перебранки, я попытался быстро переформулировать ее во что-то более нейтральное:

– Я имею в виду: почему мужчину и женщину положили в одну плату?

– Это палата на несколько человек, – высокомерно сказала девушка, считая ответ очевидным.

На ее лице по-прежнему читалось недоумение. По всей видимости, она не видела в моем утверждении ничего странного, и мне пришлось пояснить причину своего удивления:

– В больницах бывают мужские палаты, а бывают женские. Но не смешанные.

– А ты был во всех больницах?

– Нет, не во всех. Но в больницах, в которых я был, палаты были раздельными.

– Хм, ты не был во всех больницах, но решил, что не бывает смешанных палат?

Я вздохнул и покачал головой. Спорить было бесполезно, но можно было успеть поругаться, чего я делать больше не хотел. Все вокруг казалось странным: от больницы, где нет дежурных врачей, до соседки в мужской палате. Как такое вообще могло быть? Чтобы узнать ответ, мне нужно было дождаться двенадцати часов. Я посмотрел на циферблат и увидел, что стрелка сдвинулась на две минуты шестого. Значит, часы работали. Странно только, что прошло так мало времени.

– Расскажи мне историю, – раздалась просьба с соседней кровати.

Девушка молила о спасении от бесконечной белой пустоты, пропитавшей стены комнаты. Она страдала от безвременья гораздо сильнее меня. Хорошо, что Пленница белой комнаты оказалась рядом, когда я проснулся, – она спасла меня от тревоги и отчаянья. Неизвестность никуда не исчезла, но с ней она казалась не страшной. Может, стоило сделать шаг ей навстречу?

– О чем ты хочешь, чтобы я рассказал? – спросил я.

– Расскажи свою любимую историю, – молниеносно ответила собеседница.

– Любимую?.. – я задумался всего на мгновение, а затем сказал: – Моя любимая история про человека, который потерял свою тень. Хочешь ее услышать?

– Хочу!

«Тень» Шварца. Всегда любил эту сказку больше других. Тени с детства преследовали меня, поэтому я хотел знать о них как можно больше. История, где человек побеждал свою тень, воодушевляла меня. Я дошел до того момента, когда тень сбежала от героя, и подумал о том, как поживает моя тень, – на белых стенах палаты ее должно быть хорошо видно. Я не увидел ее. Я нашел затемненные поверхности под кроватью и за тумбой, но тела… тела их не отбрасывали. В панике я прервал рассказ и поднес свою руку к стене. Но даже когда ладонь почти коснулась белой краски, черный призрак не появился. Холодный ужас во мне воскликнул:

– Тени! Почему их нет?!

– Тут только тени и есть, – тихо ответила девушка.

Она отвела взгляд в сторону, а детский восторг исчез с ее лица. Я что-то понял, и она знала что.

– Что это за место? Ты знаешь? Ответь! – закричал я, сжимая ладони.

Моя собеседница выпрямилась и сделала серьезное лицо. Она словно повзрослела сразу на несколько лет. Куда-то исчезла детская непосредственность. Похолодевшим голосом она произнесла:

– Каждый видит то, что хочет увидеть. Нужно просто решить, кому ты веришь больше: другим или себе?

– Не понимаю, о чем ты? – спросил я.

– Врачи говорят мне, что все, что я вижу, – это сон. А я считаю его реальностью. Как ты думаешь, мы сейчас спим или нет?

Озарение: «Ну конечно! Я сейчас сплю!»

Крамп писал в своих отчетах, что сны в Лаборатории не отличить от реальности. Все, что я в этот момент видел – белую палату, девушку, – было всего лишь порождением мозга. Я до сих пор нахожусь в своем кабинете, за своим столом.

Нужно вернуться.

Будучи человеком, страдавшим от сонного паралича, я знал, что нужно делать. Я выгнулся и завопил в потолок. Я кричал, пока горло не захрипело, однако сознание продолжало спать. От отчаянья я схватился за волосы, и в этот момент услышал успокаивающий голос:

– Не так. Тебе нужно лечь, уснуть, и тогда ты исчезнешь. Побудь еще хоть немного со мной. Я хочу, чтобы ты остался.

Мы смотрели друг на друга, и я видел в ее глазах, мимике и позе надежду на то, что я не уйду. Она была всего лишь моим сном, но выглядела такой живой и такой… беспомощной, что мне даже стало стыдно за то, что я оставляю ее одну в стерильной комнате. Ничего, когда я проснусь, она тоже исчезнет. Я лег в постель, закрыл глаза, успокоил дыхание и стал засыпать.

– Значит, ты все-таки решил отправиться по своим мирам один? – услышал я сквозь темноту накатывающей дремы.

Да, но…

– Если это не сон, то я вернусь.