Хранитель лабиринта и пленница белой комнаты

ГЛАВА 2. ХРУСТАЛЬНЫЙ ГРОБ

Алексей Георгиевич смотрел на медицинский саркофаг. Белый глянцевый эллипс с прозрачной крышкой напоминал капсулу пришельцев, попавшую на Землю с космического корабля. Сложно было поверить, что настолько совершенный механизм создали лишь для того, чтобы он стал тюрьмой для совсем юной девушки. Она лежала внутри, обнаженная и изможденная. Ее вид вызывал сострадание и отторжение: кожа натянута на ребра, в складках образовались пролежни, а все тело пронизано и обмотано трубками, капельницами и проводами. Восемь лет. Восемь долгих лет она спала внутри этой тюрьмы.

Алексей Георгиевич хорошо помнил затворницу до того, как ее поместили в саркофаг. Девочке исполнилось двенадцать, и она была пока еще живой, общительной и красивой. Немного странной, но кто не вырастит странным, когда тебя ненавидит собственный отец? Он сочувствовал девушке, но верил, что когда она станет взрослой, то будет такой же красивой и умной, как ее мать. И обязательно обретет свое счастье. Тогда он и представить не мог, что в двадцать лет она будет похожа на мумию.

Сначала Алексей Георгиевич считал, что заточение продлится недолго. Так, по крайней мере, они планировали с Эдвином Крампом. Но время шло – ее ровесницы ходили в школу, дружили, влюблялись, поступали в институт, успевали выходить замуж и даже рожать, – а девочка продолжала спать. А когда Крамп пропал, то стало понятно – этот сон не закончится никогда. Девочке не суждено вырасти: она не наденет вечернее платье на выпускной, не будет ждать результатов экзаменов, не узнает вкус первого поцелуя. Она всегда будет видеть один и тот же сон: белую комнату в старой больнице с вечным летом за окном. И только редкие гости – спящий персонал Лаборатории – порой будут навещать ее.

Или не только он? Сны в Лаборатории были очень странными и совсем не похожими на обычные сновидения. В этих снах путешествовали не только люди: мертвые, проклятые и даже Древние Боги могли встретиться в ночных мечтаниях. Кого и что видела девушка в своем бесконечном сне? С кем она встречалась? Кто и что ей говорил? Было страшно представить, что стало с ее нестабильной психикой за восемь лет путешествий по потусторонним мирам. Ее нельзя было выпускать.

Алексей Георгиевич чувствовал свою вину перед девочкой. Он был влюблен в мать девушки и теперь считал, что если бы он наплевал на свои принципы и дружбу, то любимая была бы до сих пор жива, а ее дети не были бы обречены на страдания. Когда Волчица поссорилась со своим мужем и лучшим другом Алексея Георгиевича, он пришел к ней, чтобы забрать с собой. Но любимая отказалась идти с ним.

«Никто не сможет быть рядом со мной. Я уже проверила», – ответила она.

Она ошибалась, а он не стал настаивать. Если бы он знал, чем все закончится, Алексей Георгиевич никогда бы не ушел в тот вечер. Он потерял любимую, и все, что у него от нее осталось, – это уродливая мумия, которая продолжала хранить искаженный образ любви.

У Алексея Георгиевича было тайное желание: он хотел, чтобы девушка сбежала из Лаборатории и обрела счастье, которое не досталось ее матери. Но присяга требовала от него, чтобы этого никогда не случилось. Долг перед государством для Алексея Георгиевича всегда был важнее долга перед любимой женщиной.

Но если найдется тот, кто спасет девушку вместо него, – он, пожалуй, обретет счастье. Но для этого рыцарь должен доказать, что он достоин руки принцессы. А как герои получают право освободить девушку из башни? Они побеждают дракона. И Алексей Георгиевич стал тем самым драконом. В сказках всегда находится герой, который убивает чудовище, но вот только жизнь – не сказка. За восемь лет никто не смог перехитрить дракона.

Алексей Георгиевич уже знал, кто станет его новым противником. Программист, которого принцесса красиво зовет «Мечтатель». Ему это имя сказали врачи, которые услышали его от затворницы. Все, что происходило с девушкой, он узнавал только от них. За все эти восемь лет Алексей Георгиевич так и не решился поговорить с ней. Он знал, что не сможет посмотреть ей в глаза: ведь это он должен был стать ее спасителем. А стал надзирателем. Ему досталась не та роль, но он все равно отыграет ее до конца.

Алексей Георгиевич знал и то, чем закончится новое противостояние. Мечтатель, Бегущий с волками, Глупый – сколько было самоназванных героев? А сколько еще будет? Ничего не изменится: никто из них не победит. Тем более Мечтатель. На что он способен, кроме как мечтать?! Недостаточно решительный, недостаточно сильный, недостаточно хитрый. Сплошное «недо». В глазах Алексея Георгиевича Мечтатель был посредственностью. И все же, начальник службы безопасности хотел дать ему шанс.

В палате раздался звонок внутреннего телефона. Алексей Георгиевич оторвался от размышлений и поднял трубку. Звонили с проходной. Охранники очень быстро запоминали, что если начальника службы безопасности нет в своем кабинете, то он у саркофага.

– Говорите, я слушаю.

– Алексей Георгиевич, здравствуйте! Тут некто Максим Листвянский. Говорит, что пришел к вам. Что нам с ним делать?

– Проводите его в конференц-зал. Я сейчас подойду, – начальник службы безопасности положил трубку и вышел из палаты.

Дверь захлопнулась. Теперь ее можно было открыть только с помощью электронного ключа, единственный экземпляр которого хранился у Алексея Георгиевича. За восемь лет очень многие пытались выкрасть затворницу из саркофага, и теперь начальник службы безопасности не доверял никому, кроме себя.

Он шел по коридору, рассуждая о цели визита Максима.

– Что его могло сюда привести? Неужели по дочери соскучился? – ехидно произнес он вполголоса.

Это было, конечно, неправдой. За восемь лет отец ни разу не спускался к заточенной дочери. Он не интересовался ее состоянием, даже не спрашивал, жива ли она. Только когда до Максима доходили слухи, что девушку пытались освободить, он звонил и задавал всего один вопрос: «Она все еще там?» Когда следовал положительный ответ, в телефоне слышался облегченный выдох, а затем произносился недолгий монолог с призывом усилить контроль и покончить с расхлябанностью персонала. Алексея Георгиевича это жутко раздражало. Как то, что кто-то смеет вмешиваться в его работу, так и то, что отец никогда не называл свою дочь по имени. Этим Максим пытался подчеркнуть, что девушка не заслуживает того, чтобы называться человеком. Поэтому телефонные разговоры между двумя бывшими друзьями никогда не длились долго. После смерти Волчицы они ненавидели друг друга, хотя и продолжали делать вид, что это не так. У Максима все еще оставались связи, которыми Алексей Георгиевич продолжал пользоваться, обеспечивая свою несменяемость на посту начальника службы безопасности, несмотря на обилие желающих занять это место. А Алексей Георгиевич обеспечивал надежную охрану Ведьмы. Из всех людей Максим доверял это дело только ему. Поэтому, несмотря на общую ненависть, дружба по необходимости продолжалась.

Алексей поднялся в совещательную комнату в надземной части Лаборатории. Садиться вдвоем за длинный стол на шестнадцать персон было перебором, но Алексей Георгиевич не хотел видеть бывшего друга в своем кабинете. Он вообще не хотел его видеть, но если встреча неизбежна, то пусть она пройдет на нейтральной территории.

Максим уже сидел за столом в конце комнаты, постукивая двумя пальцами по дереву, а второй рукой прижимая губы. Его взгляд бегал по комнате, не пытаясь за что-то зацепиться. Собственно, и цепляться ему было не за что. Темное коричневое помещение с еще более темной мебелью и черными креслами. Только окно было белым, но и его завесили вертикальными жалюзи из коричневой ткани. Свет был выключен, поэтому в комнате стоял полумрак, из-за которого комната казалось абсолютно неуютной. Однако Максим забыл, что такое уют, и не замечал его отсутствия в конференц-зале.

Дверь начала скрипеть, и Максим замер. Он смотрел сосредоточенным и испуганным взглядом на дверной проем, в котором стоял уже почти пожилой мужчина. Узнав в вошедшем Алексея Георгиевича, гость поднялся со стула и с дрожью в голосе спросил:

– Она все еще там?

Начальник службы безопасности не спешил с ответом. Он закрыл за собой дверь, нашел выключатель на стене и зажег лампочки в комнате. Затем подошел к столу и сел на стул с противоположной стороны от гостя, так, что они оказались в метрах пяти друг от друга. У Максима от нетерпения задрожали губы. Он был уже готов закричать, как Алексей Георгиевич все-таки ответил:

– Будь спокоен. Она там. Под моим присмотром.

Максим облегченно выдохнул, опустил голову и стал массировать виски пальцами. Алексей Георгиевич рассматривал гостя, чьи движения были нервными и дерганными. Руки Максима дрожали, а кожа пожелтела. Проявлялась так старость или пристрастие к алкоголю, сказать было сложно. Темный повседневный пиджак был мятым; на изгибах воротника и рукавах клетчатой рубашки были просаленные пятна. По внешнему виду гостя начальник службы безопасности заключил, что его бывший друг снова живет без женщины. Алексей Георгиевич испытывал к своему «другу» смешанные чувства: брезгливость, жалость, отвращение. И главное – торжество. То, во что превратился его соперник, радовало Алексея Георгиевича. Огорчало то, что в научной среде он все еще был значимой фигурой. Не в научной деятельности – Максим уже давно ей не занимался. А вот в административной он преуспел. Максим Николаевич половину вопросов мог решить, просто позвонив куда надо. И это выводило Алексея Георгиевича из себя.

– Знаешь, а ты начал стареть, – сказал Максим, глядя на собеседника. Он произносил слова быстро, но с неестественно длинными паузами между ними.

– Никто из нас не молодеет, – согласился Алексей Георгиевич. Начальник службы безопасности смирился с неизбежной старостью, но на фоне сдавшего «друга» справедливо считал себя еще полным сил.

– Может быть, расскажешь, что у тебя происходит? – спросил Максим.

Такие вопросы раздражали Алексея Георгиевича больше всего, потому что он ненавидел, когда кто-то ставил под сомнение его компетентность.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил начальник службы безопасности.

– А ты не знаешь, что случилось на выходных?

– Много что случается. Что произошло у тебя?

Максим начал стучать пальцами по столу – всей рукой сразу, все быстрее и быстрее, пока не хлопнул ладонью о дерево.

– Не у меня. У тебя. В гостинице сгорела девушка. Все тело – сплошной ожог, страшно смотреть. В отель приехали пожарные и нашли… вместо одной стены они нашли провал в Лабиринт. Только на следующий день затянулся. Девочка – дочка Альберта Майера. Они вместе с Эдвином спускались на нижние этажи. Помнишь?

– Я все помню. Ты объясни: при чем тут я? – спросил Алексей Георгиевич.

– А при том, что незадолго до смерти девочка сдружилась с программистом, имени, к сожалению, не знаю. Но знаю, что работает он в твоей Лаборатории на подземных этажах. И в гостях у моего друга, Льва Эдуардовича, они с погибшей обсуждали Бесконечную Лестницу.

Алексею Георгиевичу казалось, что его как котенка тычут мордой в собственное дерьмо. Сам факт существования Бесконечной Лестницы относился к государственной тайне. А его сотрудник обсуждает ее с посторонними людьми. Руководитель несет личную ответственность за действия своих подчиненных. Если вдруг что – Алексею Георгиевичу отвечать. Сохраняя внешнее спокойствие, начальник службы безопасности ответил:

– Наши сотрудники много что и с кем обсуждают. За всеми не уследишь.

– Много что? Это так ты называешь государственную тайну? Ее много с кем и не надо обсуждать. Погибшая была иностранной гражданкой – этого тебе недостаточно?

– Спасибо, что предупредил. Я проведу с ним «воспитательную» беседу.

– А тут одной беседы будет мало. За день до этого твой сотрудник повез пьяного сына Льва Георгиевича показывать Бесконечную Лестницу. Как-то слишком много для одного человека за два дня, не находишь? – продолжал сыпать обвинениями Максим.

Мечтателя можно было привлечь к уголовной ответственности за раскрытие государственной тайны и отправить в заключение на добрый десяток лет. Вот только за такое программист отправится в колонию, а он – Алексей Георгиевич – на пенсию.

– Знаешь, Максим, у нас в Лаборатории сложно работать и не сойти с ума через пару месяцев хождения вниз. Парень виноват, но не ломать же ему жизнь из-за того, что его мозги начало выворачивать. У нас такое часто бывает. Я его в отпуск со следующей недели отправлю.

Максим недовольно поморщился, посмотрел в сторону, а потом с какой-то философской ноткой произнес:

– Старым ты стал…

– Со старостью становишься мудрее, – сказал Алексей Георгиевич.

– Вот только самых мудрых отправляют на пенсию.

Теперь уже Алексей Георгиевич поморщился и ответил:

– Снаружи происходит много чего. Ты, главное, помни, что пока я здесь, Лаборатория живет под моим контролем. Никто из охраны не работал здесь так долго, как работаю я, а я много чего видел. И много кого останавливал.

– Вот и парня своего останови. Если ты это не сделаешь, клянусь, я его пристрелю. – Максим сделал небольшую паузу и добавил: – А еще лучше, покончи с ней. Я тебе говорю: она внучка дьявола и всех нас к нему отправит.

– Тебе не стоит так говорить о ее дочери, – произнес Алексей Георгиевич. Его скулы свело, а пальцы вцепились в замке, но Максим совсем не замечал реакции собеседника.

– Вот где ее Крамп нашел? Вывел с той стороны двери. Я знаю, ты меня осуждаешь, но ты с ней не жил. Я жил. Что надо мужчине? Чтобы жена приготовила ужин, привела дом в порядок, а вечером сходила с ним в кино или ресторан. А она ведь ничего этого не умела! Я работал до восьми вечера, приезжал домой и готовил для нее и детей…

– Она была совсем другой женщиной, таких женщин нельзя загонять на кухню. И это неправда, она хорошо готовила.

– Через несколько лет научилась! Я научил ее. Я! – Максим привстал со стула и показал на себя большим пальцем.

Он осознал, что перевозбудился, попытался успокоить себя, восстановить дыхание. У него это почти получилось. По крайней мере, Максим смог усадить себя обратно в стул. После этого он продолжил:

– Да черт с ней, с кухней. Я ведь знал, на ком женюсь. Да, знал, не надо мне тут кивать. Лучше тебя знал! И я хотел, чтобы она нашла себя в этом мире, полюбила жизнь, как любил ее я. Я создал для нее все условия: она не работала, не занималась домом. Знаешь, чем она занималась? Думаешь, общалась с подругами? У нее не было подруг. Она даже со мной из дома боялась выходить. Каждый ее поход в магазин заканчивался катастрофой. Так и не научилась деньги считать. И не отворачивайся – послушай. А то ты любишь осуждать, а слушать не любишь.

– А ты ничего нового не говоришь. Восемь лет одну и ту же историю повторяешь.

Алексей Георгиевич сжимал полотно стола и ждал, когда его гость наконец замолчит. Но он и не собирался этого делать.

– Вот видишь: восемь лет повторяю, а ты меня все никак не услышишь. Ты вот в Лабиринте со всякой нечистью общаешься, а я дома с ней жил. Я это не сразу заметил. Жена долго скрывала, что к ней… к нам в дом мертвые ходят. Ее подруги – гости с того света. И они ведь никуда не уходили. Сидишь вечером с детьми и женой, пьешь чай, а чашка на холодильнике как начнет дрожать – и об пол…

– Так, может, это холодильник дрожал?

– Ну не начинай, не начинай. Кто бы другой сказал, я бы понял. А ты… У тебя в Лаборатории и не такая чертовщина творится. Но у тебя хотя бы по квартире не ходили невидимые гости, пока спишь. А дети не рассказывали, как сегодня играли с любимым псом, которого ты вместе с ними похоронил вчера. Она ведь, моя жена, втянула их во все это – дочери стали заниматься колдовством, как и их мать. Я только сына и успел спасти.

– Кстати, как Гор? С ним все хорошо? – спросил Алексей Георгиевич.

Гор – так звали сына Максима. Алексея Георгиевича пугало психическое состояние своего «друга», и начальник службы безопасности боялся, что Максим мог убить своего сына. Гор был последним ребенком Волчицы, у которого оставалась надежда на счастливую жизнь. И Алексей Георгиевич очень хотел, чтобы мальчишку не лишили ее.

– В моем сыне течет моя кровь! Конечно, у него все хорошо, – гордо заявил Максим и начал рассказывать об успехах Гора на домашнем обучении – в школу ребенок не ходил.

Алексей Георгиевич облегченно вздохнул: мнение Максима о сыне не изменилось, даже несмотря на то, что со временем стало понятно, что мальчишка растет не совсем нормальным. А с другой стороны – как вырасти нормальным с таким отцом?

– …Так что, мы еще будем гордиться моим сыном. А с Ведьмой надо покончить, пока она не выросла. Она вся в Волчицу и…

– Ты теперь ее даже по имени не называешь?! – закричал Алексей Георгиевич и ударил ладонью по столу.

Максим уже давно не называл жену по имени, и Алексей Георгиевич это знал. Но он больше не мог слышать черный голос, окрашивавший своим цветом его любимую женщину. Алексей Георгиевич всегда хотел набить другу лицо. И всегда удерживал себя от этого.

– А ты не злись! Не злись! Лучше со своим сотрудником, который дочку Майера до могилы довел, разберись, – ответил Максим.

– Да сдался он тебе? Мы по молодости такие же глупости совершали, и в нас за это не стреляли.

– А может, и надо было, – возразил Максим, вставая из-за стола. Он подошел к вешалке, накинул на плечи коричневое «дедушкино» пальто и сказал: – Завтра похороны девушки. Тело сожгут, урну с прахом отправят домой. Если вдруг захочешь – приходи проводить человека. Людей будет немного, а так хоть что-то будет похожее на поминки. Я теперь к похоронам серьезно отношусь: человека надо по-человечески провожать на тот свет. Может, ему там зачтется. Поэтому приходи.

Максим надел шапку и как-то потерянно застыл на месте. Он простоял, глядя в пол около минуты, затем повернулся к Алексею и спросил:

– Она точно все еще там?

ГЛАВА 3. ИНТЕРЛЮДИЯ (ОКОНЧАНИЕ)

Рассказ девушки вызвал у меня смятение. Я был убежден, что по большей части всем все равно на наивные разговоры о Бесконечной Лестнице, чье существование противоречит здравому смыслу. Только теперь я понял, как небрежно относился к правилам Лаборатории. За мной тайно наблюдали. Что им еще было известно обо мне? Знала ли служба безопасности о моей встрече с Патрицио? Если они так яростно отреагировали на мои разговоры с Кристиной Майер, узнавшей о Лестнице от ее отца, которого они сами пустили за запретные двери, то какую реакцию вызовут мои встречи с таинственным иностранцем? Пытаясь спастись от гнетущих знаний, я решил поставить под сомнение факт их существования.

– Откуда ты знаешь об этом разговоре? – воскликнул я.

Девушка немного наклонилась в мою сторону и ответила:

– Я тоже вижу сны.

Слишком близко. Она была слишком близко: я видел свое отражение в ее глазах. Почувствовав неловкость, я подскочил с кровати и подошел к окну, в пейзажах которого попытался спастись от смущения.

За стеклом по-прежнему светило солнце бесконечного лета. Это был мир, в котором ничего не меняется, и, возможно, это был неплохой мир. Катастрофы, войны, эпидемии обходили его стороной. Наверное, многие, устав от бесконечной борьбы за достойное существование, не отказались бы провести в этом мире пару вечеров.

Приведя в порядок свои мысли и эмоции, я повернулся к девушке, намереваясь получить исчерпывающий ответ на свой вопрос. Фраза собеседницы прозвучала слишком расплывчато, а я должен был знать наверняка.

– Какие сны ты видишь? Как ты их видишь? Где?

Моя речь была похожа на речь следователя на допросе, и девушка начала колебаться в необходимости отвечать мне, но, ощутив настойчивость моего взгляда, произнесла:

– Я вижу только то, что происходит за окном. А окна нужны для того, чтобы видеть сквозь стены.

Я обернулся. За стеклом солнце по-прежнему освещало зеленые листья лета.

– Я вижу только двор больницы, – сказал я.

– Мы замечаем только то, что хотим заметить. Ты хочешь видеть двор больницы. А я… Я хочу видеть сны о мире, в котором когда-то жила… Я хочу увидеть другие миры… – прошептала девушка. Ее голос оборвал цепочку мыслей и вернул меня в комнату.

Собеседница смотрела преданными глазами в ожидании ответа. Но мне ей нечего было сказать. Вокруг меня и без нее сгущались тучи. В этом был виноват я сам, и еще одна девушка, которая также нуждалась в помощи. Поступок Кристины с кражей ловца снов поколебал мою уверенность в людях. Я смотрел на Пленницу белой комнаты со страданием, но в глубине души затаилась мерзкая мысль: «Она лжет!» Это сомнение было крошечным, ничтожным, но оно терзало меня. Я должен был узнать одну вещь:

– Что произошло в тот вечер, когда твоя мать погибла?

Девушка отреагировала на вопрос достаточно спокойно. Лишь легкие черточки на ее лице нервно дернулись от мрачных воспоминаний.

– Астарта.

– Что?

– Мою маму зовут Астарта.

В этот момент я понял, что никогда не спрашивал имени своей собеседницы. Она всегда была для меня просто девочкой – Пленницей белой комнаты. Как будто это ее настоящее имя. Было неловко спрашивать ее имя спустя столько времени после знакомства, но в конечном счете лучше это сделать сейчас, чем обращаться: «Эй, ты». Справедливости ради она тоже не интересовалась моим именем, предпочтя сразу присвоить мне кличку Мечтатель.

– А как зовут тебя? – спросил я.

– Селена. Но меня чаще звали Леной. Можешь называть как тебе больше нравится.

– А ты как хочешь?

– Селена, – девушка смущенно опустила глаза. Пожалуй, это было первый раз, когда она от чего-то смутилась.

– Так что же произошло в тот вечер, Селена? – спросил я.

– Ничего хорошего. Маму забрали Домой. А я не смогла Их остановить.

Брови девушки нахмурились, губы сжались, а их уголки нервно задрожали. Некоторое время Селена смотрела в пол, пытаясь вернуть свойственное ей спокойствие. Наконец Пленница белой комнаты выдохнула и перевела взгляд на меня. Но я не собирался удовлетворяться ее ответом.

– Алексей Георгиевич сказал мне, что… как бы это сказать…

Пока я пытался подобрать слова, чтобы напрямую не обвинить Селену в убийстве матери, она спрыгнула с кровати и закричала:

– Алексей Георгиевич вообще ничего не знает! Он поклялся маме защищать ее! И не сделал ничего!

Я вздрогнул от такой реакции. Это был неприятный и болезненный разговор – я привык к образу вечно спокойной девушки, и буря эмоций была для меня неожиданностью. Я даже успел подумать, что Селена может страдать раздвоением личности, впрочем, моя голова любит предполагать дикие вещи, которым не стоит уделять особого внимания.

– Если ты хочешь, чтобы я верил тебе настолько, чтобы суметь помочь выбраться наружу, я должен знать о тебе максимально много, – сказал я.

– Я тоже должна верить тебе, чтобы рассказывать о себе! – возразила девушка.

Я ответил не сразу – некоторое время мы оба молчали. Я пытался подобрать слова, потому что не мог сказать прямо, что девушка нуждается в моей помощи больше, чем я в ее. Ведь это она заперта в белой комнате! И в то же время я не хотел лгать или вселять ложную надежду – я ничем не мог ей помочь. Если говорить совсем честно: я был таким же пленником, как она. У меня клетка просто была побольше и ограничивалась не квадратными стенами больничной палаты, а замкнутым кольцом, состоящим из дома, работы и магазинов, внутри которых мне приходилось крутиться.

Теперь я отчетливо понимал, что Пленница белой комнаты отчаянно ищет человека, который сможет ей помочь. Она цеплялась за любую надежду, какой бы слабой она ни была. Не знаю, понимала ли она, что я не гожусь на роль ее спасителя, но она пыталась видеть его во мне. Она хотела выглядеть невинной и загадочной – такой девушкой, которую захочется познать и вырвать из несправедливых цепей саркофага. Ее таинственные речи, прикосновения, смущения, рассказы о Лаборатории – все было направлено на то, чтобы вызвать к себе симпатию или даже влюбить в себя.