Панацея. Художник должен быть голодным три раза в день

Мертвый город привычкам не помеха

Скучнее исполнившихся желаний только пыльный телевизор

Классная вещь глобус. И весьма полезная: присел, поел и вновь зашагал. Хочешь по часовой, хочешь – против. Если хорошо принять на посошок, то можно и зигзагом. Золотой за щеку, талисман на шею, группу крови крупно на лоб (потеряешь, не жалко). Сапоги-скороходы истрепались, память за ними не поспевает. Не беда: малозначимое сдует, ценное врежется – хоть целиком, хоть осколком.

У мегаполисов нет лица, только чрево. С городами поменьше ситуация немногим благополучнее: хорошо, ежели где-нибудь в центре приютился старый квартал, а так – разглядеть индивидуальность возможно, пожалуй, с высоты птичьего полета. То ли дело провинция. И пусть она одинаково рябенькая, но все одно какая-нибудь конопушка да запомнится. Опять же, найти в захолустье городского сумасшедшего во сто крат проще. А кто как не эти чудаки и есть истинное лицо места, его прошлое и настоящее. Приведу лишь несколько примеров: корова, безнадежно жующая валенок из помойки напротив гостиницы «Интурист»; безумная старуха (бывшая любовница атамана Семенова), швыряющая горшки с геранью на головы офицерских жен.

Топтание глянцевого путеводителя сравнимо с лобызанием фотографий селебритиз – глубоко не забеременеешь. Посему сворачивайте с пахнущих мылом магистралей и ныряйте за пазуху, к сердцу поближе.

Впотьмах с трудом различил невысокое крыльцо. Дверь раскачивалась на невидимом сквозняке. Вошел. Кашлянул. В ответ тишина. Нащупал выключатель. Дом, видимо, был когда-то сельской школой: рядом с засиженными портретами классиков скабрезности нацарапаны, порой остроумные. Под ногами шуршат пакетики из-под чипсов и ореховая скорлупа, тянет кислым. Так и есть – забегаловка.

– Эй! Живой кто есть?

– Вторая направо. Сейчас выйду.

Физиономия мятой подушкой протиснулось откуда-то из темноты:

– Турист?

– Вроде того. Извините, что разбудил. Коньяк есть?

Пока бармен ходил за бутылкой, наведался в оставшиеся аудитории. В одной ночлежка, в другой огромная печь, в третьей – на актовый зал похожей – вместо стульев расположились надгробия. Рационально. Все в шаговой доступности: поел, отдохнул, сожгли, похоронили. «Эхма, куда занесло! Видать, перешагнул через сегодня. Вчера, да, мы тратили уйму времени на дорогу, отвлекались на мелочи, но именно они и украшают жизнь, делая непохожей на математическую формулу. Если это наше завтра, то каким будет послезавтра? На какую из классных комнат повесят замок? Или перепрофилируют? Тогда во что? В любом случае прошу бар упразднить последним. Пусть хмельная душа мается невыспавшейся и непогребенной, зато не так тоскливо».

– Давно путешествуешь, мил человек? – хозяин плеснул в щербатую чашку.

Я часто задаюсь этим вопрос и не знаю, как ответить. В минуты кажущегося покоя – сидя на глобусе – мои мысли находятся в беспрестанном движении: то я индийский магараджа, то ученый-затворник или же, просто, настенные часы. И всегда равноудален от окружающих и самого себя, на границе между любопытством и безразличием. Моя память настолько избирательна, что в ней отпечатываются лишь ощущения, оставляя за кадром имена, даты и прочие условности. Спасают привычки: рабское следование им гарантирует минимальную сохранность, экономит усилия и расширяет горизонты для новых впечатлений.

– Ваше здоровье! И повторите еще два раза.

Сел за столик. Теперь закурим: пепельница справа, зажигалка в левом нагрудном кармане.

Схематичность местечка к беседе не располагала. Рассчитался. Крутанул глобус. Adieu!

– Мы стали богаче на золотой. Не поверишь, чокнутый заходил. Пятый раз за последние тридцать лет. Заказывает одно и то же, опять меня не узнал, и я опять его обсчитал. Такой же рассеянный, как и прежде.

– Да, он совсем не изменился, – улыбнулась барменша.

Она сладко потянулась и в пятый раз за последние тридцать лет уснула, не ворочаясь.

Микро и макро в мокром обзоре о Любви земной

На фотографии и за окном мир читается конкретнее, рельефнее. Мелкие детали становятся доступнее и приобретают совсем иное значение, нежели затерявшись в бездне подобных на фоне общем, при обзоре круговом. По этой причине я не сторонник повального увлечения 3D изображений и прочих голограмм. Мое внимание рассеивается и теряется, словно голодный за дармовым столом.

Прячась за спинами кустов на крохотном островке среди бескрайних болот, скукожившись от моросящего осеннего дождика, приходишь к пониманию, насколько ты мал и ничтожен – так, едва заметное мокрое пятнышко, способное разве что огрызнуться матом да поспешным выстрелом в белый свет мелкой дробью. Унизительно для «царя природы», но, в тоже время, справедливо для «гомо сапиенс». А еще ужасно красиво, ежели отбросить страхи быть укусанным гадюкой либо утонуть, провалившись в трясину. Все закаты разные и сему подтверждение фотографии – костыли ветреной памяти. Жаль, они не могут передавать редкие и оттого всегда неожиданные звуки: шелест тростника под ондатрой, удар жирующий щуки, свист утиных крыльев, всхлип неведомой птицы… Осень, вообще, скупа на публичность и пусть не вводит в заблуждение багрянец осин, желтые пряди берез – они лишь оттеняют торжественность тишины, ее глубину и бесконечность.

Усевшись в мягкое кресло, ногами к огню, беру волшебный телефон и внимательно разглядываю снимки: то приближая, то отдаляя изображение. Теперь уж верно ничто не укроется от моего переспелого любопытства. Вот намек на бобровую хатку, а здесь тень летучий мыши на воде. Папоротник, оказывается, может стать сиреневым, трава мелированной, а собачьи глаза – еще грустнее. Как живописна выступившая на обмелевшем озере торфяная грязь! Она успела прорасти стрелками осоки, и они торчат обломками мачт с кое-где сохранившимися вантами паутины. Крик одинокой чайки расчертил хныкающее небо рукою шаловливого первоклашки. По весне их было много (оно и понятно – зарождение Любви), а нынче она осталась одна и мечется в поисках простылого вчера. Символично…

Да мало ли что еще удастся разглядеть, если не прятать в воротник глаза и иметь на то «высокое разрешение» не только в техническом понимании данного словосочетания. Истинна непременно откроется, будь вы на этой Земле не турист, а «местовой», как принято говорить у охотников и натуралистов.

Какое все вышесказанное имеет отношение к Любви между полами? Отвечу: прямое. Хочу, всматриваюсь, хочу – отложил.

На белом

И не было ему меры ни в грехе, ни в добродетели, ни в горе, ни в радости.

И фантазия беспомощно разводила руками: извини, мол, загонял в поисках новых ощущений, истрепал, как любимую куклу, дай отдышаться либо, просто, уволь.

И нудил разум: бросай колобродить, за спиной хаос, впереди край, и сам ты, словно кислое вино – ни тепла, ни радости.

И выстудил осенний ветер головешки памяти, и начертал стартовую линию, и растворился в промерзших лужах, и позабыл отметить финиш.

И замерло все округ, и стихло.

И только сердце билось ровно, готовясь к очередному – может последнему – рывку.

Мужчина забыл вынуть изо рта оставшиеся гвозди, бросил, не глядя, на диван молоток и отступил на два шага – именно так!

Это фото не давало ему покоя с момента появления. Композиция, вроде, немудреная, но при любом изменении наклона тайный смысл происходящего уводил даже искушенного зрителя в новом направлении столь стремительно, что сосредоточиться не удавалось, и душа рвалась вслед, оставляя за кормой и фантазии, и разум, и день нынешний, и опережая, день грядущий. Рамка, в насмешку над нравоучительным – «держать себя в рамках», исполняла роль чисто вспомогательную, техническую, не в силах ограничить сакральный замысел художника. Супрематические квадраты Малевича смотрелись бы рядом столь же бесхитростно, сколь и ничтожно, ибо они холодны и асексуальны.

«Да. Именно так!» – все, что успел подумать мужчина, прежде чем унестись вдогонку за Нинкиной, практически десятидюймовой, голой ступней подле спичечного коробка.

Накануне

– Не смотри на меня, словно председатель колхоза в понедельник. Делов-то – буряк не полил. Все одно ни чернослива, ни грецких орехов у нас нет, а самогон гнать условия не позволяют. Ты бы лучше вспомнил, куда картошку сажал. Соседи уже выкопали, – черный, как дурная примета, кот Васисуалий давно примерился к недоеденной плитке шоколада, но взять не решался.

Сладкое любили все, но какао-бобы в очередной раз всходов не дали, по примеру хлебного дерева и косточек цитрусовых. Не помогли многочисленные обогреватели и крики чаек.

– Навоз не тот, – так прокомментировал агро-фиаско ученый кот, – Хмурый он, безрадостный. Нет в нем атмосферы карнавала. Нищета есть, а веселья – пшик. Вот ведь что странно: на их родине тоже с голой задницей круглый год ходят, однако зубы целы и улыбаются. Нет, у нас не примутся – идеологический раздрай.

– И не надо! – вспылил Петрович, – Плевать я хотел на этих туземцев! Никогда им не родить «Идиота», «Мурку» не отмочить! А «Утро в сосновом бору»? (вышло не совсем удачно: огородники живо представили Большую Плитку Шоколада и одноименные конфеты). Грусть, боль за все и сразу – только эти чувства способны выносить шедевры культуры. И пусть голод, пусть редька – зато под рубищем бьется незасахаренное сердце истинного патриота. А по поводу нашего навоза ты не прав: из него первач чистейший, хоть и, да, со слезой.

– Ты от темы не уходи, – развивал наступление Василий, – Где клубни закопал?

– Дык, вершки почитай засохли. Теперича не найдешь, – Петрович картинно склонил голову на несвежий ватник.

На его лысине заблестели сентябрьские звезды. Не каждому даровано такое чудо и поэтому Петрович любил ночь. И еще в темноте лучше думалось, и не только о еде. Иногда ему приходили мысли о работе и даже о сексе. Особого значения он им не предавал – умел отличать зерна от плевел. Однажды, когда жуткий мрак окутал спящий поселок, ему явилось два в одном: дебелая скотница Нюша спрашивала, можно ли ей уйти сегодня пораньше. Ощущение хозяина положение было необычным и провокационным. Петрович старался подольше не отвечать. Как обычно, кейф сломал вездесущий котяра: «Я не поклонник форм с претензиями. Умение разглядеть большое в малом – вот предназначение, можно сказать удел, Поэта с большой буквы. Вычурность сродни вульгарности, она, словно бюстгальтер на ветру, бесцеремонна и порой настораживает».

– Ладно, не переживай. На следующий год больше вырастит, – Васька притворно вздохнул и сцапал вожделенные квадратики, – Кстати, председательша намекнула, мол, время платить за электричество.

При слове «платить» Петрович утопил голову в плечи глубоко и надежно. От этого маневра его тщедушная фигура только выиграла.

– Косая сажень, – определил дремлющий мух, по кичке Базедушка.

Дрозофил никогда не спал, он только делал вид, прикидывался безучастным и хмельным, незаметным до благопристойности. Мало кто знал, что в душе потомка воинственных птеродактилей бушуют страсти похлеще тех, которые рождаются при дележе чужого либо своего, но последнего. От такой, двойной жизни мух ссохся до старушечьей анорексии, и лишь выпученные глаза выдавали рвущиеся на волю страсти.

– Ккак намекнула? – донеслось со дна торса.

– Цинично: «Если к утру не рассчитаетесь, отключим и опозорим», – Василий взглянул на часы и пошептался с кукушкой, – Осталось часа три-четыре, от силы – пять.

– Эх… – в этот раз послышалось из еще-ниже.

– Я бы не стал доверять нашим ходикам, – пришел на помощь Хозяину двуличный мух. По правде говоря, он вообще не доверял всем насекомоядным, а безответственным матерям тем паче, – Сука она, сука и есть.

– ПАпрАшу… – оскорбилась старая гадалка, – Я-то своих на теплое место пристраиваю. А где ваши обретаются, вы хоть в курсе?

Вступать в «сухие» дискуссии было не в правилах родовитого крыльяносца, и посему, смежив веки, он повернулся спиной к брошенному вызову и принялся беззвучно умножать киловатт/часы сначала на рубли с копейками, а затем, увлекшись, на американские доллары и китайские юани.

Поднаторевшие в преодолении трудностей и невзгод сельской жизни дачники на время призадумались. Кое-какие свечи из нутряного жира озерных крыс в доме имелись, новостями за пределами шести соток они интересовались мало, а помыться можно и в бане. Но – ПОЗОР! Это мерзкое для благородного создания слово стучало набатом в виски и отсвечивало на воротах.

– Лучше смерть! – поперхнулся сладким известный на всю округу стукач, Василий, – Давайте кого-нибудь продадим или заложим.

Затерявшийся во внутренней эмиграции Петрович продолжал держать театральную паузу. Базедушка тоже молчал, боясь сбиться со счета, и только пестрая аферистка поддержала «разумное во всех отношениях» предложение:

– Вот Председательшу и сольем.

– Ура!!! Мы спасены! – обрадовались компаньоны и потянулись к столу.

Чукаево

Сентябрь 2014 г.

Неприкаянные

Еще один охотничий день подходил к концу. Вернее, самая интригующая фаза спряталась за верхушки худосочного мелятника, и мне не оставалось ничего интереснее, нежели попытаться найти дорогу обратно, в деревню. Место было новое, неисхоженное и вскорости я окончательно заплутал. Молодой березняк сменился густым хвойным урочищем, которое, как подсказывала интуиция, служило последней преградой на пути к накрытому бабулькой столу и нагретой лежанкой под лоскутным одеялом. Шестое чувство плохая замена армейскому компасу, но верный спутник оставался висеть в избе после вчерашней экспедиции к богатой дичью старице. Воспоминания об удачной охоте на стремительных бекасов слегка приободрили. Прибавил шаг: «Если не кружить, куда-нибудь да выйду».

А «выйти» хотелось. Последние лет десять вышагал в состоянии близком к паритетному – между жизнью и смертью, где роль плюс одной голосующей акции выполняла собачка. Быть скомпрометированным женщинами не представлялось возможным по двум причинам. Во-первых, исчерпались фантазии. Размышления о второй оптимизма не добавляли. Дети выросли и отдалились. В итоге пуповина, связывающая с реальностью, оборвалась, незаметно, когда и при каких обстоятельствах уже не столь важно.

Минут через двадцать отчетливо потянуло дымком, привиделись желтоватые всполохи. «Костер. Недурно».

Приближаясь к чужому огоньку, испытываешь ту же неловкость, что и входя без спросу в незнакомый дом. Я громко кашлянул и без всякой надобности позвал легавую, чем вызвал ее немалое удивление (она и сама боялась отойти далее, чем на пару шагов от левой ботфорты).

– Подходи, неча церемониться, – позвал хозяин.

Поблагодарил, присел, огляделся. Напротив, привалившись к пеньку, расположился мужичек неопределенного возраста, в поношенной шинельке и фуражке то ли офицерской, то ли железнодорожной – впотьмах не разберешь. В ногах лежал вещмешок, а более ничего не наблюдалось.

– Городской, – скорее не спросил, а констатировал мой нежданный спаситель.

– От того и заблудился, – подтвердил я, – далеко до деревни?

– Это, смотря до какой. Деревни-то разные бывают…

– Васютино.

– Эк, хватил. Васютино, мил человек, осталось у тебя за спиной. Верст пятнадцать, с гаком.

«Мать честная! Верно в противоположную сторону ломанулся. Дело принимает оборот кислый – до рассвета из леса не выбраться».

– И думать нечего, – угадал ход моих мыслей незнакомец, – Тут гнилое болото недалече. Сгинешь, не приведи Господь.

– А поблизости жилья нет?

– Хутор. Заброшенный. Не советую. Слава о нем дурная…

Ничего не поделаешь, придется ночевать под елями. Хорошо, не в одиночестве.

Охотник человек запасливый, к невзгодам привычный. Достал я заветную фляжку, конфетку-сосульку, собачке – сухарь.

– Расскажите о хуторе. Что за история такая?

Небольшая нодья не столько согревала, сколько успокаивала. Однако ночка выдалась теплая, и перспектива замерзнуть нам не грозила.

– Сказывали, давно это было. Хутор – этот – выстроил солдат один. «Отставной козы барабанщик» себя называл. Он с юности ушел воевать, да так и бросало его по свету, до той поры, пока все войны не закончились. Людям радость, а ему – горе. Мыкается по городам и весям, никуда приткнуться не может. Ведь кроме как стрелять-воевать и делать ничего не умеет. А кушать-то надо. И бабу – тоже. Прежде ему любая улыбалась, а нынче носы воротят – голодранец. Были б родители живы, дело другое. Да померли они, не дождались. Избу родственнички захапали. Остался солдатик один, как перст в целом мире: ни жены, ни детей, нет ни кола ни двора. Всего имущества форма да ружье со службы прихваченное. Бродил, бродил, словно леший, да и осел в наших краях. Что ему здесь приглянулось, про то неизвестно. Может, устал просто. Вырыл землянку, наподобие окопа, так и зажил. Хозяйства особого не обустроил, потому не было у него крестьянской жаднинки, одна лишь сноровка. Гостей не привечал – интересы, мол, разные. Солдатик-то многое на своем веку повидал, а деревенские кроме уездного фельдшера образованных людей и не встречали. Из живности обретался вокруг землянки волк, служивый его щенком приручил. Хитрющая бестия. Все о людях знал, оттого в капканы не попадался и флажки обходил. Кличку точно не припомню. Серый, наверное.

Так вдвоем и коротали. Хотя нет, постой, была у солдатика одна забава – играл в войну. Один за себя и неприятеля. И тогда доносились до деревни выстрелы. Грибники и прочий люд, кому доводилось очутиться поблизости, различали крики, команды, даже стоны. Палили, правда, редко. Заряды вояка берег, все больше врукопашную. Как ему – одному – это удавалось, ума не приложу. После боя затишье длилось, бывало, с месяц, а то и три-четыре. Раны, видать, зализывал. А Серый, знать, помогал…

Мужичек неторопливо свернул цигарку.

История разбередила во мне жгучее любопытство и желание засветло навестить мистический хутор.

– И не думай, – опять «проинтуичил» собеседник, – Уж столько лет минуло, а молва идет, что Хозяин али дух его по сей день в землянке обитает, Серый – стережет. Не ровен час под выстрел угодишь, а то – волк загрызет. Нет, не советую…

Коньяк ли подействовал, шум ли ветра в кронах убаюкал, но когда я очнулся мужика и след простыл. Костер, умелой рукой настроенный, догорал ровно, с пониманием. Лопоухая спутница, свернувшись клубком, дремала возле рюкзака. Насторожился: «Всяко бывает…» Осмотрелся – ничего не пропало. На примятой траве лежал оброненный? кисет…

Несломленные

Список неприятностей на работе вытянулся в одну нескончаемую очередь, хвост которой еле подрагивал, зато голова кружилась в предвкушении новых рубежей. Дурной пример заразителен, и семейные неурядицы пыжились не отстать, срывали голос и аплодисменты соседей, но все одно едва поспевали.

В таком «радужном» настроении я прибыл в деревню, перевести дух и поохотится. Остановился у знакомой бабули, коя проживала одна, если не принимать во внимание хромую курицу, бывшую некогда несушкой. И то правда, в сумрачном пятистенке буквально все подходили к определению «бывший»: хозяйка, чудом сохранившая горделивую осанку первой красавицы, наряды, упрятанные в дореволюционный сундук, ретушированные фотографии бравых мужчин с подкрученными усами и даже ваш покорный слуга – некогда большой начальник, а ныне мелкий предприниматель. Единственной, кто выпадал из разряда отставников, была моя юная спутница – легавая по кличке Сьюзи. Она-то и привносила праздничную суету в затхлый мирок своеобразной богадельни.

На третий день неудачной охоты – утки летали неохотно и далеко не на выстрел – барометр настроения прочно закрепился на отметке «пасмурно», тащиться в ненастье на болото расхотелось и вовсе. Утреннюю зорьку я категорически проигнорировал, на вечернюю вытащила неугомонная собачка. Баба Маша сочувственно проводила взглядом мою согбенную фигуру и пустила курицу в дом: «Нечего под дождем шляться». Кому адресовалось сие напутствие оставалось лишь догадываться.

Мокрые до кончиков ветвей бровки встретили нас хмуро и недружелюбно. Простуженные поганки, натянув поглубже вуаль, смотрелись отрешенно, вызывали жалость и мы старались обойти их стороной, не задев, не потревожив.

Вот и наш мысок – раскачивающийся, словно подгулявший морячок, с огрызком березы у самой воды. Первые полчаса тишину нарушали всплески жирующего карася да уханье невидимой выпи. Эта странная, порой мистическая птица наводит ужас на многих особо впечатлительных охотников, я – не исключение. В ту пору селезни линяли, готовясь к перелету на юга, и потому все больше шхерились в тростнике, изредка покидая укрытие, дабы покрасоваться и раздразнить азарт у городских бездельников. Уцелевшие после открытия сезона утки метались под облаками и шансов на прицельный выстрел отмеряли столько же, сколько выпадает попрошайке на караванной тропе в затерянных песках Каракумы.

Как вдруг на горизонте показались три точки. Они росли в размере и через пару секунд обрели вожделенные очертания кряковых. Не знаю, у кого сильнее забилось сердце – у меня или у Сьюзи, но почва под ногами заходила ходуном, а сигарета так и застыла в плотно сжатых зубах. Битая «в штык» первая утка рухнула чуть не на голову, аккурат возле рюкзачка, вторая – «в угон» – на бровку, шагах в двадцати. «Ай да папа! Каков молодец!» – собачка бросилась подбирать дальнюю. В плотном кустарнике легавая замешкалась, и я поспешил ей на помощь. Выяснилось, что нужды в том не было – проказница уже нашла трофей и просто не желала с ним расставаться. Пожурил, отобрал и бегом к первой. Сумерки сгустились, лет только начался, не теряя время, не стал упаковывать трофей (положил к ногам) и скомандовал подать ближнюю, что моя спутница с готовностью выполнила. Нагнулся за второй – упс! – ее и след простыл. Что вы на это скажите? Дробью битая, собачкой мятая, рукой моей согретая… сбежала, хоть ты плачь! Сьюзи густой гребенкой прочесала все окрест – увы, хитрованка записки не оставила…

Обратной дорогою мы тихо бранились, силясь переложить вину друг на друга.

В деревне рано ложатся спать, и только наша изба светилась оконцами – бабуля ждала. Переобувшись на крыльце в московские тапочки, вошел и обомлел: Мария Петровна, тщательно причесанная, сидела за накрытым столом в длинном ситцевом платье со стоячим воротничком, туфлях на каблуке и янтарные бусы в два ряда обвивали строгую шею. Пахло духами.

– По какому случаю?

– Сегодня день рождения одного из моих поклонников, земля ему пухом, – ответила хозяюшка, стрельнув глазами в сторону фотографий, – Помянем.

Мы превосходно провели вечер, рассуждая о былом, строя планы на будущее. Рассказ о беглянке Марию Петровну позабавил; досада прошла; трофейный патефон оказался, на удивление, исправен, и я, разойдясь, пригласил мадам на танец. Кружилась она по-девичьи легко, не сбиваясь и не смущаясь, в отличие от меня – в тапочках.

Разошлись далеко за полночь. К тому времени Сьюзи согрела место на лежанке, и я мгновенно уснул.

P.S. Чуть не забыл: курица по случаю снесла яйцо.

Ночь

Всю ночь лил дождь. Перетопленная печь, словно мясистая женщина, не давала уснуть: сбросишь одеяло, неуютно, укроешься – душно. В клетке на веранде копошились перепелки – им тоже не спалось. По ним, по старым травмам, по поведению соседского грудничка – по всему, чувствительному к перемене погоды, можно судить, каким предстанет день завтрашний. А день, как духи: или они вам не подходят, либо вы не подходите им.

Чашка кислого морса осталась на кухне. Одеваться, идти по дождю было лень, однако пить хотелось с каждой минутой все больше. Глаза и память рыскали по спальне, но кроме огрызка яблока ничего не попадалось. На участке росли пять видов фруктовых деревьев, никто толком названий не знал – не интересовался. Сад был старым, ухоженным его назвать мог только слепой или ангажированный. В любой, самой безысходной ситуации всегда найдется маленькая да лазейка. Вот и в этот раз судьба улыбнулась подушечкой Диррола, завалявшейся в кармане телогрейки, что висела в дальнем углу, забытая и ненужная. Удивительно, как порой старые вещи выручают нас – неблагодарных. Словно родители-пенсионеры подбрасывают мелочь на мороженное или угощают мятой ириской.