Покидая мегаполис. Возвращение в русскую деревню. Как уехать из города и не пожалеть?

Но при этом у нас в дом был проведен центральный водопровод и вода на кухню поступала по-современному – из крана. Но только холодная. Бойлеры, проточные водонагреватели и прочие, опять же, блага цивилизации еще не были распространены. По крайней мере в наших краях.

Наверняка, у кого-то это уже было. Где-нибудь здесь, где я живу теперь – в европейской части нашей необъятной Родины. Но наверняка я об этом ничего не знаю – как было у кого-то где-то. Рассказываю, как было в нашей сибирской деревне. Которая, кстати, и сейчас, и тогда считалась довольно густонаселенной и большой.

Так вот. Помню я и такие живописные картины, которые теперь канули в небытие. Например, когда я была ещё совсем маленькой, за водой к колонке приходили женщины с коромыслами. В русских платках и длинных юбках, а зимой – в тулупах, фуфайках. Очень такие картинные – как на полотнах художников – они набирали водички в два ведра и несли её в свои дома.

Колонка была расположена на вершине холма над нашим домом, недалеко от той самой свалки, на которую открывался вид из окна нашей кухни, но немного выше в стороне – так что водичка была чистая.

Картина прямо как в «Тихом Доне», помните? Как Аксинья за водой с коромыслом ходила, а Григорий её обхаживал тогда. Только она к реке ходила, а у нас колонка была в конце улицы на пригорке над нашим домом, поэтому к речке ходить было незачем. Все дома улицы, исключая наш, были там – выше. Было очень удобно, ведь людям не приходилось ходить с полными вёдрами в гору. То есть уже некоторый прогресс прослеживался, однако.

Или вот ещё одна яркая картина. Крещение. Ее непосредственной участницей стала и я сама. Одно из самых ярких моих детских воспоминаний. Я думаю, что пришлось это событие на 1998 год – в одну из круглых годовщин Крещения Руси, потому что больше такого на моей памяти на нашей реке ни разу не происходило.

Батюшка из нашей деревенской церкви крестил людей в реке. Вид на этот старинный храм постройки конца XIX века тоже открывался из нашего дома. Как и другие строения, стоящие по бокам вдоль главной – большой деревенской дороги, он возвышался на пригорке, амфитеатром обнимающем долину той части деревни, что была расположена ниже у реки. Той самой части, которой я пела.

Обряд происходил примерно метрах в трёхстах от нашего дома ближе к церкви. В месте, где к реке выходило большое поле, на котором мы с подругой собирали душицу и землянику на склоне тут же у подножия храма. Это поле мы называли аэродромом.

Какое-то время я смотрела на происходящее из дома. Люди заходили в реку, батюшка окунал их в её воды головой, водил руками вокруг человека со всякими интересными движениями и жестами, читая молитву. Чётко молитву я, конечно, издалека не слышала. Только её отголоски доносились до нашего крыльца. Но я всем сердцем чувствовала, что происходит что-то важное, какое-то таинство. И это притом, что в церкви я почти не бывала. Не знала совсем ни обрядов, ни правил.

Хотя я уже была крещёной. Но этого события я не помнила, что, конечно, нормально – ведь обычно деток крестят совсем маленькими. Тем не менее, хорошо знала эту историю, которую мне много-много раз рассказывали. Папа, а в это время родители мои ещё не были разведены, приехал за мной в деревню с бабушкой и дедушкой – его родителями, они увезли меня якобы просто погулять, а сами крестили. На том обряде не было ни моей мамы, ни других бабушки и дедушки, с которыми я проводила на 99 % больше времени, чем с родителями отца. И рассказывали мне эту историю всегда с довольно сильным негативом.

Я вспоминала эту историю в те минуты, когда смотрела на происходивший совсем недалеко от дома священный обряд – и всеми фибрами души ощущала, что мне надо туда. Всем своим существом я это чувствовала – хочу туда. Хочу покреститься на реке! Бабушка разрешила – и я побежала туда бегом.

Честно говоря, я не помню точно, поставила ли я в известность батюшку, что уже крещёная, но мне кажется, что да. Я почти помню как поделилась тогда своей историей, прежде чем претендовать на участие в таком сакральном действе. Почти помню, будто бы там было несколько священнослужителей, и к обряду допускали после нескольких вопросов. Что кому-то из них я, как мне кажется, поведала о своей семейной драме. И мне разрешили креститься, совершить новый обряд по моему собственному желанию.

Вполне возможно, что какие-то детали я додумала. Может, вовсе и не говорила я ничего священникам, ведь церковью повторное крещение запрещено. Я не уверена, потому что воспоминания в этой ситуации как раз очень смутны, а сильна память именно эмоциональная. Думаю, ещё потому я плохо помню тот день в нюансах, что я тогда очень сильно переволновалась.

Помню воду – как я несколько раз оказывалась под нею, а потом снова вверху, над её поверхностью, перед батюшкой.

Помню те свои чувства, что испытывала в ходе обряда. Это была радость. Еще раз скажу, дорогой читатель, что о церковных обрядах я почти ничего не знала и ходить в церковь в нашей семье не то чтобы было принято. Но я чувствовала даже не то, что радость, а настоящее, искреннее счастье.

Настоящий восторог от прикосновения к чему-то великому, священному.

Помню волшебный, тонкий и очень понравившийся мне аромат елея, которым меня помазали, и как потом я специально долго не мыла руки, чтобы он сохранялся как можно дольше.

Помню по сей день то безграничное счастье.

Это одно из самых моих эмоционально ярких деревенских и вообще детских воспоминаний. Тогда я заменила плохое воспоминание хорошим, а, может, даже изменила в себе что-то значимое, мое отношение к обряду крещения – уж точно.

Что забавно, много лет спустя при поступлении в ВУЗ один из вопросов на вступительном экзамене по истории у меня был именно о крещении. О Крещении Руси, написала о котором я очень вдохновенно, получив пятёрку.

Ещё одна из самых ярких историй, которой хочется проиллюстрировать, какой во времена моего детства была жизнь в деревне – про выпас коров. Нет, не наших – у бабушки с дедушкой животных всегда было немного. Я помню только одну корову. После которой больше их они не держали. Это, кстати, тоже история знаковая, интересная, но грустная. Также ярко отпечатавшаяся в моей памяти.

Она короткая: дело в том, что, когда было решено ту корову убивать, когда пришло время, ведь корова была уже немолодая – она начала плакать. У неё по-настоящему текли слёзы из глаз за несколько дней до назначенного, и бабушка ходила к ней и плакала вместе с нею, обняв её за голову. Её мяса она не ела потом, насколько помню. Это тоже произвело на меня неизгладимое впечатление. С некоторых пор говядины я тоже не ем, считая, что коровы итак нам дают достаточно – молоко, из которого делают столько замечательных продуктов: сыр, сметана, сливки, творог, масло…

У нас всегда были куры, свиньи, а когда я была совсем маленькой – еще были кролики. Была и собака, и, конечно, коты. Будка собаки располагалась под крыльцом, с шикарным видом на реку и долину деревни. Когда я была маленькой – иногда влезала прямо в будку к нашему псу Тарзану, который был помесью волка и собаки. И вместе с ним в обнимку дремала прямо в будке, она была очень просторная.

Но вернемся к истории с выпасом.

Несколько коров, и, в целом, гораздо больше животных было у семьи моей подруги, дом которой располагался первым после оврага внизу нашего огорода. Главный «удар» моих вокальных усилий приходился именно на их дом. Но, кстати, сама идея пения у нас с подругой появилась совместно, и она тоже пела, сидя в их огороде. В нашу сторону.

Их огород тоже был очень большим. Думаю, больше даже, чем у нас. Соток 50, наверное. Он простирался на невысоком плато над рекой. В их семье были и несколько коров, и большое стадо овец, голов 20, наверное. Куры, само собой, и, мне кажется, даже лошадь у них была какое-то время, но тут не уверена. Их семья была по-настоящему деревенской. Родители моей подруги были уроженцами деревень (разных), и сама она, и её младший брат тоже родились в деревне (хотя тут могу ошибаться, возможно, родились они в городском роддоме, до которого от нашей деревни был час езды), но вот что жили они с рождения в деревне – в этом никаких сомнений у меня нет.

Семья моей подруги, когда то ли пастух «штатный» деревенский куда-то подевался, то ли какие-то другие обстоятельства тому поспособствовали – участвовала в выпасе коров одно время. И однажды я, в их доме с определенных пор проводившая больше времени, чем в нашем, напросилась с ними.

Это был удивительный опыт. Тот день запомнился мне очень ярко! С рассвета мы бродили по холмам над деревней со стадом коров, заходя в такие места на возвышающихся над домами холмах, куда я из дома постоянно заглядывалась, но сама никогда не решалась ходить. Там было два интересных объекта. В первую очередь, меня интересовал геоглиф – надпись из деревьев, посвященная одной из годовщин Великой Победы. Я нередко на неё обращала внимание, и мне всё было интересно – а как это выглядит там, вблизи? И в тот день я там, наконец, побывала. Вторым объектом, вызывавшим у меня уже смесь любопытства и страха, где мы коров, конечно, не пасли, но подошли к нему достаточно близко, было кладбище. В тот день я увидела, что находится за ним, что с другой стороны – именно там мне было очень любопытно побывать.

Удивительное расположение этого кладбища всегда вызывало у меня недоумение – находясь на высоком холме, оно просматривалось практически с любой точки деревни. В отличие от геоглифа, на кладбище я пару раз бывала, когда хоронили кого-то из соседей, а также нередко бывала у его подножия – там была лесопилка, где дедушка работал сторожем, и иногда я к нему ходила.

Кстати, ещё одна из интересных историй, которую помню, приключилась с моим дедушкой как раз там: к вагончику, где он сидел с открытой дверью, пришел как-то в ночи волк, заметив его, дед замер, и вот стоит этот волк у входа и смотрит на него, а дед понимает – вот сейчас если он отвернётся, волк обязательно нападёт. Так и смотрел он ему в глаза неотрывно, пока хищник не ушёл. Потом деда рассказывал, что он в тот момент точно знал – волк не напал и ушёл, потому что дедушка не испугался и не отвёл своего взгляда, не опустил глаз, не суетился, а твёрдо смотрел в лицо своему страху и был наготове, был готов к борьбе.

Говорят, что волку нельзя смотреть прямо в глаза при встрече, но и что отворачиваться нельзя – я эту историю рассказала так, как её помню со слов деда.

Но вернемся к тому дню с выпасом коров. Яркости моих впечатлений совершенно точно поспособствовало и то, что в тот день один бычок с чего-то вдруг решил, видимо, что я его «мама». Почему такая странная формулировка? Потому, что он ходил за мной по пятам весь день, а когда я его гладила – сначала облизывал мне руки, а потом стал сосать мою руку, будто вымя коровье. Все смеялись над этим, а я так и не поняла, что он во мне нашел материнского. Наверное, этот случай тоже поспособствовал моему тёплому отношению к коровкам.

Вот лишь несколько историй, что вспомнились мне первыми среди самых ярких.

А сколько в деревенской жизни было всего еще более прозаичного, но тоже такого интересного, значимого, жизненного! Как же много можно ещё рассказать!

Например, о гигантском дождевике, который я как-то после грозы нашла у дома. Размером он был с футбольный мяч, плюс-минус. Правда, просто огромный!

Меня очень хвалили за такую находку, а вкус жареного дождевика мне хорошо запомнился – он был невероятно нежным, похожим на вкус белых грибов, но ещё нежнее.

Другой необычной для современного горожанина деревенской едой были подсолнухи, которые тогда у нас – деревенских детей, были самой популярной вкусностью. Чем-то вроде нынешних чипсов. Срезаешь подсолнух, обрываешь вокруг него лепестки и зеленые чашелистики и ходишь прямо с этим «подсолнуховым блином» по деревне. Гуляешь, поедая нежные семечки – молочные, вкусные, просто невероятные, хотя и не жареные.

В этом году я впервые посадила подсолнухи в нашем саду и их аромат, когда я вдыхала его, просто для наслаждения – открылся для меня таким удивительно сочным воспоминанием о моем деревенском детстве…

Или о черемухе ещё можно рассказать: как мы залазили прямо на деревья в поисках самых богатых ягодами веток, и ели их, сидя прямо на деревьях и перекрикиваясь друг с другом – это был целый процесс, отдельный способ развлечения. А иногда мы отламывали ветки и с ними, как и с подсолнухами, гуляли по деревне, показывая друг другу фиолетовые языки.

Или можно вспомнить о сплаве по реке на огромной шине от Камаза вдвоём с подружкой.

Понимаете, какой уровень был уверенности в самостоятельности детей?

Папа подруги увёз нас выше по течению реки, и сплавлялись мы, наверное, часа 2 до наших домов. Одни. По реке. Местами глубокой. Два ребенка возрастом лет по 10–12.

Просто мы обе хорошо умели плавать и были весьма самостоятельными. И взрослые это знали. Было понимание этого, уверенность в нас и в том, что мы справимся.

Или вот ещё воспоминания – о «городских», как их называли мои бабушка с дедом и наши тоже постоянно живущие в деревне соседи.

Когда приезжали городские, в деревне становилось очень много народа, а пляжи на реке и островах превращались во что-то вроде выездных кафе на открытом воздухе.

Неизменно каждая семья брала с собой на речку много еды. Разворачивались покрывала и на них выкладывалось все это съедобное изобилие, включавшее всякие деликатесы, которые в деревне были не в таком ходу как в городе – разнообразные колбасы, сыры и арбузы. Большие арбузы. В очередной раз подходя к новым людям поболтать, я зачарованно заглядывалась на эти огроменные арбузы. У нас на огороде они до такого размера никогда не дорастали. И частенько меня ими угощали.

Но не в тот раз, когда нам с подружкой встретились очень неприятные люди, которых я тоже запомнила на всю жизнь. Этот случай в моем рассказе о детских впечатлениях, связанных с жизнью в деревне, просто нельзя не осветить.

Однажды к реке на пикник приехали какие-то люди. На автомобиле они проехали на самый её берег. Сели там и отдыхали – выпивали, ели. Место выбрали необычное – пустырь над оврагом между нашими огородами (моей семьи и семьи подружки). Обычно особенной популярностью оно не пользовалось, так как было над заросшей тиной заводью, где водились ондатры и было всегда много комаров. Но да неважно.

Мы с подругой то ли мимо шли, то ли специально подошли к ним. Как обычно с незнакомыми людьми – завели разговор с того, что пожелали хорошего отдыха, рассказали, что мы здесь живем, вот в этих домах. Всё это было по-детки непосредственно. Мы были маленькими – нам обеим тогда было не больше 10 лет.

Каково же было наше удивление, когда в ответ на наше, возможно, и слегка назойливое вторжение в их отдых, мы услышали целую гневную тираду. И произнесена она была весьма хладнокровным – спокойным, уравновешенным тоном.

Смысл речи мужчины, решившего рассказать нам о «сути вещей», сводился примерно к следующему: он красноречиво доказывал нам, что мы – деревенские невежды из семей умственно отсталых, что живут в деревнях, не имея способностей и талантов, чтобы как все развитые люди переехать в город и жить там прилично как все нормальные люди и покупать себе и детям нормальную еду, а не выпрашивать объедки у тех, кто как человек приехал отдохнуть на природе.

Хотя еды мы не просили, но, наверное, взглядами как-то ненароком скользнули по их богато накрытой «поляне», когда подошли и стали их приветствовать. Также мужчина возмущался, когда же такие уроды прекратят плодиться.

И это я рассказала сильно вкратце. Говорил он довольно долго, а остальные люди, сидевшие с ним – их было человека три-четыре, не помню точно – просто слушали и ухмылялись, изредка вставляя свои "5 копеек".

Сколько оскорблений мы тогда выслушали – я не буду приводить детально. И зачем мы тогда не развернулись и не ушли – я не помню. Мы стояли, покраснев, и слушали это. Не помню, как у подруги, а у меня горели, нет, даже пылали щеки и уши, а в груди всё клокотало, сердце бешено колотилось от такой несправедливости.

Напор у этого мужика, говорившего хоть и спокойно, был такой, что отпора ему давать совершенно не хотелось, хотя я была ребенком не из робкого десятка.

Что немаловажно – и сам тот человек, и его друзья, были прилично одеты, выглядели как люди довольно обеспеченные. То есть это не были какие-то бандюганы, отщепенцы. Сейчас я бы сказала, что они выглядели как менеджеры среднего звена. Были похожи на тех новоиспеченных дачников, которые строили уже довольно большие дома. А говорил наш хулитель, скорее, даже как какой-нибудь интеллектуал. Повторюсь – интонация была спокойная, слова он произносил уравновешенно, безэмоционально.

Честно говоря, я не помню, как именно та сцена закончилась. Наверное, от души выговорившись, мужик нас «отпустил», сказав что-то из серии «идите отсюда и не мешайте людям отдыхать».

Что побудило его так отчитать детей? Что им руководило? Кто знает.

Такой нонсенс навсегда отпечатывается в памяти, в ощущениях, в эмоциях. Я уверена, многим его слова и отношение к наивным детям покажутся дикостью. Как и то, что никто его не остановил. Но, возможно, что не всем, ведь такое мнение даже сейчас – в 21 веке, разделяют немало людей. Я это знаю, не просто так говорю об этом.

Безусловно, право на свое мнение имеет каждый. Ну а мне всегда казалось, что мерить одним аршином какую-то группу людей, собранных по какому-то признаку, как вот здесь – проживанию в деревне, а не в городе – скорее, более явный знак ограниченности ума, нежели выбор этих людей жить в сельской местности как таковой, хоть добровольный, хоть вынужденный.

Может возникнуть ко мне и ответный закономерный вопрос: зачем же мы лезли к незнакомым людям с разговорами?

Ответ на него прост: в деревне все друг друга знали, в том числе речь и о дачниках – все общались тогда, никто не проходил, скажем, мимо нашего дома со смурным лицом, молча, как сейчас это часто бывает.

Нормальным было, увидев человека – поздороваться, даже когда не знаешь его, а когда знаешь, хотя бы примерно, кто это (дачник с такой-то улицы или баба Галя из дома № 12, условно говоря), то и перекинуться парой фраз, как правило о погоде. Нередко у меня могли про бабу-деда спросить, но чаще было что-то из серии «Ну что, детвора, накупались? Ах, какая ты загорелая! Ну прямо смуглянка-молдованка!».

Многие старики шутили и улыбались нам – детям. Я по сей день с большой теплотой вспоминаю эти сердечные широкие улыбки, когда собиралось много-много морщинок на загорелых лицах этих пожилых деревенских людей, в уголках их ласковых глаз – таких душевных, таких добрых!

Так что, будучи простыми и открытыми, когда мы видели незнакомых людей, нередко вот так же – совершенно дружелюбно, по-свойски, по-деревенски – из невинного любопытства, к ним подходили. Если люди к беседе были не расположены – я или мы с подружкой просто уходили, пожелав всего хорошего, если же людям было интересно – могли завязываться беседы на целые часы. И тогда я с этими людьми могла провести всё то время, что они отдыхали на реке, играя с их детьми или просто рассказывая о своей жизни в деревне. Часто при этом меня угощали всякими вкусностями.

Так было лет с 5, наверное, а, может, и раньше. Я рано научилась хорошо говорить и с малых лет была очень общительной.

Чаще я знакомилась одна, так как много гуляла одна, когда подруга помогала родителям по хозяйству, мне далеко не всегда разрешали помогать, хотя чаще разрешали. У нас же на огороде бабушка с дедушкой помогать мне разрешали очень редко, поэтому гуляла я много, а ведению хозяйства училась, скорее, в семье моей подружки.

Всегда вспоминаю их семью с большой любовью и благодарностью за возможность почувствовать себя частью обычной деревенской семьи. Полной семьи. Именно поэтому соседское небезразличие к детям, упомянутое выше считаю, скорее, плюсом. Я это очень ценила уже тогда, будучи ещё совсем маленькой, очень любила проводить у них время и всегда с удовольствием помогала им по хозяйству. Без их участия в моей жизни стабильного, долгосрочного примера нормальной семьи у меня бы просто не было.

И для меня это точно имело бы очень плохие последствия.

Ведь такие примеры – большая опора для будущих взрослых, которым тоже предстоит строить свои семьи.

Примерно с пятилетнего возраста в той соседской семье я проводила очень много времени.

А чуть позже начала практиковать и самостоятельные походы в магазины, даже дальние – в нескольких километрах от дома. Это было отдельным видом развлечения для меня – небольшие путешествия, которые я очень любила.

Особенно обратный путь из магазина, конечно же.

Помню, купишь булку хлеба (так у нас и говорили, да: «булка хлеба», теперь-то я знаю, что в Петебурге у людей это вызывает когнитивный диссонанс), а она такая душистая, такая ароматная, с хрустящей корочкой – и вот так пока до дома дойдешь, пол булки умнешь точно, удерживая себя усилием воли, чтобы не съесть её всю.

Вот так было тогда.

Нас просто отпускали.

В соседские семьи.

Сплавляться по реке.

Гулять.

В магазин.

Знакомиться с отдыхающими на реке.

Что же касается безопасности – как-то не было столь массового страха за детей у тогдашних взрослых, как сейчас, хотя мобильных телефонов ещё в помине не было. И, уходя в магазин, я была вне видимости и контроля. Не помню ни одного случая, чтобы что-то с кем-то из детей, отправившихся куда-то по деревне, случалось. Вдоль дороги на всём пути стояли дома. А многие, даже далеко друг от друга живущие соседи, хотя бы немного, но друг друга знали.

Думаю, именно на этом и строилась безопасность.

Как и на небезразличии.

Отзывчивость, внимательность – такими были те деревенские люди, которых я помню с детства.

Кстати, звонить в город маме в те годы я ходила к соседям. Всего в нескольких домах на нашей улице были телефоны.

Помню, как всегда с большим удовольствием и любопытством приходила в чужие дома, глазела на чужой быт.

Хорошо мне запомнились с тех далеких времен плетеные из старых тряпочек паласы и такие цветные круглые коврики.

Они были у всех, кроме нас. У нас почему-то их не было. Моя бабушка увлекалась другим – она вязала крючком ажурные салфетки и даже как-то меня этому учила.

Такие вязаные крючком салфетки тоже были в каждом доме. Как правило – белые. На них стояли телефоны – почетно так, гордо. Они же украшали сверху телевизоры, проигрыватели, радиолы – всё технику почему-то. Но, кстати, и под фотографиями или книгами, либо на них, защищая дорогие сердцу издания, они неизменно тоже присутствовали. И всё было связано, сшито, сплетено руками хозяек.

Да, не всегда искусное или изящное – мастерицей была далеко не каждая хозяйка, хотя шить-вязать обычно умела каждая. И всё равно это смотрелось красиво, наполняя дома, обставленные обычно без изысков, какой-то нежностью, даже материнской теплотой. Хотя, в целом, интерьеры деревенских домов того времени какой-то нарочитой продуманностью не отличались.

Всё было просто: у каждого предмета было своё назначение и каждым обычно пользовались. И все эти коврики и салфетки тоже имели свои функции. И при этом картину они создавали очень нарядную.

Быт в деревенских домах тогда был действительно очень простой. И сейчас, вспоминая его, я всё еще ярко ощущаю, насколько он был уютный и всегда опрятный. Из-за этого обилия созданных своими руками предметов декора – даже немного праздничный: как будто эти кружевные салфетки, коврики, накидки, рюши на скатертях и подушках специально раскладывали и крепили на совершенно обычные предметы быта намеренно, к приходу гостей, чтобы создать это чувство радушной встречи, когда и себя, и всё вокруг к приходу дорогих людей прихорашивают, намеренно создают эту легкую парадность.

Но это было не так.

Просто так в деревенских домах было принято украшать повседневный быт.

Свою простую, сельскую жизнь.

И пусть в те времена были ночные горшочки и баня только по субботам – ощущение душевности и чистоты было всегда, к кому ни приди домой.

Даже у тех, кто держал большое хозяйство, требующее очень много времени и внимания. Вот как в семье моей подруги – у них всегда чувствовалась вот эта чистота, опрятность, собранность, какой-то, одним словом, порядок.