796 ударов в минуту. Серый Пепел
- -
- 100%
- +
— Поздно гуляешь, Кейн.
— Работа, — коротко ответил Оливер.
— Работа, — эхом повторил дядя Миша и больше ничего не сказал.
Оливер прошёл мимо, чувствуя на спине его тяжёлый, недоверчивый взгляд. В этом районе все смотрели друг на друга так, будто каждый мог оказаться агентом. Потому что каждый мог им оказаться.
Он дважды запер дверь. Задёрнул шторы — плотные, старые, отцовские. Достал из рюкзака «Ундервуд», поставил на стол. Проверил картридж. Пуст.
Тогда он полез под половицу.
Там, в тайнике, который отец выдолбил ещё до его рождения, лежали три полных картриджа. Последние. Неприкосновенный запас на случай, если завтра в шахте не будет «Снов» или если Корректоры нагрянут с проверкой и нужно будет заметать следы.
Оливер взял один. Подержал в ладони, ощущая тяжесть и холод металла. Тонер внутри тихо переливался — серый, маслянистый, живой.
«Это для них», — сказал он себе. — «Не для меня».
Он вставил картридж в машинку.
Клавиши чуть заметно засветились — слабым серым свечением, едва различимым в полутьме. Оливер закрыл глаза. В груди заныло — привычная боль, с которой он научился жить, но которая никогда не проходила до конца. Она сидела где-то под рёбрами, сворачиваясь в тугой, горячий ком, когда он думал о них.
Об Анне.
О дочери.
О том, чего никогда не было.
Он открыл глаза и начал печатать.
Сначала возникла кухня.
Старая, тесная, с треснувшей плиткой на стенах и вечно капающим краном. Оливер помнил каждую деталь — не потому, что кухня была реальной, а потому, что он сам создал её, выстучал на клавишах, выпроецировал из тонера и собственной памяти. Запах супа — капустного, дешёвого, но такого тёплого. Скрип половиц под ногами. Стук ножа по доске.
Потом возникла Анна.
Она стояла у плиты, повернувшись к нему спиной, и напевала что-то под нос — старую мелодию, которую Оливер слышал когда-то в детстве, до того, как музыка стала вне закона. Её волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались непослушные пряди. Она была в старом, выцветшем халате, который помнил лучшие времена.
— Ты сегодня поздно, — сказала она, не оборачиваясь.
Голос был её — низкий, чуть хрипловатый, с той особенной интонацией, которую Оливер не мог забыть, даже если бы захотел.
— Работа, — ответил он, как всегда.
— У тебя всегда работа, — она обернулась и улыбнулась.
Эта улыбка была его личным адом и его личным раем одновременно. Он знал, что она ненастоящая. Знал, что каждый раз, когда он видит её, он крадёт у Города то, что ему не принадлежит. Знал, что рано или поздно его поймают.
Но в эти минуты он не думал о последствиях. Он просто смотрел на неё и верил, что она настоящая.
— Папа! Папа пришёл!
Дочь выскочила из комнаты, чуть не сбив с ног табуретку. Ей было семь — всегда семь, потому что Оливер не мог представить её старше. Он не знал, как бы она выглядела в восемь, в девять, в десять. Он знал только эту — с двумя смешными хвостиками, веснушками на носу и вечно разбитыми коленками.
Она бросилась к нему, обхватила руками за шею, прижалась щекой к его щеке.
Оливер почувствовал тепло. Настоящее, живое тепло — хотя знал, что это иллюзия, что проекция не может греть, что он обнимает пустоту.
— Ты обещал помочь мне с уроками, — сказала дочь, отстраняясь. — По литературе. Учительница сказала, что я должна прочитать стихотворение, а я не могу выбрать.
— Какие стихи? — спросил Оливер, хотя знал, что в Городе нет стихов. Их запретили двадцать лет назад, сразу после Великой Чистки.
— Те, что ты мне читал, — ответила дочь. — Про океан. И про журавлика.
Оливер сглотнул комок в горле.
— Садись, — сказал он. — Я помогу.
Они сели за стол. Анна поставила перед ними тарелки с супом — дымящимся, наваристым, пахнущим укропом и любовью. Дочь взяла ложку, но не ела — смотрела на Оливера широко открытыми глазами, в которых отражался свет керосиновой лампы.
— Расскажи про океан, — попросила она. — Пожалуйста.
Оливер закрыл глаза.
Он не был в океане никогда. Он родился в Городе, вырос в Городе, работал в Городе. Вода, которую он видел, была чёрной, маслянистой, пахнущей мазутом. Но отец показывал ему другой океан — настоящий, синий, бескрайний, с волнами, которые пахли солью и свободой.
— Океан, — начал Оливер, — это место, где небо встречается с землёй. Там нет стен. Нет крыш. Только вода и горизонт. И чайки — белые птицы, которые кричат так громко, что их слышно за километры.
— А ты там был? — спросила дочь.
— Нет, — честно ответил Оливер. — Но мой отец — твой дедушка — был. Он рассказывал мне.
— Я хочу увидеть океан, — сказала дочь.
— Когда-нибудь, — пообещал Оливер. — Когда-нибудь ты его увидишь.
Он знал, что это ложь. Дочь никогда не увидит океан, потому что дочери не существует. Но ложь была красивой. А в мире, где правда стоила слишком дорого, красота была единственной валютой, которую Оливер мог себе позволить.
Они ужинали, болтали, смеялись.
Анна рассказывала о том, как сходила на рынок и купила новые нитки — синие, настоящие, а не серые. Дочь хвасталась, что нарисовала журавлика и повесила его на стену в комнате. Оливер слушал и улыбался, хотя внутри всё сжималось от боли.
Потому что он знал: через час, когда кончится тонер, они исчезнут. Анна растает в воздухе, оставив после себя только запах озона. Дочь растворится, как утренний туман. Суп остынет. Стол опустеет.
И он снова останется один в серой, пустой комнате, с машинкой и разбитым сердцем.
Это был его личный ритуал. Его наказание. Его искупление.
Он крал тонер, чтобы создать их. Он создавал их, чтобы потерять. Он терял их, чтобы сходить с ума от тоски. И сходил с ума, чтобы украсть новый тонер.
Замкнутый круг. Колесо Сансары для бедных.
— Папа, почему ты грустный? — спросила дочь, заметив, как дрогнули его губы.
— Я не грустный, — ответил Оливер. — Я просто устал.
— Ложись спать, — сказала Анна, погладив его по руке. — Мы посидим с тобой.
Он лёг на кровать, не раздеваясь. Анна села рядом — полупрозрачная, холодная, невесомая. Её рука легла ему на плечо, и он почти почувствовал тепло. Почти.
Дочь прижалась к нему с другой стороны, свернувшись калачиком, как котёнок.
— Ты будешь здесь, когда я проснусь? — спросил он.
— Всегда, — ответила Анна.
Это была ложь. Но Оливер закрыл глаза и поверил.
Стук в дверь раздался через час.
Оливер не слышал его сразу — он был где-то между сном и явью, в той зыбкой, тёплой пустоте, где Анна и дочь были настоящими. Но стук повторился. Громче. Настойчивее.
— Кейн! Открой!
Голос был грубым, казённым. Не соседским. Не дружеским.
Оливер открыл глаза.
Проекция дрогнула. Дочь посмотрела на него с испугом — её лицо начало расплываться, как чернила на мокрой бумаге.
— Не бойся, — прошептал он.
— Кейн, полиция Порядка! Откройте дверь!
Анна встала, заслоняя собой дочь. Её лицо было спокойным, но в глазах застыл страх — тот самый, который Оливер видел у неё в последний раз, семь лет назад, в родильной палате, когда врач сказал, что ребёнок не выживет.
— Не открывай, — прошептала она.
— Я должен, — ответил Оливер.
Он сел на кровати, посмотрел на дочь. На Анну. На суп, который уже остыл. На журавлика, висевшего на стене.
Потом он с силой ударил по клавише «Пробел».
Проекция взорвалась миллиардом чёрно-белых пикселей и исчезла. Анна растаяла. Дочь растворилась. Суп, журавлик, тепло — всё исчезло в одно мгновение, оставив после себя только запах озона и горелой бумаги.
В комнате снова были только он, голый стол, старая кровать и скрип мыслей в голове.
Стук в дверь не умолкал.
Оливер встал, поправил одежду, сунул пустой картридж в карман. Подошёл к двери. На секунду замер, прижавшись лбом к холодному металлу.
— Что вам нужно? — спросил он.
— Проверка документов, — ответили с той стороны. — Открывайте.
Оливер глубоко вздохнул и повернул ручку.
На пороге стояли двое.
ГЛАВА 5. Обвал
На пороге стояли двое.
Первый был в форме Корректора — чёрный комбинезон, нашивки с ключом на воротнике, прозрачный щиток на лице, за которым угадывались чужие, равнодушные глаза. Он держал руку на кобуре — не угрожающе, а привычно, как держат зонт в дождливый день.
Второй был в штатском — длинное серое пальто, серебряные нашивки на воротнике, лицо, которое нельзя было назвать старым — скорее изношенным, как инструмент, использовавшийся слишком долго и слишком интенсивно. Глубокие морщины, седина на висках, глаза — усталые, но цепкие.
— Оливер Кейн? — спросил штатский. Голос низкий, спокойный, почти вежливый.
— Да, — ответил Оливер. Сердце колотилось где-то в горле, но голос не дрожал. Он научился этому за десять лет.
— Агент Северант Хольт, Управление Порядка, — штатский показал жетон — серебряный ключ на чёрном фоне. — У нас есть несколько вопросов к вам. Можем войти?
— У меня нет выбора? — спросил Оливер.
Хольт посмотрел на него — долго, внимательно, как смотрят на закрытую дверь, за которой может быть что угодно.
— Выбор есть всегда, Кейн, — сказал он наконец. — Просто не все варианты одинаково приятны.
Оливер шагнул в сторону, пропуская их внутрь.
Комната, и без того тесная, наполнилась чужими телами и чужими запахами — дешёвый табак, оружейная смазка, холодный пот. Корректор сразу направился к окну, задёрнул шторы (хотя они и так были задёрнуты), включил на поясе какой-то прибор — тот загудел, издавая высокий, почти неслышный звук.
— Глушилка, — пояснил Хольт, заметив взгляд Оливера. — Чтобы никто не подслушал. Соседи у вас любопытные.
— Соседи спят, — сказал Оливер.
— В вашем доме никто не спит, Кейн. В вашем доме все притворяются.
Хольт медленно обошёл комнату, разглядывая стены, стол, кровать. Остановился у подоконника. Посмотрел на «Ундервуд».
— Печатная машинка, — сказал он. — Модель 1921 года. Ваш отец пользовался такой же.
— Это его, — ответил Оливер. — На память.
— На память, — Хольт усмехнулся — криво, без радости, одними уголками губ. — Красивая формулировка. А я слышал, что вы используете её для творчества.
Оливер промолчал.
— Знаете, Кейн, — Хольт повернулся к нему. — В Управлении Порядка любят факты. А факты таковы: в районе Шахтерск уже три месяца действует нелегальный Воображатель. Проекции — бледные, слабые, но, по свидетельствам очевидцев, «правдивые». Это слово, кстати, в наших отчётах встречается всё чаще. И мне интересно: откуда в районе, где официальный уровень Воображения ниже плинтуса, берётся тонер для этих проекций?
— Я не знаю, — сказал Оливер.
— Не знаете, — повторил Хольт. — Хорошо. Тогда ответьте на другой вопрос: где вы были сегодня вечером?
— Дома. Спал.
— Спали, — Хольт кивнул Корректору. Тот достал из кармана небольшой прибор, похожий на компас, и медленно провёл им по комнате. Прибор пискнул, когда оказался рядом со столом.
— Следы тонера, — сказал Корректор. — Свежие.
Оливер похолодел. Он думал, что проветрил комнату. Думал, что запах выветрился. Ошибся.
— Хотите объяснить, Кейн? — спросил Хольт.
— У меня старая машинка, — ответил Оливер, стараясь говорить ровно. — Она течёт. Иногда тонер капает.
— Течёт, — Хольт снова усмехнулся. — Как удобно.
Он подошёл к Оливеру вплотную. Теперь их разделяло меньше метра. Оливер чувствовал запах табака и видела, как блестят глаза Хольта — холодно, безжалостно, но без злобы. Скорее с любопытством.
— Я дам вам совет, Кейн, — сказал Хольт тихо, так, чтобы Корректор не услышал. — Не делайте ничего, что привлечёт внимание. И держитесь подальше от Заброшенного парка.
Он развернулся и вышел. Корректор за ним. Дверь закрылась.
Оливер стоял посреди комнаты, чувствуя, как дрожат руки. Не от страха — от ярости. Они знали. Знали про парк. Знали про выступления. Знали — и не тронули.
Почему?
Он подошёл к окну, отодвинул штору. Внизу, у подъезда, стоял чёрный автомобиль. Хольт уже сидел внутри, и его силуэт за затемнённым стеклом казался частью машины — безликой, механической, нечеловеческой.
Автомобиль уехал.
Оливер опустился на кровать и закрыл глаза. Спать он не мог — в голове крутились вопросы, на которые не было ответов. Кто такой Хольт? Почему он не арестовал его? Что ему нужно?
И главное: откуда он знал про отца?
На следующее утро Оливер проснулся разбитым. Смена начиналась в шесть, но он пришёл на час раньше — хотел проверить, не рылись ли в его ящике. В раздевалке было пусто. Только капало из старого крана и гудел вентилятор под потолком.
Ящик был на месте. Замок цел.
Оливер открыл его, проверил содержимое. Инструменты, лампа, запасные очки. Всё на своих местах. Тайник под половицей — пустые картриджи и один полный, который он не тронул. Всё на месте.
Он выдохнул.
Но облегчение длилось недолго.
Смена началась как обычно. Спуск в клети, тьма, гул вентиляторов. Марк встретил его на входе в забой, кивнул, но ничего не сказал. Оливер заметил, что напарник избегает смотреть ему в глаза.
— Ты в порядке? — спросил Оливер.
— В полном, — буркнул Марк и взялся за отбойный молоток.
Они работали молча. Только грохот, только пыль, только усталость. Оливер пытался сосредоточиться на жиле, но мысли возвращались к вчерашнему визиту. Хольт. Корректор. Глушилка. «Держитесь подальше от Заброшенного парка».
Они знали. Знали — и не тронули.
Почему?
— Осторожно! — крик Марка прозвучал слишком поздно.
Оливер поднял голову и увидел, как потолок над ними пошёл трещинами. Сначала мелкими, паутинными, потом глубже, шире. Камни посыпались вниз — сначала мелкие, потом крупные, размером с голову.
— Обвал! — закричал кто-то из соседнего забоя.
Оливер бросился в сторону, но споткнулся о кабель и упал. В ушах стоял грохот — камни, земля, металл. Пыль залепила глаза. Он закашлялся, попытался встать.
И тогда увидел Марка.
Старый шахтёр лежал под грудой породы, придавленный по пояс. Его лицо было белым, губы шевелились, но звука не было — только беззвучный крик, который Оливер прочитал по губам: «Помоги».
Оливер подбежал к нему.
— Держись! Я сейчас!
Он попытался оттащить камни, но они были слишком тяжёлыми. Сверху продолжали сыпаться новые. Потолок трещал. Ещё минута — и обрушится всё.
— Уходи, — прохрипел Марк. — Спасайся Я всё равно
— Заткнись! — крикнул Оливер.
Он огляделся. Рядом лежал отбойный молоток — тяжёлый, громоздкий, бесполезный. Инструменты. Кабели. Лопаты. Ничего, что могло бы удержать потолок.
Кроме одного.
Оливер замер.
Рюкзак с «Ундервудом» был при нём. Он всегда носил его с собой — на всякий случай. На случай, если Корректоры нагрянут в комнату и обыщут её, пока он на работе. На случай, если нужно будет срочно бежать.
Он не думал, что машинка понадобится ему здесь, в глубине шахты, под толщей породы.
— Что ты делаешь? — спросил Марк, увидев, как Оливер достаёт «Ундервуд». — Ты ты с ума сошёл? Нас же увидят!
— Никто не увидит, — сказал Оливер. — Все разбежались.
Он поставил машинку на землю, вставил картридж. Пальцы дрожали, но он заставил их успокоиться. Глубокий вдох. Выдох.
— Ты не сможешь, — прошептал Марк. — Это это невозможно.
— Смотри, — ответил Оливер.
И начал печатать.
Он не думал о частоте. Не думал о технике. Не думал о том, что его могут увидеть, поймать, стереть. Он думал только об одном: удержать потолок.
Пальцы летали по клавишам с невиданной скоростью. Он не создавал картинку. Он создавал опору. Реальную, физическую опору.
Из машинки вырвалась чёрно-белая дымка — густая, плотная, почти осязаемая. Она поднялась вверх, к трещинам, и начала застывать, превращаясь в проекцию стальной балки. Балка была бледной, полупрозрачной, дрожала на грани исчезновения — но она держала.
Потолок перестал трещать.
— Тащите его! — крикнул Оливер, и только тогда заметил, что в проходе стоят другие шахтёры. Трое. Пятеро. Они смотрели на него с ужасом и благоговением.
— Тащите! — повторил он.
Они очнулись. Подбежали к Марку, оттащили камни, вытащили его из-под завала. Оливер продолжал печатать, пока последний камень не упал на землю.
Потом он отпустил клавиши.
Проекция исчезла. Потолок снова затрещал, но теперь уже не страшно — обвал прекратился сам собой, исчерпав свой запас.
Оливер стоял на коленях, тяжело дыша. Из носа текла кровь. Пальцы болели. В ушах звенело.
Он поднял голову и увидел лица товарищей. В их глазах был не только шок и благодарность, но и ужас.
Он нарушил главное правило. Он раскрылся.
— Простите, — прошептал он.
Никто не ответил.
ГЛАВА 6. Первый Прорыв
Тишина в забое была оглушительной.
Оливер стоял на коленях, прижимая к груди «Ундервуд», и смотрел на лица товарищей. Пятеро шахтёров. Пятеро свидетелей. Пятеро человек, которые только что видели то, чего не должно было существовать в этом Городе.
— Это это была проекция? — спросил один из них — молодой парень, которого Оливер не знал по имени. Голос его дрожал.
— Стальная балка, — ответил другой, постарше. — Он создал стальную балку. Из ничего.
— Не из ничего, — тихо сказал Оливер. — Из тонера.
— Но балка была настоящей! — вмешался третий. — Я видел! Она держала потолок!
— Она была проекцией, — повторил Оливер. — Просто плотной проекцией.
Он не знал, как объяснить то, что произошло. Он сам не до конца понимал. В тот момент, когда потолок начал рушиться, когда Марк закричал, когда страх и адреналин смешались в один тугой, пульсирующий комок — его пальцы задвигались сами. Не по его воле. Или по воле, но не той, которую он контролировал.
Он вспомнил, что отец когда-то говорил о «частоте пробуждения». 796 ударов в минуту. Ритм, который не просто создаёт образ, а переписывает реальность, встраиваясь прямо в сознание.
Тогда Оливер не поверил. Теперь — поверил.
— Нам нужно уходить, — сказал он, поднимаясь. Ноги дрожали, но он заставил их стоять. — Скоро придут Корректоры. Обвал — это автоматический вызов.
— Мы никому не скажем, — вдруг произнёс старый шахтёр с лицом, изрезанным морщинами. — Клянёмся.
Остальные закивали. Молодой парень перекрестился — не глядя, машинально, как делают, когда боятся.
— Скажете или нет — не важно, — ответил Оливер. — Они узнают. У них есть свои способы.
Он подхватил Марка под руку. Старый шахтёр был бледен, но жив. Нога, кажется, цела. Несколько ушибов, возможно, трещина в ребре — но не смертельно.
— Ты ты зачем это сделал? — прошептал Марк, глядя на Оливера мутными глазами. — Зачем рисковал?
— Потому что ты мой напарник, — ответил Оливер. — Потому что я не мог смотреть, как ты умираешь.
— Дурак, — сказал Марк, и в его голосе впервые за долгое время не было укора. Только усталость и что-то похожее на благодарность.
— Знаю, — ответил Оливер.
Они двинулись к выходу.
Клеть поднялась на поверхность быстрее обычного — аварийный режим. Оливер вышел первым, поддерживая Марка. Остальные шахтёры молча следовали за ними, стараясь не смотреть друг на друга.
Наверху их уже ждали.
Два фургона Корректоров стояли у входа в шахту, их фары резали серый сумрак вечернего Шахтерска. Восемь человек в чёрных комбинезонах, с прозрачными щитками на лицах и «Глушителями» на поясах.
— Кто старший? — спросил один из них, выходя вперёд.
— Я, — ответил Марк, прежде чем Оливер успел открыть рот. — Старший смены. Обвал на третьем участке. Пострадавших нет, кроме меня. Ушибы. Нужен медик.
Корректор посмотрел на Марка, потом на остальных. Его взгляд скользнул по Оливеру — и задержался на секунду дольше, чем следовало.
— А это кто? — спросил он, кивнув в сторону Оливера.
— Забойщик, — ответил Марк. — Кейн. Работает со мной.
— Кейн, — повторил Корректор, будто пробуя слово на вкус. — Знакомая фамилия.
— В городе много Кейнов, — сказал Оливер, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Корректор помолчал. Потом кивнул своим.
— Проверьте их. Всех.
Начался обыск. Шахтёров выстроили в линию, заставили раздеться до пояса, вывернуть карманы. Корректоры ходили вдоль строя, похлопывая по одежде, заглядывая в рюкзаки, переворачивая инструменты.
Оливер стоял и смотрел прямо перед собой.
«Ундервуд» был у него за пазухой, прижатый к животу, прикрытый курткой. Он чувствовал холод металла даже сквозь ткань. Один неосторожный жест — и Корректоры найдут его. Один шорох — и всё кончено.
— У тебя что-то есть? — спросил Корректор, подходя к Оливеру.
— Ничего, — ответил Оливер.
— Тогда почему ты такой бледный?
— Обвал, — сказал Оливер. — Я чуть не погиб.
Корректор усмехнулся — коротко, без веселья.
— Ладно. Иди.
Оливер сделал шаг. Потом другой. Потом третий. Каждый шаг стоил ему невероятных усилий — ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле. Но он шёл. И никто его не остановил.
Он не пошёл домой.
Вместо этого Оливер свернул в переулок, потом в другой, потом в третий — петляя, как заяц, стараясь запутать следы. Через десять минут он был в Заброшенном парке.
Здесь было пусто. Только ржавые качели, битые фонтаны и тишина.
Оливер опустился на землю, прислонился спиной к стене заброшенной будки, где когда-то продавали мороженое. Достал «Ундервуд», поставил перед собой. Картридж был пуст — последние капли тонера ушли на стальную балку.
— Что ты такое? — прошептал он, глядя на машинку. — Отец говорил, что ты — инструмент. Инструмент для творчества. Но сегодня ты спасла жизнь. Сегодня ты была оружием.
Машинка молчала. Клавиши не светились. Тонера не было.
Оливер закрыл глаза и попытался вспомнить то состояние, в котором он находился, когда создавал балку. Адреналин. Страх. Ярость. И — что-то ещё. Что-то, что он не мог объяснить словами.
Частота 796.
Отец говорил, что это предел. Что за ним — безумие. Или смерть. Или — перерождение.
Оливер не знал, что ждёт его за этой чертой. Но он знал, что больше не может прятаться. Сегодня он раскрылся. Сегодня его видели. Сегодня его запомнили.
Завтра за ним придут.
Он должен быть готов.
Вернулся он домой далеко за полночь.
Квартира была пуста — никто не ждал, никто не встревожился. Дядя Миша на лестничной клетке не курил. Соседи спали.
Оливер запер дверь, задвинул засов (которого никогда раньше не было — он установил его сегодня, перед уходом). Проверил тайник под половицей. Картриджи были на месте. Один. Два. Три.
Он взял один, вставил в машинку, но печатать не стал. Сел на кровать, положил руки на колени и закрыл глаза.
Перед внутренним взором снова возникла проекция — не та, что он создавал для других, а та, что жила в его голове. Океан. Бескрайний, синий, пахнущий солью. Волны, разбивающиеся о берег. Чайки, кричащие так громко, что закладывает уши.
Отец стоял на берегу, повернувшись к Оливеру спиной.
— Ты сделал это, сын, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты перешёл черту.
— Я не хотел, — ответил Оливер.
— Никто не хочет, — отец повернулся. Его лицо было спокойным, но в глазах застыла печаль. — Но иногда выбора нет. Ты спас человека. Это стоит многого. Но за это придётся платить.
— Я готов платить, — сказал Оливер.