Состав преступления. Жречество уголовной репрессии. Людология

§2

Начнем наше критиканство с простого -терминологии. Она для дела уголовной репрессии чрезвычайно важна. Текущий современный режим осуществления репрессии направлен на документирование мыслительной деятельности лица, которому государством поручено уголовное судопроизводство (от оперативного сотрудника до судьи -ст. 5 п.56 УПК РФ — досудебное и судебное производство по уголовному делу). Государство, с момента возбуждения уголовного дела (к органам дознания это относится частично) вводит гласный, публичный, регулируемый законом порядок (процессуальная форма) взаимодействия самое себя с действительностью.

Сама мысль о возможности возбуждения дела (бытие в возможности, V, аристотелевская ἡ δύναμις — dynamis, потенция) уже регулируется тщательнейшим образом ст. 144 УПК РФ до всякого «уголовного дела» ст. 5 п. 56 УПК РФ, с которым связывается производство. Собственно, устоявшееся словосочетание «доследственная проверка», упоминаемое в ведомственных подзаконных актах — это тоже конструкция вне закона, открывающая врата главному участнику Уголовного процесса — органу дознания. И в этом — отсутствии правовой определенности терминов — законодатель последователен. Танец начинается с конструкции, находящейся вне текста закона, — доследственной проверки (которая органом дознания может проводиться и вне рамок УПК РФ как форма проверки оперативно-значимой информации в рамках собственных производств, охваченных государственной тайной), и заканчивается для стороны защиты такой же конструкцией, не имеющей законодательного определения — отсутствием состава преступления. Надо сказать, конечно, спасибо, что «состав преступления» хотя бы вписали в текст закона. Но сейчас не об этом, просто штрих к портрету.

Очевидно, что помимо обеспечения независимости от участников производства, путем обеспечения их заменяемости благодаря режиму документирования их мыслительной деятельности, внешних действий, государство также преследует цель контроля уровня насилия, его дозированность. Бюрократизация уголовной репрессии предстает очевидным благом после возбуждения уголовного дела (повторимся, в рамках негласных мероприятий оперативно- розыскной деятельности, предшествующих возбуждению уголовного дела, ситуация несколько иная).

Если сущностно описать цель деятельности участников уголовного судопроизводства со стороны обвинения — это достаточное документирование обстоятельств, свидетельствующих о совершении лицом преступления. Истина по делу исключена из предмета доказывания, принцип состязательности усилен. Доказательное представление («остаточное V») органов предварительного расследования находит свое итоговое оформление в обвинительном заключении (акте), которое утверждается прокурором (первая актуализация в наблюдении), передается на независимую оценку Государства в целом (судебное разбирательство, постановление приговора от имени государства).

Механизм структурирования обвинительного представления о действительности проработан: основание возбуждения дела — достаточные данные, указывающие на признаки преступления (ст. 140 ч. 2 УПК РФ); основание предъявление обвинения — наличии достаточных доказательств (ст. 171 ч. 1 УПК РФ); передача в суд — актуализация в наблюдении стороны защиты (ст. 217 УПК РФ) актов познания (следственных и иных процессуальных действий), направленных на получение достоверных сведений (доказательств), которые в совокупности достаточны (ст. 215 ч. 1 УПК РФ) для итогового суждения (приговор суда).

Этот принцип достаточности также не поименованный в законе, но обнаруживающий себя в том числе и в области регулирования мыслительной деятельности ст. 88 ч.1 УПК РФ (правила оценки доказательств), — невольная «улика поведения» vs голой формулировки реабилитирующего основания (отсутствие состава преступления).

Все это на основе состязательности: человек vs государство.

Это ж как надо верить в суд, чтобы вот оперативному сотруднику было достаточно данных для рапорта, следователю — достаточно для возбуждения уголовного дела и передачи его в суд, начальнику следствия — достаточно, прокурору — достаточно (если нет, то возвращает дело — ст. 221 ч. 1 п. 2 УПК РФ), а вот судье вдруг — недостаточно! Вот почему-то судью связать принципом достаточности законодатель не удосужился.

Видимо, предполагается, что он и так должен понимать, что речь идет о ст. 8 УК РФ, где говорится о признаках состава преступления. Но если это так, и мы говорим о конкретном составе Особенной части УК РФ, то к чему упоминание «голого состава» (ст. 302 ч. 2 п. 3 УПК РФ). Создается же впечатление, если не быть юристом, не знать об Учении о составе преступления, что речь идет о двух составах. Один — конкретный, который и доказывается в суде, у него есть признаки (ст. 8 УК РФ), он есть преступление, так как именно к нему подтвержденная совокупностью доказательств виновность является основанием обвинительного приговора; это тождество преступлению. И есть еще какой- то состав, который признаками — по всей видимости отсутствия их упоминания в законе — не обладает. Некоторая теоретическая, не прописанная конструкция, которая просто указана в законе.

Конкретный состав, в отношении которого и проводится в жизнь завуалированный принцип достаточности vs общий состав (идея).

В итоге следующая группа адекватных терминов обслуживает сторону обвинения: «признаки преступления» (ст. 21 ч. 2, ст. 140 ч.2 УПК РФ), «преступление» (ст. 302 ч.4 УПК РФ), «признаки состава преступления» (ст. 8 УК РФ). Сторона защиты обслуживается следующими терминами «состав преступления» (ст. 24 ч.1 п.2, ст. 302. ч.2 п.3 УПК РФ), затем неожиданно «признаки преступления» в суде присяжных (348 ч. 4 УПК РФ) — то есть там фактически иное основание оправдательного приговора, чем в суде без участия присяжных, хотя решение судья в единой форме приговора принимает единолично против вердикта присяжных. Вот видится судья, который открывает ст 348 ч. 4 УПК РФ и против обвинительного вердикта присяжных, невзирая на «состав преступления», предписанный в обычном единоличном производстве, сразу руководствуется отсутствием основания для возбуждения уголовного дела («признаки преступления» — ст. 140 ч.2 УПК РФ идентичный термин ст. 348 ч. 4 УПК РФ) и оправдывает подсудимого, перечеркивая всю работу по документированию.

Исходя из текста закона, очевидно же, что сторона обвинения доказывает наличие в действиях признаков преступления? Это доказывание отношения условного А (лицо) к В (событие)? Это условие обвинительного приговора — ст. 302 ч. 4 УПК РФ.

Зачем эта терминологическая путаница в законе? Нет, в теории уголовного права, процесса, можно хоть «круглый квадрат”изобрести, зачем теоретическую модель вписывать в закон как условие оправдательного приговора, противопоставлять ее достаточным данным предварительного расследования, надзору прокурора? Нигде по тексту Уголовного процессуального закона доказывание состава преступления, его признаков не упомянуто как задача обвинения. Задачи обвинения везде предельно конкретны. Термины, которыми оперирует обвинение законодательно урегулированы — признаки преступления (ст. 14 УК РФ).

Более того, повторимся, исходя из самого текста закона, складывается полное впечатление, что состав преступления — это конкретное деяние, предусмотренное, описанное статье Особенной части Уголовного Кодекса, признаки которого и доказываются обвинением (ст. 8 УК РФ). Если бы не ст. 24, 302 УПК РФ, оперирующая термином «состав преступления», то можно было бы сказать, что формулировка ст. 8 УК РФ «совершение деяния, содержащего все признаки состава преступления» просто скользкость речи законодателя, что убери слово «состав» и все становится непротиворечиво.

Однако это не так. Наш законодатель наряду с основаниями обвинительного приговора упорно выстраивает отдельное основание, обособленное основание, — отсутствие состава преступления. Опять же повторимся: нет проблемы в теории науки использовать эту конструкцию, зачем ее в закон вписывать?

Может еще показаться, при прочтении закона, что состав преступления — это про виновность, но и это не так. Сама виновность уже вшита в тело определения преступления ст. 14 УК РФ — преступление уже только виновно совершенное, так как деяние.

Казалось бы очевидное из закона: состав преступления — это преступление с лицом. Это такая конструкция в сборе: преступление плюс лицо, потому — то в ст. 24, 302 УПК РФ указано что именно в деянии отсутствует состав преступления. Но, во — первых, это натяжка непрофессионального толкования, во — вторых, мы знаем что это не так.

Вот в этом «мы знаем» вся суть. За этим методология науки, научная школа; даже в среде юристов с высшим образованием безошибочно угадываются те, кто в курсе, что речь не о терминологической путанице, неправда ли?

Именно это специальное знание обеспечивало в свое время центральную власть прокуратуры СССР, когда и нарсуд был объектом прокурорского надзора. Именно это знание отделяло (да и сейчас местами) сотрудника органа дознания (оперативника) от того же следователя, несмотря на единую принадлежность к МВД, КГБ. Особое знание о составе преступления.

Но прошло 35 лет, и прокуратура уже не та, и юристов, как дворников, а местами и больше, и бумажные задачи государственности поменялись, а Учение о составе осталось.

В итоге, сегодня благодаря тому, что в законе у нас состав преступления никак не расписан, но указан как основание оправдания при его отсутствии, можно сказать, что наряду с отсутствием события преступления, непричастностью к совершению преступлению у нас есть еще общее «основание- идея» оправдательного приговора (смотрите практический пример Приложения №1).

Платонизм в действии — вот наша уголовная репрессия, руководимая Составом преступления.

§3

Здесь есть один существенный момент. Государству необходимо для себя решить заинтересовано ли оно именно в достоверности познания в рамках уголовной репрессии. Важно ли, чтобы осужден был именно виновен? Второй вопрос — соразмерно справедливое осуждение.

Гносеологическая проблема здесь состоит в том, что иного способа достоверно узнать совершал ли именно подсудимый преступление, помимо уголовного судопроизводства, человечеством не изобретено. Существует мнение, что эта цель истинного достоверного знания избыточна; она искусственно навязана модой Европейского просвещения, последовавшими буржуазными революциями, когда правосудие, осмелев от успехов государственности, присваивает себе гносеологическую функцию Бога, что и находит свое отражение в концепции ныне упраздненной «истины по делу». Связано это присвоение было с упразднением религии, церкви как Ratio status государственности, концепцией самодостаточных сил человека в области познания (рационализм).

Нельзя не заметить, что центральным органом формирования достоверного познания при таких обстоятельствах становится только суд. Общая конструкция процесса предполагается в состязательности таковой: обвинение строит свою версию, доказывает ее в суде, защита противодействует, возможно строя свою версию, суд решает, не становясь ни на чью сторону (ст. 6 ч. 2, ст. 15 ч. 3 УПК РФ).

Соответственно организационный вывод по конструкции: совершенно лишним является перегружать участника со стороны обвинения на стадии проверки сообщения о преступлении, общего досудебного производства решением вопроса о (не) виновности. Это не его дело — это функция суда…

Давайте попытаемся проще посмотреть. Государству, чтобы вынести суждение «Х» с одной стороны, необходимо предварительное расследование, государственное обвинение, защитник, секретарь, апелляция, а, с другой стороны, для вынесения того же самого суждения «Х» — ничего это не нужно. В одно и тоже время.

Это суждение «Х» одинаково сформулировано, как для оправдания в суде, — ст. 302 ч. 2 п. 3 УПК РФ: «в деянии подсудимого отсутствует состав преступления»; так и для отказа в возбуждении уголовного дела Участковым уполномоченным полиции (орган дознания), — ст. 24 ч. 1 п. 2 УПК РФ: «отсутствие в деянии состава преступления». Это одно и тоже основание, как для решения по результатам рассмотрения сообщения о преступлении в рамках гласной т.н. «доследственной проверки» (ст. 144 УПК РФ), так и для итогового вывода суда. Заметим — отказать в возбуждении дела за отсутствием признаков состава преступления нельзя.

Можно было бы сказать, что это принцип гуманизма, слегка гносеологически измененный народный принцип «не пойман- не вор»: то есть «не увидели состава — значит его там и нет». В одном случае нам для того, чтобы решить, что, вот это — круг, а не квадрат, в достаточном обвинительном суждении требуется вот вся процедура уголовной репрессии (с судом), а для оправдательного суждения, не вызывающего негативных последствий, — ничего и не требуется. Похоже на правду, не правда ли?

Но сказать так мы не можем, так как возбуждается уголовное дело при наличии признаков преступления (ст. 140 ч. 2 УПК РФ), ни о каком составе преступления речь не идет, даже нет речи о признаках состава преступления (ст. 8 УК РФ).

И можно было бы сказать, что это «тень на плетень», если бы не чудотворчество ст. 448 ч.1 п. 2, п. 2.1 УПК РФ продуцирующей сразу две терминологических новеллы — нового участника уголовного преследования и новый терминологический конструкт «наличие в действиях признаков преступления». Может показаться, что это уже упомянутое нами основание к оправданию, предусмотренное ст. 348 ч. 4 УПК РФ, но нет — там речь об отсутствии признаков преступления в деянии, которое есть и бездействие в том числе. В свое время для лиц особого правового статуса эту конструкцию отменили именно в силу ее неудобства практического применения, но для Генпрокурора и Председателя Следственного комитета оставили. Надо ли говорить, что употребление этой терминологической конструкции рушит наши надежды на то, что состав преступления — это сумма преступления и лица в нем изобличенного? Законодатель на стадии досудебного производства наделяет субъектов способностью видеть: «достаточные данные указывающие на признаки преступления» без лица (ст. 140 ч. 2 УПК РФ), аналогично «признаки преступления» (ст. 21 ч. 2 УПК РФ),«признаки преступления в действиях» уже лица (ст. 5 п.11.1, ст. 448 ч.1 п.2, п.2.1 УПК РФ), одновременно конституируя способность в дении устанавливать «отсутствие состава преступления» (ст. 24 ч. 1 п. 2 УПК РФ). При этом суд выполняет ту же функцию, что и участковый уполномоченный полиции, при оправдании по основанию ст. 302 ч.2 п.3 УПК РФ. И при все при этом коллизия терминов ст. 348 ч. 4 и ст. 448 ч.1 п.2, п.2.1. УПК РФ позволяет сделать вывод, что помимо отсутствия состава преступления в деянии (ст. 302 УПК РФ), отсутствия признаков преступления в деянии (ст. 348 УПК РФ) есть еще бездействие, которое, может быть, и содержит признаки преступления, но основанием к уголовному преследованию служить не может, так как суд может дать заключение только о наличии признаков преступления только в действии; то есть заведомо ненаказуемо. Прибавим путаницу с «признаками состава» ст. 8 УК РФ. Это так зачем?