Беспокойный пациент

Глава 1. Авария

Те, у кого пятидневка и кто работает с понедельника по пятницу, наверняка со мною согласятся, если я скажу, что вечер пятницы самый превосходный отрезок времени трудовой недели – впереди еще целый вечер пятницы и два выходных, поэтому и настроение, само собой, приподнятое, я бы даже сказал, праздничное, словно впереди не рядовой уик‑энд, а новогодние и рождественские каникулы. Однако вечер этой пятницы оказался отнюдь не праздничным, более того, несчастливым, хоть было и не тринадцатое число, а только второе. Но, впрочем, все по порядку…

Хотя вечер и был несчастливым, начинался он, в общем‑то, неплохо. В этот день у Лехи Пирогова – одного из тренеров детско‑юношеской спортивной школы, где я работаю тоже, кстати, тренером, – был день рождения, и он после занятий пригласил меня и еще нескольких сослуживцев отметить столь знаменательное событие (тридцать пять ему исполнилось) в ресторане. Мы все скинулись Лехе на подарок, но он на «подарочные» ничего не купил, а пустил их на кабак, который оказался не из дешевых. Ресторан «Рубин» находится в Восточном округе неподалеку от места нашей работы и считается одним из лучших в Москве. Располагается он в полуподвальном помещении, в большом зале с колоннами и несколькими кабинами, где, как я слышал, проводятся приватные встречи сильных и несильных мира сего, причем не всегда с дамами легкого поведения, а иной раз с такими же высокого положения людьми, которым владельцем заведения гарантировалась конфиденциальность, тайна, ну и, разумеется, отсутствие у стен ушей. Оформление зала соответствовало названию заведения, он был оформлен в рубиновых и гранатовых тонах, сверкал то тут, то там блеском имитирующих этот благородный камень стразов, стекляшек, посуды, всевозможной мишуры.

Шиковать особо Леха не стал, заказал шашлыков, салатов, водки для виду, потому что, как мне было известно, для тех из наших, кто захочет выпить еще, он притащил с собою в сумке фляжку с отменным вискарем. Выпить нашим захотелось, потому что две бутылки водки, взятые легально у официанта на шесть человек мужской компании, быстро кончились.

– А ты чего, Игорек, не пьешь? – спросил у меня виновник торжества Леха Пирогов, наливая под столом рюмку виски.

Леха – худой, длинный молодой мужчина, абсолютно без мышечной массы, но довольно жилистый и обладающий неимоверной силой.

– Он стесняется из‑под полы пить, – принимая наполненную рюмку, с невозмутимым видом проговорил Владислав Зотов – невысокий плотный усатый борец, с которым мы вместе делим спортзал во время тренировок.

– Да нет, в общем‑то, не стесняюсь. – Леха не Рокфеллер, да и мы все не бизнесмены спиртное в десять раз дороже, чем в магазине, в ресторане покупать. Мы обычные тренеры, на зарплату живем, но иной раз хочется к шикарной жизни приобщиться, в ресторане посидеть. Просто я не очень‑то до выпивки охоч. Не уважаю это дело, могу иной раз компанию поддержать, пропустить стопку‑другую, но сейчас настроения пить не было, тем более что одну рюмку водки уже опрокинул. Однако, чтобы мужики не подумали чего, махнул рукой:

– Давай, наливай, Леха! – И, подхватив наполненную Пироговым рюмку, поднял вверх. – За твою днюху, брат!

Мы все, сидевшие за столом, ровесники. Лехе тридцать пять, я на год его старше, Владислав на год старше меня, ну и Андрюха Шитиков, самбист, и Руслан Садыков, дзюдоист, и Сашка Сафронкин, тренер по айкидо, с нами приблизительно в год‑два разницы.

Вискарь Леха хороший купил, не пожадничал, мне понравился, хотя, скорее всего, не покупал, кто‑нибудь из спортсменов‑пацанов на один из праздников подарил. Бывает такое, дарят любимым тренерам бутылки с элитным алкоголем. И мне в том числе.

– А что, стриптиза не будет? – спросил губастый длинноносый Андрюха Шитиков, окидывая хмельным взглядом зал и останавливая его на возвышении, где был укреплен шест.

– Андрюха! – ухмыльнулся Садыков Руслан, крупный парень с большой головой, мощными челюстями и крутым лбом. – Как тебе не стыдно! Мы же воспитатели подрастающего поколения, спортсменов. Негоже нам на голых девок смотреть. Что дети о нас подумают, если узнают, в каких заведениях мы проводим время.

Это Руслан так шутит. Ему, в общем‑то, плевать, кто и что о нем думает, а до женского полу он большой охотник. Сейчас вот еще немного выпьет, и потянет его по бабам. Ладно если еще по бабам, а то с его буйным характером, бычьей силой и самоуверенностью кулаки почесать потянет. Так что пусть лучше пока язык чешет.

– Не‑е, у них сегодня выходной, – покривил в усмешке рот Пирогов. – Я заранее интересовался. Будет какая‑то музыкальная программа, но без голых девиц.

– Вот, Леха, – разыгрывая из себя разочарованного, проговорил Сафронкин, симпатичный блондин с голубыми глазами, и покачал с осуждением головой. – Не мог родиться в тот день, когда стриптизерши выступают?

Сидевшая за двумя вместе сдвинутыми столами компания гоготнула над не слишком высокого пошиба шуткой Сафронкина Сашки и выпила разом по рюмке виски.

Действительно, музыкальная программа вскоре началась. На сцену – небольшое возвышение, расположенное в противоположном от шеста углу зала, – поднялись четыре лабуха, настроили свои электромузыкальные инструменты, а затем вышедший на сцену певец спел несколько песен под Стаса Михайлова. Потом выбежали четыре полуголые девицы в шляпах с перьями и устроили небольшое танцевальное шоу. Девицам до Фридрих‑штадт‑палас было, конечно, далеко, но посмотреть было на что, и наша компания оживилась. Я тоже немного попялился на красоток, а потом, когда вновь на сцену вышли четыре музыканта, стал собираться домой.

Мои товарищи, разумеется, возмутились из‑за того, что я разбиваю компанию, но я, сославшись на неотложные дела, поднялся. Дел у меня особых не было, просто наши посиделки грозили превратиться в крупномасштабную пьянку, а меня пьяные физиономии моих товарищей да нетрезвые разговоры не особенно прельщают, тем более что я хотел остаток вечера провести в своей холостяцкой двухкомнатной квартире и, возможно, пригласить домой одну из своих подруг, встречаться с которыми имею полное право, поскольку свободен от уз Гименея.

Когда я прощался с товарищами, они немного покривили физиономии, выражая недовольство моим ранним уходом, однако ничего не сказали, а я, чтобы не раздражать их долее, поспешил откланяться. Но лучше бы я никуда не уходил, потому что цепочка трагических случайностей, последовавшая дальше, изрядно подпортила мою жизнь, да и вообще чуть было не сгубила. Это я к чему говорю? А к тому, что если бы остался или задержался на несколько минут, то вихрь событий, случившийся после моего ухода, прошел бы мимо меня. А точнее, ураган, но да ладно, не буду больше интриговать, перейду к сути дела.

Когда я пересекал зал и проходил мимо дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, за моей спиной раздался шум. Я остановился и обернулся. Как оказалось, из одной из дверей, за которыми, очевидно, располагались кабинеты, шатаясь, вышел русый мужчина, сделал два неуверенных шага, затем ноги его подкосились и он рухнул рядом со столом, где сидели мои товарищи. Лица мужчины я разглядеть не успел, обратил внимание лишь на то, что он был в темно‑синей рубашке. Я хотел было подойти к мужчине, лежащему ничком, как вдруг услышал ироничный голос, раздавшийся со стороны одного из столов. В этот момент музыка не играла и голос был слышен отчетливо.

– Ну вот, кто‑то уже напился.

Собственно, рестораны для того и существуют, чтобы можно было в них выпить и повеселиться, но не в зюзю же напиваться! И с какой стати я должен возиться с пьяной личностью? Я повернулся и решительно двинулся к выходу. Пусть с пьяными типами разбираются вышибалы и администрация заведения.

На улице было прохладно, октябрь месяц, осень как‑никак, и я застегнул замок куртки, которую, выходя из ресторана, забрал в гардеробе. У меня есть подержанный автомобиль «БМВ», но я, зная, что сегодня придется выпить, был без машины и потому собирался ехать на такси. Как назло, ни одна машина не останавливалась. Я простоял минут десять. За это время, к моему удивлению, к ресторану подъехала «Скорая помощь». «Уж не стало ли плохо с тем пьяницей до такой степени, что ему потребовалась медицинская помощь?» – подумал я, но дальше развивать мысль не стал, поскольку рядом со мной остановилось такси. Водитель – плотный мужик под пятьдесят лет, с круглой, красной в свете ночных фонарей физиономией – гостеприимно распахнул дверцу, спросил, куда ехать, и предложил, в общем‑то, приемлемую плату за проезд.

После небольшой дозы спиртного у меня было настроение умиротворенного человека, и я, не торгуясь, плюхнулся на переднее пассажирское сиденье и пристегнулся ремнем безопасности. Сезон дождей еще не начался, но на улице было пасмурно, зябко, а в автомобиле тепло и уютно – благодать. Часы показывали 00:30. Дорога, по которой мы ехали, в этот час была свободной, обычно многие москвичи в пятницу едут на дачи по другим направлениям, и таксист прибавил скорость. После пары рюмок спиртного, плотного вкусного ужина да в тепле машины я пригрелся, расслабился и осовелым взглядом смотрел прямо перед собой, лениво думая о том, что никаких подруг приглашать к себе домой не буду и сам ни к кому не поеду, а приду сейчас в свою квартиру и завалюсь спать.

Увы, моим грезам не суждено было сбыться. До дому оставалась всего какая‑то пара километров, и впереди показалась знакомая громадная рекламная конструкция, стоявшая на развилке дорог. Нам нужно было свернуть влево, и водитель стал плавно вписываться в поворот, так же плавно стал вписываться в поворот ехавший чуть позади нас черный джип, на который ни я, ни водитель не обратили особого внимания, а зря. Водитель этого автомобиля то ли не справился с управлением, то ли был пьян и тоже не справился с управлением, но он неожиданно при обгоне ударил носовой частью автомобиля в левый бок наш автомобиль прямо у переднего колеса. Мы встретились по касательной, словно два шара на бильярдном столе, и наша машина, вместо того чтобы поехать по уходящей влево дороге, изменив направление, поехала прямо. Таксист ничего не успел предпринять. Автомобиль, проскочив бордюр, на приличной скорости помчался по газону, один из столбов рекламной конструкции, увеличиваясь в размерах, стал неумолимо приближаться, я, расширив от ужаса глаза, инстинктивно откинулся назад, но это меня не спасло. Такси врезалось правой стороною в опору конструкции, пластмассовое иссохшее основание древнего ремня безопасности лопнуло, и я, не успев толком выставить перед собой руки, врезался головою в стекло.

…Не знаю, терял ли я сознание или мне почудилось, что потерял, во всяком случае, когда открыл глаза, видел лишь темноту, потому что лежал, головою упершись в руки и в верхнюю часть «бардачка». Я с трудом оттолкнулся от «бардачка» и безвольно откинулся на спинку сиденья.

Водитель, выскочивший из машины, уже бестолково метался из стороны в сторону, потом открыл с моей стороны дверь. Глаза его были расширены от испуга, рот открыт, движения хаотичные.

– Вот гады!.. Вот гады!.. – без конца повторял он, очевидно, имея в виду тех, кто нас подрезал.

Той машины видно не было.

– Как ты?.. – уже обращаясь непосредственно ко мне, спросил таксист. – Сейчас, парень, потерпи, с минуты на минуту «Скорая» подъедет!

«Значит, сознание я все‑таки потерял, – подумал я как‑то вяло и отстраненно, – раз водила успел вызвать «Скорую помощь», а я не слышал, как он разговаривал по телефону». Меня мутило, левый глаз заливала кровь, саднило голову. Я очень осторожно и медленно провел рукою по лбу, опасаясь обнаружить на нем черепно‑мозговую травму, но голова была цела, лишь рассечена кожа.

– Чем тебе помочь, парень? – взволнованно и как‑то покаянно, очевидно, чувствуя за собой вину за совершенную аварию и нанесенные мне, по его мнению, травмы, спрашивал таксист.

Я, испытывая неожиданный позыв к рвоте, открыл шире дверь и, высунувшись из машины, склонился к земле. Меня начало рвать. Прощай, шашлык, салаты, рюмка водки и рюмка виски. Я с трудом и с помощью водителя выбрался из автомобиля, сделал два шага и упал на газон с пожухлой травой. Подбежали несколько человек, видимо, из остановившейся машины, которая проезжала мимо.

– Помощь нужна? – спросил чей‑то мужской голос.

– Вы врач? – с надеждой в голосе поинтересовался водитель такси.

– Нет, – ответили ему.

– Тогда ничем помочь не можете, – разочарованно проговорил таксист.

Я вдруг обнаружил странную особенность. При повороте головы вправо или влево я видел осеннее в тучах небо, словно оно отражалось в растрескавшемся зеркале. Когда же ставил голову ровно, мир трескаться переставал, но тут же начиналась рвота.

«Какой ужас!» – подумал я, чувствуя сильнейший испуг от новых, неведомых мне ранее ощущений.

Наконец прибыла «Скорая». Автомобиль «Газель» въехал прямо на газон и остановился в паре метров от меня. Из кабины и фургона вылезли два медика – маленькая пухлая девица и крупная полная женщина. Они не спеша, без суеты приблизились, оно и понятно, для них такие пациенты, как я, обычное явление.

– Что случилось? – спросила крупная полная женщина, как я успел рассмотреть в свете фонарей, фальшивая блондинка; судя по хозяйскому тону, она была врачом, а вторая, та, что помоложе, скорее всего, медсестрой.

Говорить я не мог, лишь что‑то промычал в ответ, и таксист сбивчиво пояснил, что с нами случилось. Позывы к рвоте у меня продолжались, рвать было нечем, я просто с криком открывал рот во всю ширь, показывая окружавшим меня людям выворачивающийся наизнанку желудок.

– Понятно! – глубокомысленно изрекла врачиха и распорядилась, обращаясь к медсестре: – Дай ему пачку глицина, у парня острое нарушение мозгового кровообращения.

Она достала рацию и стала связываться с диспетчерской, запрашивая свободное место в одной из больниц Москвы.

Подъехали двое полицейских, стали составлять протокол, опрашивая таксиста. Тот никак не мог успокоиться, все так же сбивчиво, торопливо и оправдываясь рассказывал.

В перерыве между позывами рвоты медсестра насыпала мне в руку десять таблеток глицина и сказала:

– Положи под язык и держи, пока не растворятся. Крепись, постарайся, чтобы тебя не рвало.

Я в знак согласия сумел лишь кивнуть. Лежать не мог, потому что лежа странные ощущения расколотого на мелкие кусочки неба проявлялись в большей степени, и я сел.

– Катетер ему поставь, – потребовала врач, заканчивая разговаривать по переговорному устройству – место в больнице для меня ей дали. – И влей мексидола1!.. Женя! – крикнула она водителю, чей силуэт виднелся в кабине «Скорой помощи».

Тот вышел из автомобиля.

– В 1020‑ю поедем! Носилки давай! Ребята подсобят, – она окинула присутствующих зевак взглядом, – отнести пострадавшего в машину «Скорой помощи».

Ну, вот еще, чтобы меня на носилках таскали! Я попытался приподняться, но женщина‑врач громогласно приказала:

– Не вставать!

Пока медсестра устанавливала мне на левую руку катетер и делала укол, я краем уха слышал разговор полицейских и таксиста.

– …Я ничего не мог сделать, – продолжал он оправдывающимся тоном. – Когда ударили, машина, не слушаясь руля, помчалась прямо на рекламную опору.

– Номер автомобиля разглядели?

– Нет, – виновато признался таксист.

– Ну хотя бы марку? – огорченный отсутствием каких‑либо фактов, которые могли бы помочь разыскать виновника аварии, спросил один из полицейских.

– Мне было как‑то не до номеров, – обиженно проговорил таксист. – Сами понимаете, все внимание было приковано к дороге. Я лишь заметил, что это был черный джип представительского класса… Поверьте мне, товарищ капитан, я ни в чем не виноват. А эти сволочи даже не остановились.

– Вы говорите во множественном числе. Значит, в автомобиле водитель был не один?

– Да не знаю, – буркнул таксист. – Просто думаю, что трезвый человек так бы не поступил. А если пьяный, значит, ехала компания…

О чем говорили дальше полицейские и таксист, я не слышал. Меня уложили на каталку, провезли по изъеденной мелкими рытвинами земле к автомобилю и затолкали каталку в фургон.

Глава 2. Неврологическое отделение и его обитатели

Надо отдать должное оперативности медицинских работников. Едва каталку с моим бренным телом вкатили в приемный покой больницы, ко мне сразу же подошла женщина в белом халате, лица ее я толком разглядеть не сумел, поскольку мне стало еще хуже, и видел я ее, словно она была миражом, колышущимся и расплывчатым.

– Что‑о вы чу‑увству‑уете‑е, мужчи‑ина‑а? – спросила она каким‑то «плавающим» голосом, хотя говорила она, наверное, нормально, просто мне так слышалось.

Я наконец‑то обрел дар речи, но когда заговорил, не узнал свой голос, он тоже как‑то «плавал», казался таким, будто звук аудиозаписи был включен на замедленное прослушивание.

– Все‑о прыга‑ает пере‑ед глаза‑ами и то‑ошнит.

– На‑аш, кли‑иент, – изрекла женщина и махнула рукой в направлении небольшого пространства в конце коридора. – Ввози‑ите! Он о‑один? Со‑опро‑ово‑ожда‑ающи‑их нет? – поинтересовалась медицинский работник, когда врач, медсестра и водитель «Скорой помощи» загнали каталку со мной в указанное место.

– Да‑а, один о‑он, на улице подо‑обра‑али, – сообщила врач «Скорой» – полная фальшивая блондинка, тоже вдруг заговорившая с «тянущим» звуком. – О‑он в а‑авари‑ию попа‑ал. Па‑ассажи‑ир.

– Та‑ак чего‑о же к нам привезли‑и? – удивилась медработник больницы. – Надо‑о было в травма‑ато‑ологию…

– Та‑ак он це‑еленьки‑ий! – сказала врачиха «Скорой». – То‑олько ло‑об ра‑азбит. Види‑имо, синдро‑ом вертебра‑ально‑бази‑иллярно‑ой артериа‑альной си‑исте‑емы.

– А‑ай, ладно‑о, – сказала местная врачиха. – Раздева‑айте и офо‑ормляйте как по‑оло‑ожено. При‑имем!

– Мне‑е ду‑урно‑о! – проговорил я, как старинный пленочный магнитофон, тянущий звук.

– Ле‑ена, прине‑еси паке‑ет! – обращаясь к кому‑то невидимому, находившемуся в ответвлении коридора, – крикнула местная докторша.

Появилась женщина в халате, которую я видел как плывущее ко мне белое пятно, и сунула мне в руку большущий целлофановый пакет желтого цвета. Меня по‑прежнему мучили позывы к рвоте, желудок выворачивало наизнанку, но из него ничего не исторгалось.

Накинув на мою персону простыню, меня раздели донага, одежду и мелкие вещи, имевшиеся при мне, описали, запаковали в пакет, бригада «Скорой помощи» попрощалась со мной и отчалила. Меня же две крепкие санитарки принялись возить на каталке по кабинетам. Отвезли на МРТ головы, затем на рентген головы, затем в какой‑то кабинет, где я подписывал бумаги (кажется, о том, что не против проведения медицинского обследования), строчки в которых плыли у меня перед глазами.

– Что‑о со мно‑ою, до‑окто‑ор? – спросил я у очередного поинтересовавшегося у меня, как я себя чувствую, медицинского работника.

– По‑о всей ви‑идимо‑ости, инсу‑ульт, – ответила она обыденным тоном, каким, вероятно, привыкла отвечать на поднадоевшие ей вопросы больных.

– Го‑оспо‑оди!!! – ужаснулся я. – Како‑ой инсу‑ульт?! Ве‑едь я еще не ста‑ары‑ий! Мне то‑олько тридца‑ать ше‑есть лет!

Женщина хмыкнула:

– При‑и чем зде‑есь ста‑арый или не‑е ста‑арый! У на‑ас во‑он и мо‑оло‑оже вас с инсу‑ульто‑ом лежа‑ат.

С этими словами она развернулась и исчезла с моих глаз.

Меня вкатили в грузовой лифт, и санитарка нажала на одну из кнопок. Потолок в кабине был обшит хромированными листами жести, и я, увидев отражавшуюся в нем мою расплывчатую физиономию, испугался: лицо было перекособочено, и мне почудилось, что его перекосило от хватившего меня инсульта. Ощупал лицо, но все части на нем, кажется, были в норме, и только тогда я понял, что хромированная жесть давала искажение, как в кривом зеркале в комнате смеха. Но мне было совсем не смешно.

Мы прибыли на второй этаж, меня провезли по коридору, вкатили наконец‑то в реанимационный зал, где уложили на крайнюю кровать.

Реаниматорская представляла собой прямоугольное помещение, в котором стояли шесть кроватей с больными. От них к установленной сзади длинной панели с мониторами и тумблерами тянулись провода. Когда к изножью моей кровати прикрепляли табличку, я успел прочитать казавшийся мне расплывчатым крупным шрифтом написанный текст: «ГЛАДЫШЕВ ИГОРЬ СТЕПАНОВИЧ, 36 ЛЕТ, ИНФАРКТ ГОЛОВНОГО МОЗГА». Вот это я попал!!!

Сутки я пролежал в реанимации. Это были самые страшные и тяжелые сутки за всю мою жизнь. Еще бы, лежишь в полной прострации, не ощущая времени, без часов, абсолютно голый под простыней, в окружении таких же абсолютно голых под простыней мужчин, с трубочкой, подающей кислород к носу. На правой руке манжета, которая время от времени срабатывает, измеряя давление, на левой руке катетер с подключенной к нему капельницей, на груди присоски, весь в проводах, а где‑то за головою при малейшем изменении деятельности организма раздается заунывный раздражающий писк. Я был напуган, раздавлен не только непривычной обстановкой больницы, куда впервые попал, да еще в реанимационное отделение, и не только страшным диагнозом, а еще самим своим состоянием – чувствовал я себя отвратительно: помимо тошноты и рушащегося мира мне казалось, будто на меня давит многотонная плита. Очевидно, сказывалось очень высокое давление. Лежать более‑менее приемлемо было только в одном положении – на спине, прижав подбородок к груди. Любой даже незначительный поворот головы вправо или влево вызывал уже описываемые мною странные неприятные ощущения. Я почти не спал, так, уходил на несколько минут в забытье, потом вздрагивал, открывал глаза и тупо пялился в потолок. Раздражало все: свет от лампочки, горевшей в дальнем конце помещения, разговоры медсестры по стационарному телефону, писк и шум компрессора, нагнетающего в манжету на руке воздух, но более всего ощущение давящей на все тело бетонной плиты. Не проходила и тошнота, хотя желудок наизнанку уже не выворачивало, было так плохо, что хотелось только одного: чтобы это все поскорее закончилось, и не важно как – чтобы меня откачали или же я вообще прекратил свое существование на земле…

Но к вечеру следующего дня мысли о смерти покинули мою голову, я вновь жаждал жить, потому что почувствовал некоторое облегчение, хотя при повороте головы вправо мир все еще продолжал рушиться в моих глазах, я мог более‑менее спокойно поворачиваться на левый бок без каких‑либо неприятных ощущений, да и плита, давившая на меня, полегчала на пару тонн. Ну, и резкость в глазах улучшилась. Я уже видел окружавшие меня предметы отчетливо.

Часов в семь вечера пришли две санитарки с каталкой, я перебрался на нее, и меня вывезли из реанимационного зала. Меня прокатили по длиннющему Г‑образному коридору почти в самый конец его и вкатили в последнюю палату. Она оказалась трехместной – две койки стояли у двух стен, изголовьем к окну, третья, у дальней стены, – параллельно оконному проему.

На одной кровати сидел невысокий мужчина лет сорока пяти, одетый в спортивные синие штаны и желтую майку. Плотного телосложения. Вид, я бы сказал, даже цветущий, поскольку лицо его с пухлыми щеками, густыми русыми бровями, мягким ртом и округлым подбородком было румяным. Его место было, скорее всего, где‑нибудь в программе о здоровье в рекламе продуктов, помогающих нам быть здоровыми и бодрыми, а никак не на больничной койке в неврологическом отделении.

Рядом со второй кроватью стоял тоже невысокий, но худой, смуглый и тоже одетый в спортивную одежду мужчина лет под пятьдесят, со смуглым морщинистым лицом с резко выделяющимися на нем чертами.

– Ходячий? – лаконично спросил санитарок сухощавый, и я с удовлетворением отметил, что звук у говоривших людей перестал «плавать».

– Не только ходячий, бегающий! – бойко ответила одна из них, та, что тянула каталку за ручки у изголовья. – Нам сказали, тренер он из спортивной школы. Борец, что ли? – полувопросительно, полуутвердительно спросила она меня.

– Борец, – подтвердил я. – Вольник.

– О! – обрадовался сухощавый обитатель палаты. – Спортсмен нам как раз в кассу! Леонид вон, – кивнул он на сидевшего у дальней стены кровати плотного мужчину, – тренер по легкой атлетике. Я вот гимнаст.

Я приподнялся на локте и удивленно поочередно взглянул на обоих мужчин.

– Правда, что ли? – спросил я недоверчиво, сомневаясь, что в одну палату могли попасть сразу три спортсмена.

– Да не слушайте вы его! – махнул рукой плотный мужчина. – У Жорика язык как помело. Болтает сам не знает что. Никакие мы не спортсмены. Я на одной фирме менеджером работаю, а Жора электриком.

– Понятно, – усмехнувшись, проговорил я вяло, все же болезнь еще не отпустила меня, чувствовал я себя нехорошо.

– Ну давай, спортсмен, прыгай на кровать! – проговорила санитарка, толкавшая каталку за ручки в изножье.