Барабаны любви, или Подлинная история о Потрошителе
- -
- 100%
- +
Как только Артемий Иванович ушел, Бутенев наклонился к Новиковой и быстро заговорил:
– Вы что-нибудь понимаете, Ольга Алексеевна? Кто этот человек?
– Не знаю, Михаил Аполлинариевич, вчера я впервые увидела его, когда он вселялся в отель.
– Больше всего меня смущает его мундир министерства народного просвещения. Он не имеет даже никакого классного чина! Он даже не коллежский регистратор! И эти странные награды. Я готов голову отдать на отсечение, что медали «Болевшему корью» в Российской империи не существует!
– Но почему же, я тоже в детстве болела корью…
– Вы женщина, Ольга Алексеевна…
– Да, и что же с того?
– Простите, но вы ни черта не понимаете в знаках и мундирах! Он же самозванец!
– Полноте, Михаил Аполлинариевич, ну какой же господин Гурин самозванец! Где вы видели самозванцев в мундире министерства просвещения и без классного чина? Будь он самозванец, он был бы по меньшей мере, как и вы, действительным статским советником, и не с медалью «Болевшему корью», а как минимум с орденом Белого орла!
– У меня нет ордена Белого орла! – буркнул Бутенев.
– Я уверена, что вы не самозванец. А Гурин, полагаю, прибыл в Лондон специально ради меня. Сейчас модно стало каждому ведомству иметь своих иностранных агентов. И мой муж наверняка решил воспользоваться случаем проверить, как я тут живу, потому что сам не может приехать, так как для этого он будет должен по крайней мере на месяц оторваться от переводов своего обожаемого Данте.
– Я как взгляну на него, мне начинает чудиться, что я вновь оказался в гимназии и оставлен без обеда, – Бутенев потянулся к вину и тут краем взгляда заметил ироническую усмешку на губах Новиковой.
– Вы слишком легко ко всему относитесь, Ольга Алексеевна! – вспылил он, поняв, что над ним издеваются. – Я навел справки у прислуги, прежде чем прийти сюда, и оказалось, что он поселился здесь по рекомендательному письму Далипа Сингха! Вам что-нибудь говорит это имя?
– Кажется, это последний махараджа Пенджаба, который уже многие годы живет в Англии и которого королева Виктория держит чуть ли не за внука. Мадам Блаватская по весне что-то рассказывала мне о нем.
– Два года назад он обратился из христианства в веру своих предков и тайно покинул Англию, чтобы устроить заговор по свержению британского правления в Индии. В прошлом году он вошел в сговор с ирландскими террористами и с французскими реваншистами во главе с генералом Буланже, и с подложным паспортом проник в Россию, где в Москве его дожидались покойный ныне Катков со своей партией. Этим уже давно не терпится увидеть, как заблестят русские штыки на склонах Тибета! И наше счастье, что Катков помер, иначе они непременно втравили бы Россию в войну с Англией и Германией!
– Но причем тут господин Гурин? – улыбнулась Новикова. – Рекомендательное письмо – вещь формальная, я сама в месяц пишу их по нескольку десятков даже вовсе незнакомым людям. А наше консульство в Лондоне только этим и занимается.
– Неужели не понятно! Прислуга утверждает, что он прибыл в гостиницу без багажа, сославшись на то, что на принадлежавшем махарадже пароходе, где ехал багаж, вспыхнул мятеж. Положим, про корабль махараджи он сказал для красного словца, однако пароход, коим господин Гурин прибыл в Англию, опоздал по каким-то таинственным причинам, которые пароходная компания полагает необходимым скрывать. Говорят о небольшой задержке, вызванной чисто техническими причинами. Но, между прочим, ходят слухи, что на этом пароходе ехал какой-то полковник, ярый буланжист, что там была попытка буланжистского мятежа и даже какого-то Омар Хайяма или что-то вроде этого пытались утопить на веревке! Вот так-то-с! Обещаю вам, что я найду этого буланжиста здесь, в Англии, и все выясню. Мы еще ужаснемся истине, которая откроется за этим господинчиком. Кстати, прислуга сказала мне, что Гурин захаживал вчера и сегодня к некоему доктору Тамулти, ирландцу из Америки, который живет в вашей же гостинице.
«Интересно, как этот загадочный господин связан с Фаберовским?» – подумала Новикова. До сих пор ей казалось, что с Фаберовским, польским эмигрантом и внуком русского жандарма, сотрудничавшем с ней в «Пэлл Мэлл Газетт» у Уилльяма Стида, не может быть связано никаких тайн – настолько он ей всегда казался чист и прозрачен.
– Я вас умоляю, Ольга Алексеевна, – скороговоркой зашептал Бутенев, – он сейчас придет… – не отвергайте его, попробуйте удержать при себе… вы это можете…Мы всегда должны знать, где этот Гурин находится и что он делает… Я сегодня же направлю телеграмму Гирсу… Он знает про Далипа Сингха, он противостоял Каткову и его бредовым замыслам…
– Тс-с-с, Михаил Аполлинариевич! – приложила палец к губам Новикова. – Господин Гурин идет…
Распространяя вокруг запах крепкого дешевого табака, вошел Артемий Иванович и плюхнулся на стул.
– А на какой вы должности состояли в министерстве просвещения? – спросил Бутенев.
– Надзирателем-с. Классным. В гимназиях.
– Будь я вашим инспектором, я вам гимназистов не доверил бы.
Артемий Иванович вспыхнул от обиды.
– Да мне не то что гимназистов, мне во времена «Дружины» графья Шуваловы Кропоткина убивать доверили, и Витте с Киеву приезжал со мной советоваться! Да что там Кропоткин! Мы тут через месяц такое устроим, что вашим хваленым англичанам небо в овчинку покажется! – стукнул кулаком по столу Артемий Иванович.
– А что, что вы такое устроить собираетесь? – Бутенев замер с карандашом в руке и многозначительно взглянул на Новикову.
– Выставку, – сказал Артемий Иванович первое, что пришло ему в голову. – Международную. Как в Париже в будущем году. С башней Эйфеля.
– Чего?!! – поперхнулся Бутенев.
– Чествовать меня будут. Пятидесятилетие моих трудов на литературном поприще.
– Сколько же вам лет? – язвительно спросил действительный статский советник.
– Тридцать три.
– И как же вы пятьдесят лет…
– Вы с господином Фаберовским тоже знакомы по литературной части? – перебила Бутенева Ольга Алексеевна.
– Кто такой Фаберовский? – в свою очередь встрял тот.
– Мой здешний знакомый. Он поляк, живет здесь уже почти десять лет, мы приехали с ним в Лондон почти в одно время. Его отец жил в Лондоне и имел здесь собственный дом в Сент-Джонс-Вуд, а когда отец преставился, Фаберовский приехал в Лондон и вступил здесь в наследство. Его дедом был знаменитый жандармский полковник, Казимир Фаберовский, в свое время он был известен в Польше практически каждому. Мой муж говорил мне, что именем этого полковника во время последнего восстания полячки пугали своих детей. Мы с господином Фаберовским вдвоем противостоим здешним антирусским настроениям в обществе. Он один из моих самых деятельных сотрудников. Он постоянно пишет статьи в «Пэлл Мэлл Газетт», а вскоре должна выйти его книга «Изначальное православие в Привислянском крае».
– Как, он тоже писатель?!! – в волнении вскочил Владимиров.
– У него бойкое перо, – кивнула Ольга Алексеевна.
– И что же он написал?! Может быть, «Женщин» или «Обезьянинова» князя Мещерского? Или «Анну Каренину» графа Толстого?
– Он пишет главным образом по польскому вопросу. А в мае господин Фаберовский даже Стида в Россию сопровождал, когда тот ездил к Государю интервью брать.
– А я… а я… – при упоминании о Государе на глаза Артемия Ивановича навернулись злые слезы. – А я сказку про «Алешу Поповича и Илью Муромца» написал. Ее даже князь Мещерский одобрил. Ее даже в «Гражданине» чуть не напечатали. Только Попович он не в том смысле, как князь Мещерский, а просто отчество у него такое. Нет, не то… Я еще… я, это… Про меня даже в «Ведомостях» пропечатали! Разок… Один… «Странное происшествие на Лафонской площади»…
Артемий Иванович как-то скис и опустился на стул.
– А что такое случилось на Лафонской площади? – заинтересованно спросила Новикова, зная, что на эту площадь выходила ограда парка, где обычно прогуливались воспитанницы Смольного института благородных девиц.
– Это все Нижебрюхов, Аполлон Петрович, благодетель мой расстарался… Да ведь не было тогда ничего, Христом Богом клянусь! Ну да, ну застрял я между прутьев ограды головой, это было… Я барышням-то говорю: «Поднимите, говорю, мою шляпу, и наденьте мне на голову, а то пока городовые с дворниками придут да меня из решетки извлекут, и ушам замерзнуть недолго. Кому я такой с морожеными ушами на службе нужен буду?». А они только смеялись. А еще образованные! А он все извратил, подлец Нижебрюхов, на весь город невесть что растрезвонил, купцов своих приятелей да щелкоперов газетных туда возил, аршином расстояние между прутьями измерял, а потом всем протокол полицейский показывал, что я застрял, дескать, «жизненно важным членом тела». Князь Мещерский из-за этой истории мной и заинтересовался, в Зоосад водил… Ну да я не дался! Он мне еще о прошлом годе об этом вспоминал.
– Хорош воспитатель юношества! – сказал Бутенев. – Да имеете ли вы, милостивый государь, вообще заграничный паспорт?
– Да кто вам сказал, что я русский? – парировал Артемий Иванович. – Я индийский принц. Какое-то царство у меня с лягушачьим названием… сейчас не помню, что-то вроде пня с лягушкой или лягушки на пне. Пеньжаб, вот!
– Господи Боже мой! – Бутенев раздраженно скомкал исписанную салфетку. – Что я вам говорил, Ольга Алексеевна?! Позвольте откланяться, Ольга Алексеевна! Надеюсь, вы не забудете о моей просьбе.
– Мы вас не задерживаем! – гордо сказал Артемий Иванович. – Действительный статский советник, а безобразите!
* * *В июне Тамулти приезжает в Ливерпуль из Америки с деньгами для английских заговорщиков, намеревавшихся убить Бэлфура. Он поселился в Ливерпуле и стал дожидаться эмиссаров от Уолша, главного фенианского организатора в Лондоне. Но департамент Монро направил в Париж инспектора Мелвилла, который напугал прибывшего из Америки генерала Миллена, а подчиненному генерала, Роджеру Маккене, было дано понять, что за его передвижениями следят. Через Маккену Монро удалось выйти на Уолша и арестовать его, о чем Тамулти некоторое время не знал. Когда это стало ему известно, он немедленно покинул Ливерпуль и поехал в Лондон, где поселился в Кларидж-отеле на Брук-стрит. Узнав о судьбе Уолша, он связался с Парижем, откуда ему было велено дожидаться с деньгами эмиссаров Парижского республиканского братства Конроя и Даффи, которые прибудут в первых числах августа.
Глава 5
4 августа, в субботу– Действительный статский советник Бутенев из нашего посольства сказал мне, что я могу в какой-то здешней Харе или как ее там убить Кропоткина.
Артемий Иванович бросил окурок в камин и взглянул на Фаберовского. Он застал поляка в дверях его агентства на Стрэнде как раз в тот момент, когда Фаберовский намеревался поехать втайне от Гурина в банк и получить там аванс на развертываемое дело от английской стороны.
– Причем тут Бутенев? – вспылил поляк. – Пан что, ему уже все разболтал?!
– Наоборот! – гордо сказал Артемий Иванович. – Я его совсем запутал. Представляю, что он напишет в своем донесении в министерство!
Артемий Иванович хихикнул, потом вдруг изменился в лице и побледнел.
– А Рачковскому он не донесет? – спросил он у поляка.
– Почем мне знать. Займитесь лучше делом.
– А вот этого я как раз сегодня не успел. Так к вам спешил, что времени на завтрак совсем не было. И знаете, господин Фаберовский, в этом пресловутом отеле творится черт знает что! Они совсем осатанели. Подают аперитив перед завтраком в какой-то резиновой груше, и до того, я вам скажу, невкусный и поносный, что и пить-то его только через силу можно.
Фаберовский отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
– Бутенева пан Артемий тоже этим аперитивом угощал? С чего он вдруг Кропоткина убивать пожелал?
– Бутенева я к себе в нумер не приглашал. А вот Тамулти, невежа, посоветовал мне засунуть эту грушу в задницу.
– Этот человек знает толк в жизни. Кстати, в Лондоне неподалеку от моего дома живет еще и убийца генерала Мезенцева г-н Кравчинский, которого пан Рачковский так до сих пор и не смог отыскать. Пан Артемий не желает ли и сего джентльмена убить? Наградные пополам. Я пана Артемия даже провожу.
Артемий Иванович слегка растерялся от обилия возможностей.
– А потом мы зайдем к вам в гости, – сказал он после долгого раздумья.
– Если пану Артемию так хочется кого-то убить, найдите себе жертву подальше отсюда. Вон, в Восточном Лондоне всякой дряни сколько. Только меня в это дело не впутывайте!
– Нет, так дело не пойдет! – Артемий Иванович огляделся кругом в поисках поддержки и произнес, обращаясь к фарфоровой свинье-копилке на каминной полке: – Я буду руки марать, а он половину моего жалования захапает! Свинья! – Владимиров замолчал, затем тихо добавил:
– Это я ей сказал.
– Что пану Артемию Рачковский назначил? – опять рассердился поляк. – Вовлечь в дело с мастерской русских эмигрантов. Вот и вовлекайте!
– Где?
– Я же сказал: в Восточном Лондоне! Там и мастерскую устраивать подручнее будет. Возьмите с собой Леграна, он те места знает.
– Я совершенно не разбираюсь в революционерах, – сказал Легран в ответ на просьбу Артемия Ивановича. – Но я могу порекомендовать одну дамочку, с которой познакомился этой весною в Восточном Лондоне. Ее муж, кажется, управляющий в каком-то революционном клубе.
– И где же этот клуб? – спросил Владимиров.
– Я плохо помню. Где-то на Бернер-стрит. Там была очень скрипучая железная кровать и всю ночь пьяные анархисты ревели за стеной песни. Да, я еще помню, что эта дамочка готовит отличный напиток из изюма.
– Тогда вы должны отвезти меня туда, – заявил Артемий Иванович.
Легран согласился и они договорились, что Артемий Иванович подъедет к агентству часов в девять вечера. В назначенный час Владимиров был на Стрэнде, предварительно плотно пообедав в ресторане в своей гостинице. Кэбмены упорно не соглашались ехать в Восточный Лондон в столь поздний час, называя этот район настоящей клоакой и отхожим местом и пытаясь убедить своих седоков в том, что таким порядочным джентльменам нечего делать на Адской Кухне. Однако звон монет в кошельке Артемия Ивановича усыпил осторожность одного из них.
– Я хотел спросить, мсье Гурин, – обратился к Владимирову Легран, когда они тронулись в путь. – Мсье Фаберовский говорил, что с вами приедут еще двое ирландцев, которые и будут возить вас по разным злачным местам Восточного Лондона. Не подумайте обо мне ничего плохого, я просто хотел узнать, надо ли мне будет и дальше вас сопровождать?
– Придется, придется, – благодушно ответил Артемий Иванович. – Я ирландцев прогнал за ненадобностью. Зачем они нам? Мы и без них справимся.
– Как, просто так прогнали?! – воскликнул француз.
– Нет, зачем же. Полный расчет дал. И еще денег на обратную дорогу.
Кэб миновал залитый огнем центр Сити, пустынные в это время деловые кварталы, и выбрался на Олдгейт и далее на Уайтчепл-Хай-стрит. Артемий Иванович, более не обращая внимания на Леграна, расплющил нос о стекло в надежде разглядеть пресловутую Адскую Кухню. Они ехали по широкой улице, где вдоль бесконечных желто-бурых кирпичных стен убогих домов, небольших фабрик, пивоваренных заводов, лавок и складов угрюмо и тупо перемещались в свете редких газовых фонарей чахлые низкорослые фигуры с узкими грудными клетками, с опухшими бледными лицами. Он видел нищих детей и старух, рывшихся в кучах объедков, а около трактиров в угловых домах толпы изможденных пьянством и голодом проституток, толкавшихся в надежде подцепить кого-нибудь, кто угостит их пивом. На углу Коммершл-роуд и Бернер-стрит извозчик остановился.
– Нет, нет, я пойду один, – удержал Леграна Артемий Иванович, когда тот собрался проводить его к клубу. – Вас там знают, поэтому вам нельзя из соображений конспирации.
Дойдя до первого перекрестка, Артемий Иванович недоуменно остановился под фонарем. По обе стороны улицы до самого ее конца тянулись однообразные двухэтажные дома. Ничего похожего на клуб не наблюдалось: не было ни роскошно освещенного электричеством подъезда с лестницей, устланной ковром, ни пальм в кадках, ни ливрейных лакеев, – словом ничего такого, что должно было быть у порядочного клуба. Артемий Иванович решил рассуждать логически. Слева большое темное здание за кирпичным забором с караульной будкой на углу больше походило на гимназию, чем на клуб. Половину здания по правую сторону занимала пивная, выходящая на угол перекрестка. С другого конца дома находилась фруктовая лавка, в окне которой, служившем прилавком, дремала всклокоченная личность с надвинутой на глаза кепкой. За фруктовой лавкой во внутренний двор вели деревянные двустворчатые ворота с надписью большими белыми буквами: «У. Хиндли, производитель мешков» и «А. Датфилд, фургонный и тележный мастер». Больше ничего примечательного на этой стороне улицы не находилось.
Внезапно со стороны двора раздался гром аплодисментов и крики: «Правильно! Надо выпить, чтобы среда больше не заедала социализьм в зародыше! Мадам Дымшиц, подавайте нам, что закусить!»
«Уберите ваши потные лапы от эмбриона свободного общества!» – выкрикнул в ответ женский голос.
«Який же це ембрион! Це бутылка с горилкой!»
«Эмбрион – это я! И перестаньте ее хватать, что подумает за вас товарищ Энгельс!»
Артемий Иванович пошел на голоса. Над дверью трехэтажного дома сразу за входом во двор он разглядел еле видную в свете далекого фонаря вывеску, извещавшую на идиш и на английском, что здесь располагается Международный образовательный клуб рабочих. На стук железного дверного молотка дверь распахнулась и Владимиров оказался в длинном узком коридоре, ведшем куда-то в черную глубину дома. Он даже не успел оглядеться, как был увлечен десятком рук в маленькую низкую комнатку, заполненную людьми.
– Я вашего жаргона не понимаю, – сказал Артемий Иванович в ответ на обращенную к нему пылкую речь на идиш.
– Налейте ему «понималовки», – сказал густым низким голосом плечистый русский с засаленной русой бородой.
Кто-то всунул ему в руку стакан, кто-то налил в него коричневой жидкости, и вот его уже качали и бросали об низкий потолок. Артемий Ивановича смутно помнил, что перед тем, как взлететь, он произнес краткую речь, призвав всех к цареубийствам, богохульствам и кровосмесительствам, сиречь братской любви. Впрочем, к нему быстро потеряли интерес и позволили выйти в коридор отдышаться. Перекурив это дело, он отправился в дальнейшие исследования внутренностей дома. В конце коридора дверь вела в крохотную прихожую, откуда на второй этаж шла узкая лестница. Из прихожей можно было попасть также в кухню, откуда неслись неаппетитные запахи, либо в проход, шедший с улицы во двор.
– Товарищ у нас, наверное, впервые. Так вот, товарищ, слушайте сюда внимательно, ватерклозет там во дворе слева, – сообщила Артемию Ивановичу высунувшаяся из кухни молодая субтильная еврейка. – Но работает только левый. И не вздумайте заходить за угол направо, туда у нас только Яша Кранц с товарищем Вестом ходят. Там у них контора типографии «Арбетер Фрайнт» и комната наборщика. Вот вам бумаги на первое время.
Еврейка всунула Артемию Ивановичу пачку сложенных гранок, на верхней из которых было отпечатано название газеты по-еврейски.
С улицы из распахнутой двери появился старый, мешковатый бородатый господин лет семидесяти в очень дорогом, но не слишком опрятном однобортном пиджаке старомодного покроя и брелоком в виде золотой монетки на цепочке часов, свисавшем с пуговицы жилета. Он опирался на руку молодой женщины, которую отчитывал самым безжалостным образом.
– Вам должно быть стыдно держать столь грязными свои ватерклозеты, Анна! Надеюсь, вы не запустите мой собственный клозет до такого состояния. Учтите, я провожу в этом месте много времени и мне необходима чистота, чтобы я мог безбоязненно раскладывать на полу рукописи Маркса.
Пара медленно поднялась по лестнице наверх и громко хлопнула дверью.
– А где тут заседают господа социалисты? – спросил Артемий Иванович у еврейки, вернув ей бумагу.
– Они заседают в той комнате! Во втором этаже. И вы можете пройти туда!
Воспользовавшись разрешением хозяйки, Владимиров поднялся по скрипучим ступеням и дернул на себя ведущую в помещение над кухней и типографией дверь, из-за которой доносились громкие голоса. Дверь не открылась.
– Но нужно толкать! – сказала еврейка снизу.
– Да она же не открывается!
– Не дергайте! Толкайте сильнее! Вы же мужчина.
Владимиров толкнул, но дверь не поддалась, словно кто-то держал ее изнутри.
– Как будто мягким чем приперто! – сообщил Владимиров хозяйке внизу.
– Но там нет никакой мебели! Там только наши члены.
Владимиров отошел и плечом едва не высадил дверь. Кто-то с оханьем отскочил и Артемий Иванович влетел в большую комнату, плотно набитую народом. В комнате висел сизый табачный дым и пахло дешевым вином. На стенах в местах, где прорехи в обоях были наиболее видны, висели портреты Прудона, Лассаля, Маркса и того старика, которого он только что видел возвращавшимся с дамой из социалистического нужника.
Стоявшие у двери шарахнулись в стороны и Артемий Иванович упал в объятия престарелого критика здешних сортиров. Под недоуменным взглядом его подслеповатых глаз Владимиров медленно сполз по нему, как по намыленному столбу на ярмарке.
– Народоволец Гурин, цареубивец! Прямо с Парижу, – представился Артемий Иванович, поднимаясь с грязного пола и отряхивая брюки на коленях. – Сим часом прибывши от Лаврова, Тихомирова и Рач… от товарищей. Товарищи в Париже жаждут и с надеждой обращают. Все в нетерпении. Имею целью организовать на древней земле Туманного Альбиноса заготовление взрывного товару на потребности борьбы с кровавыми опричниками. Опричники зверствуют в казематах. Топят омаров. Час настал. Он же пробил!
– Вы не в вопросе, товарищ! – председательствовавший на собрании молодой человек с высоким лбом, толстыми семитскими губами и редкими топорщащимися усиками, постучал карандашом по столу, а затем обратился к девушке, сопровождавшей старика:
– Ханна! Позволь я помогу тебе проводить товарища Энгельса на трибуну! – и он помог почтенному основоположнику подняться на маленькую сцену справа от двери.
Энгельс уселся на стул, достал платок и стал отирать им лицо. В зале действительно было очень душно. Воспользовавшись тем, что всеобщее внимание переключилось на Энгельса, Артемий Иванович тоже достал свой невероятно грязный, засохший комочком носовой платок со следами лягушачьей икры и, промокнув им вспотевший лоб, оглядел зал. В зале сидели в основном молодые люди, не старше двадцати лет, все сплошь евреи, все уставились на Энгельса и шевелили толстыми губами, боясь пропустить хоть слово. В дальнем от входа углу зала Артемий Иванович вдруг заметил знакомую ему огромную фотографию, которая начисто заслоняла лицо ее обладателя, чья макушка, обмотанная бинтами, торчала над картонкой. Артемий Иванович решительно двинулся вперед, перешагивая через скамейки, но тут председатель счел нужным вмешаться и с помощью двух членов клуба Артемия Ивановича вежливо вывели на лестницу.
– Да вы хоть знаете, товарищ Гурин, кому принадлежали штаны, на которых вы только что изволили висеть?! – вышел вслед за ним председатель. – Они принадлежали одному из основоположников научного коммунизма!
– Само собой, как же не понимать! Вот только не понятно, откуда их этот старикашка взял.
– Идите вниз, там сидят такие же невоздержанные товарищи, как и вы.
Артемий Иванович пожал плечами и последовал совету председателя. В прихожей у кухни он, постоял, покурил, и совсем было собрался пойти к невоздержанным товарищам, когда дверь с улицы открылась и в нее вошел пожилой по клубным меркам – лет двадцати пяти – длинношеий еврей со скуластым усталым лицом и невыразительными близко посаженными глазами.
– Гитля, забери у меня товар! – крикнул он, постучав кнутовищем в дверь кухни. – Ну, что вы тут встали! Помогите же!
Это относилось уже к Артемию Ивановичу. Они вышли в темный двор и приехавший снял с тележки большую коробку.
– Отнесите ее в столовую, – было сказано Владимирову, и говоривший повел своего запряженного в тележку пони вглубь двора, чтобы развернуться. Опасаясь нарваться еще на какую-нибудь работу, Артемий Иванович поспешил в столовую.
– Вот тут какой-то чудак всучил мне эту коробку, – сказал он, распахнув дверь ногою. – И все какую-то Гитлю звал.
В столовой русый бородач, предлагавший дать Артемию Ивановичу «понималовки», с чувством развозил мехами гармошки, а сидевший рядом с ним хохол подыгрывал на балалайке.
– Это мой муж, – забеспокоилась женщина. – Гельман, возьмите коробку и отнесите к нам наверх.
Женщина ушла, а тщедушный юноша, на коленях которого она только что сидела, с неохотой принял у Артемия Ивановича коробку и потащился с ней по лестнице наверх.
– А кем тут состоит ее муж? – спросил Владимиров у гармониста.