Невеста Стального принца

Мы шли под аккомпанемент беззаботного щебетания Паулины, нахваливавшей де Горта, всю его родню, его дом и его прислугу. Вспомнили и о его покойных родителях, и даже о бронированной псине. После чего опять вернулись к единственному и неповторимому, которого де Морсан обожала, любила и боготворила.

Так и хотелось спросить: а вы тапочкам его по утрам, случайно, не молитесь? Но я сдерживалась из последних сил, убеждая себя, что все это явление временное, а значит, не стоит зацикливаться на чьих-то там наинах.

Под несмолкающее жужжание рыжей мы вошли в небольшую комнату. Шторы в ней были плотно задернуты, не давая скупым лучам закатного солнца проникать внутрь. Здесь было прохладно – пламя в камине медленно гасло. Я обхватила себя за плечи руками, жалея, что слишком рано рассталась с плащом.

Подошла к камину, протянула к тлеющим углям руки и услышала, как у меня за спиной захлопнулась дверь. Щелчок – это в замке провернулся ключ.

Ядовитое шипение – это первая наина решила, как змея шкуру, сбросить с себя личину:

– Не знаю, что там между вами было, но больше этого не повторится. Слышишь?! Мэдок – мой мужчина, моим и останется! Ты здесь в любом случае надолго не задержишься, а если еще хоть раз к нему сунешься, не задержишься и в этом мире. Надеюсь, мы друг друга поняли, Филиппа, и ты не станешь создавать проблем ни мне, ни уж тем более себе. Будь умницей, сиротка, и мы подружимся. А если нет…

Я медленно вдохнула, затем выдохнула. Спокойно, Лиза, просто не реагируй на этот выпад. Ты ведь в любом случае не планировала задерживаться в этом гаремном серпентарии, а де Горт для тебя просто мимо проходящий. Надолго он в твоей жизни все равно не останется, как и я в его задерживаться не собираюсь.

С этой позитивной мыслью я и повернулась к первой наине. Паулина – красавица, этого у нее не отнять. Но гримаса пренебрежения портила и искажала это олицетворение грации и нежности. Аккуратненькое личико в форме сердечка сейчас некрасиво искривилось, пухлые губки превратились в одну сплошную белесую линию, большие светло-карие глаза сузились от злости.

Так, надо заканчивать это сольное выступление, иначе сейчас совсем распсихуется, а я терпеть не могу женские истерики. В отличие от Верочки, которая истерить умела и любила.

Запретив себе думать о Лебедевой, постаралась улыбнуться:

– Скажу честно, подругами мы с тобой точно не станем, но и враждовать нам тоже не обязательно. Говоришь, его всемогущество твой мужчина? – Я вскинула перед собой руки, этим жестом показывая, что он мне на фиг не нужен. – Пожалуйста, на здоровье. Бери и пользуйся в свое удовольствие.

Паулина недоуменно нахмурилась. Видимо, ожидала от меня какой-то другой реакции. Может, надеялась, что испугаюсь? Но выглядела леди де Морсан не то чтобы устрашающе… Просто обычная избалованная девица, защищающая насиженное место в своем «курятнике».

Недоверчиво хмыкнув, она обошла меня по кругу, цепко присматриваясь, напоминая кружащего вокруг добычи коршуна или шакала.

Вот только становиться добычей этой шакалихи я не собиралась.

– Но то, что было между вами в карете… – сверкнула она глазами.

– Больше никогда не повторится, – заверила я самым дружелюбным тоном, на какой только была способна. – Уж точно не в этой жизни.

Можно было, конечно, вообще ее успокоить и сказать, что между мной и де Гортом в той карете ничего не было, мне просто слегка поплохело из-за его фокусов с перемещениями. Но я ведь не мать Тереза, в самом деле. Пусть немного помучается из-за ревности. Это ей за непримерное поведение.

Паулина явно не была хорошей девочкой.

– Рада, сиротка, что мы друг друга так быстро поняли. – Она удовлетворенно кивнула, а у меня от этого обращения, «сиротка», челюсть сама собой задвигалась.

Пусть метит Мэдока, ну то есть территорию, сколько душе угодно, но если еще раз назовет меня сироткой…

– Значит, чему-то тебя в том твоем забытом богиней приюте все-таки научили.

– Обители. – Вдохнула, выдохнула и пришла к выводу, что дыхательные упражнения больше не помогают.

А скоро и Паулине никто не поможет. Де Морсан продолжала нарываться и уверенно, с энтузиазмом рыла себе могилу.

– Да что ты все время меня поправляешь?! Приют, обитель – какая разница? То, что тебя воспитывали монашки, не делает тебя более желанной для высшего света Харраса. Ты беспризорница, сиротка, тем более дочь презренного бунтаря. Беспризорницей и останешься, выродком… к сожалению, пока что необходимым Мэдоку. Я это говорю не чтобы оскорбить тебя и унизить. Только чтобы ты знала свое место и… кхе… кха…

Я и сама не поняла, что произошло. Просто в какой-то момент перед глазами потемнело, а когда пришла в себя, осознала, что мои пальцы как-то уж очень крепко, прямо-таки самозабвенно сжимаются вокруг горла леди Паучихи.

Не знаю, что на меня нашло. Я не фанат насилия и агрессии, но…

– Для тебя я леди Адельвейн, и никак иначе. Другого обращения к себе не потерплю.

– Жить надоело? – Паулина попыталась вырваться, но злость на склочную девицу, а может, напряжение последних дней сделало меня сильнее.

– У тебя могу спросить то же самое. Я тебя поняла, Паулина. Надеюсь, что и ты меня поймешь. Взаимное уважение – вот о чем я прошу. Нет, требую и настаиваю.

– Грр… фрр…

– Не слышу.

– Я тебя поняла, – нехотя просипела рыжая, и я (правда, не без усилия) заставила себя разжать пальцы.

Паулина тут же отскочила в другой конец комнаты и принялась растирать шею, сверля меня таким взглядом, словно собиралась наслать на меня какое-нибудь смертельное заклятие.

Надеюсь, она не владеет магией, иначе сейчас уже я могу начать хрипеть и крякать.

Проклятье, Лиза! Это так ты не любишь истерить?

Я рано осталась без родителей и до восьми лет жила в интернате, пока меня не удочерили. Одноклассники в новой школе дразнили меня, называя сироткой. Я терпела. Поначалу. А потом устала терпеть и стала отвечать. Как умела. Что совсем не нравилось учителям и моим приемным родителям. Они-то мне и объяснили, что насилие – не выход и проблемы оно не решает.

Впоследствии отношения с ребятами наладились, я стала частью дружного, сплоченного коллектива, по которому до сих пор скучаю. Все забылось. И тут вдруг… Вот зачем так остро отреагировала? Она вообще не меня пыталась задеть, а Филиппу.

– А говорили, что леди Адельвейн – забитая мышка, – фыркнула рыжая.

Хотела еще что-то сказать, но в дверь неожиданно заскреблись, и в коридоре раздался громкий собачий лай.

Паулина побледнела, торпедой метнулась куда-то в сторону, за штору, и скрылась за дверью, которую я до этого даже не заметила.

«Девочки, открывайте!» – разорялся снаружи дог.

Я стояла, пытаясь прийти в себя и осознать, что только что, возможно, нажила себе врага. Не хотела, не планировала, но нажила.

«Эй, есть кто живой? Или вы уже там обе того? На почве острой любви к герцогу и жгучей ненависти друг к другу. А я ведь просил дождаться меня, не начинать. Но что с вас, дурынд таких, взять!»

Вдох, выдох. Продолжаю приводить себя в чувство, а заодно напутствую: с другими наинами нужно будет вести себя осмотрительнее. Надеюсь только, остальные окажутся адекватнее этой Паулины.

«Я слышу, как ты дышишь, Филиппа. Грр… Цыпа, не доводи до греха. Если я войду прежде, чем ты выйдешь, можешь попрощаться со своей унылой жизнью».

Решив, что злить еще и собаку де Горта с моей стороны будет крайней степенью идиотизма, заставила себя сдвинуться с места и распахнула дверь.

– Ну чего тебе? – спросила у пса устало.

«Поговорить, цыпа, надо. О твоих талантах».

С этими словами, ворчливо прозвучавшими у меня в голове, Морок просочился в комнату и потрусил к камину. Улегся на мягкой шкуре, зевнул во всю ширину своей немалых размеров пасти и вполне миролюбиво пригласил:

«Давай рядышком присаживайся. Я не кусаюсь. Ну то есть кусаюсь, конечно, но сегодня обещаю быть паинькой. Если и ты тоже будешь паинькой и умостишь свой зад, где тебе сказали».

Псина похлопала по шкуре лапой и уставилась на меня своими красными демоническими глазами. Поежившись от этого зрелища, я все-таки подошла к ней.

«Ну а теперь рассказывай, цыпа, откуда ты взялась на наши с Мэдоком головы вся такая одаренная и чудаковатая. Я весь внимание».

Исповедоваться первой встречной собаке – это, знаете ли, совсем не уважать себя. Но я все равно села. Чинно расправила юбку, сложила ладошки вместе, даже взгляд опустила, как поступила бы «забитая мышка» Филиппа.

«Ну… я жду», – фыркнул у меня в голове красноглазый.

– А чего именно ждете? – уточнила я осторожно, гадая, с какой бы стороны к нему подступиться, чтобы и себя не выдать, и вместе с тем разобраться со своей внезапно обнаружившейся нешизофренией.

«Правду и ничего, кроме правды. Ты кто такая, цыпа?»

– Леди Адельвейн. Можно просто Филиппа.

«Сирота из приюта?» – недоверчиво уточнила псина, и мне жуть как захотелось треснуть его каминной кочергой.

Наверное, что-то такое отразилось у меня на лице, потому что дог поспешил реабилитироваться:

«Прошу прощения, леди Адельвейн и просто Филиппа, воспитанница обители Созидательницы Пречистой, Ильсельсии Прелестнейшей, Мудрейшей и Наивеликолепнейшей. Так лучше?»

– Определенно.

Дог снова зевнул, а потом продолжил наше знакомство:

«И много вас таких сироток… пардон, воспитанниц, в той обители водится, которые способны слышать редчайших существ вроде меня?»

– Если честно, без понятия. Ты на моей памяти первая собака, которая не только гавкает, но и разговаривает.

«Да какая ж я тебе собака! – обиженно гавкнула эта… несобака. – Голову бы тебе откусить за такую ересь! Я существо уникальное, можно сказать, единственное и неповторимое. Но вот что странно, из людей меня не слышит никто, кроме тебя – приблудной пятой наины».

«От блохастого слышу», – едва не огрызнулась я. К счастью, вовремя остановилась. Уже успела понять, что этот дог любит поболтать. Вот и пусть болтает. А я послушаю. И запомню все, что он мне скажет.

«Даже Мэдок меня не слышит, хоть он и хальдаг. Он создал меня, я, можно сказать, часть его самого – ан нет, не слышит. Свою лучшую половину и…»

– В смысле – создал?

«А как Истинные себе вейров создают?»

Я закусила губу, и дог вздохнул. Вот честное слово, вздохнул!

«И чему вас там вообще в той дыре учат…»

– Танцам, этикету, живописи, – принялась перечислять я, но пес меня перебил:

«Это был риторический вопрос, цыпа. Твое унылое детство, отрочество и юность меня совершенно не интересуют. А что касается хальдагов… Вейров, таких, как я, они создают из своей плоти и крови, а еще магии, темной-претемной. Ты ведь в курсе, что они способны проникать в сознание любого живого существа?»

Неуверенно кивнула.

«Управлять его мыслями и поступками, а если понадобится, то и становиться им на время. Вот только последнее отнимает немало сил, а вселяться в вейров легко и почти не энергозатратно. Я – глаза и уши своего хозяина. Да если б не я…»

– То есть получается, возможно, сейчас я с ним, а не с тобой разговариваю? – перебила дога и нервно поерзала.

Блин! Нужно как можно скорее остаться наедине с той книгой и дочитать ее сегодня же, пока я еще где-нибудь не прокололась и не сглупила.

«Сейчас со мной, – покровительственно успокоил меня пес. – Если бы это был он, ты бы заметила разницу. Я хоть и часть его, но все равно другой. Лучше, согласна?»

– Да ты просто очаровашка, – облегченно выдохнула я, радуясь, что общаюсь со своей «шизофренией», а не со своим женихом (уж лучше она, чем он). Поддавшись невольному порыву, потянулась к догу и на радостях от души почесала его за ухом. – Можно я буду называть тебя Морсиком? Морок звучит немного грубо, а Морсик – просто отпадно. Самое то для такой невероятной собаки. Ну то есть вейра.

Удивительно, но дог за такое панибратское отношение и предложение стать Морсиком даже не попытался оттяпать мне конечность. Прифигел, наверное, и даже ни разу не рыкнул. Зато от двери раздалось громкое покашливание, которое можно было запросто принять за звериное рычание.

Я подняла глаза и увидела заслонку из стали в дверях, ну то есть своего жениха. Позади него маячила с самым страдальческим выражением лица, демонстративно касаясь шеи кончиками пальцев, его любимая фаворитка.

Оглядев нас с Морсиком, Мэдок вошел в комнату и поинтересовался со сталью в голосе:

– Леди Адельвейн, кто давал вам право душить мою наину?

Ну вот, приплыли.

Перестав чесать дога за ухом, я обменялась с ним взглядом и поднялась на ноги.

– Не понимаю, о чем вы.

– Об этом. – Герцог схватил Паулину за руку (без особой нежности, должна отметить, дикарь какой-то, честное слово) и, выдернув ее из-за своей спины, поставил передо мной как куклу и как доказательство моей вины.

Я развела руками, мол, я вас, всемогущий, не понимаю.

– Мы с вашей наиной просто поговорили. Как леди с леди.

– И о чем же вы, леди, говорили? – сделав ударение на вежливом обращении, усмехнулся де Горт.

– Мэдок, я же тебе уже все рассказала… – заикнулась было «пострадавшая», но хальдаг ее перебил:

– Не вмешивайся, Паулина, а ты, – метнул он в меня, как металлический болт, острый взгляд, – говори.

«Хвостом чую, с тобой, просто Филиппа, нам скучно точно не будет», – прокомментировал со шкуры Морок.

По натуре я очень прямолинейна, не терплю ложь и обожаю правду. Однако здесь, на Шаресе, мне еще не раз придется солгать. Чтобы выжить, чтобы защитить себя. Но сейчас не тот случай. Не вижу смысла оправдываться и изворачиваться, виноватой я себя не чувствовала.

– Леди де Морсан забеспокоилась о своем положении в вашем гаре… доме и посчитала необходимым предупредить меня, что вы, ваше всемогущество, уже заняты. Я заверила ее, что очень рада этому факту и что не строю насчет вас никаких планов. Но леди продолжала настаивать, не забывая акцентировать, что сирота из обители недостойна такого великолепного мужчины. Мне пришлось напомнить, что у меня есть имя, и… хм, добавить убедительности, чтобы мы с Паулиной наконец друг друга поняли. Повторюсь, леди де Морсан, – перевела взгляд на бледную, как пресная лепешка, девицу, – я ни в коем случае не претендую на герцога, поэтому можете расслабиться и ни о чем не беспокоиться.

«Нарываешься, цыпа, ой нарыва-а-аешься…»

Не знаю, с чего вейр так решил. Лично я была уверена, что на этом конфликт будет исчерпан и вместе с Паулиной расслабится и герцог, но его всемогущество совсем не выглядел расслабленным, наоборот, стал еще больше похож на стену из камня, затянутую листами стали.

Она же, сталь, плавилась в глазах хальдага, поджигаемая искрами ярости.

– Можешь идти, Паулина.

– Но…

– Я сказал, можешь идти, – резко повторил он, и рыжая, обиженно подхватив юбки, бросилась к двери.

А герцог… нет, не бросился, медленно подошел ко мне, шаг за шагом сокращая разделявшее нас расстояние, продолжая смотреть мне в глаза. Так, словно собирался заморозить или превратить в себе подобную – такую же промерзшую груду металла. При его приближении в комнате и правда заметно похолодало, словно температура воздуха вдруг понизилась на несколько градусов.

– Я не потерплю в своем доме склок и скандалов, леди Адельвейн.

– Уверены, что об этом стоит говорить мне? – вскинула брови я.

– Что же касается ваших планов или же их отсутствия… – Де Горт мрачно сощурился. – Держите свои мысли при себе, Филиппа. Здесь они никому не интересны.

Спустить бы на тебя вейра, металлический ты отросток! Неинтересны ему, видите ли, мои мысли. Ведет себя со мной так, будто я купленный на распродаже миксер, которым можно попользоваться пару недель, а потом с чистой совестью выбросить. Не знаю, здесь ко всем женщинам такое скотское отношение или, может, это только хальдаги такие гады, ну или конкретно этот хальдаг самый настоящий гад, но позволять ему вести себя со мной вот так…

Я уже набрала в легкие побольше воздуха, собираясь высказать этому железобетонному все, что я о нем думаю, но в последний момент опомнилась. Спокойно, Лиза, не стоит еще больше его драконить. Лучше стать для него невидимкой, блеклой тенью, чем превратиться для этого быка в тореадорскую мулету.

– Как будет угодно вашему всемогуществу. – Я даже колени согнула и взгляд опустила, возвращая себя в образ Филиппы.

Хальдаг приблизился ко мне вплотную, и теперь я могла его не только видеть (хотя лучше б не видела… и не слышала), но и чувствовать его дыхание на своей щеке, когда он подался ко мне. Горячее прикосновение пальцев, жестких, немного шероховатых, сдавивших мое запястье.

– Осторожней, Филиппа, я ведь могу и передумать.

И меня снова тряхнуло, как тогда в карете. От жалящего прикосновения, от шепота, раскаленными мурашками пробежавшегося по изгибу шеи.

– Не разбрасывайтесь обещаниями и не обнадеживайте других наин. От вас здесь ничего не зависит.

Блин.

– Если пообещаю больше не душить ваших невест, мы вернемся к плану A, в котором пятая наина вам нужна только для антуража?

– Продолжите в том же духе, леди Адельвейн, и мне может понравиться план Б. – Короткая усмешка… и он меня отпустил.

Сердце на миг замерло, пропуская удар, и возвратилось к привычному ритму, лишь когда хальдаг отстранился, увеличивая расстояние между нами, просто жизненно необходимое мне сейчас. Чтобы снова начать дышать и соображать.

И что это сейчас такое было?

– Будет лучше, если сегодня вы поужинаете в своей комнате. С остальными наинами познакомитесь завтра и, надеюсь, не так, как с леди де Морсан.

– Сделаю все от себя зависящее.

– Уж постарайтесь, – хмыкнул Мэ… нет, все-таки Му́дак, истинный и настоящий, самый что ни на есть натуральный.

Вместе с натуральным я вышла из комнаты, за какую-то четверть часа дважды успевшей превратиться в поле боя, после чего де Горт поймал пробегавшую мимо служанку и велел проводить новенькую в ее покои.

Морс трусил рядом, подозрительно помалкивая. На лестнице мы с герцогом попрощались. Он отправился вниз, ужинать со своим курятником. Я – наверх, приводить в порядок мысли. Вейр было ринулся за мной, но его позвал де Горт:

– Морок, ко мне!

Дог не шелохнулся, уселся на свой собачий зад возле меня, строя из себя красноглазое чучело. А недовольства вельможного за это опять была удостоена я.

– Что вы сделали с моим вейром? – Хальдаг нахмурился.

– Ничего, – ответила совершенно искренне. – Просто почесала пару раз за ухом.

– Странно, что после этого вас не пришлось отводить к лекарю. Морок не любит, когда его трогают.

«Не то чтобы не люблю… Просто не позволяю это делать кому попало».

Значит, я для него уже не кто попало. Надо же!

Хальдаг повторил приказ, и дог нехотя потрусил к хозяину, а я потрусила наверх, в спальню, в которой меня ждало очередное свидание с «любовным романом».