На юге чудес

В XXVII веке Яик был сточной канавой всей русской земли, и никто не удивился, когда в станицу в его низовьях прибыл донской казак Василий Некрасов, ещё недавно осаждавший Москву вместе с атаманом Баловнем, и сбежавший от неминуемой виселицы. С собой он привез молодую жену – утонченную польскую дворянку Болесту, неведомо за что беззаветно любящую страшного, одноглазого Василия. Некрасов был толковый казак и отличился в грабежах на Волге и в Персии, стал рыбачить и выгодно торговать ворованным скотом из степей, и быстро нажил состояние. Жить бы ему в счастье и казацкой воле на границе Европы и Азии, но поползли по казачьей линии слухи, что лихой атаман занимается с молодой женой чем-то странным и недобрым, прознал народ, что мерзкое творится за закрытыми ставнями его дома. Тем более молодая полька всех злила, как Мария Мнишек, часто рядясь в мужскую одежду и гарцуя на коне по пескам, в церковь ходила, но на исповедях не была, страха не знала и своих роскошных золотых волос платком не закрывала. Достойные женщины уже шептались, что Василий ей ноги целует, ну, и не только ноги. Василий заметил, что шепчутся у него за спиной.

– Вот сволочи, пронюхали всё-таки, – говорил по утрам жене истерзанный Василий.

– Пускай. Станут наглеть – заткнем глотки хамам, – отвечала Болеста, пряча сладостный и мучительный инструмент и снова поворачивая иконы, всю ночь смотревшие лицом в стену.

– Казаки не хамы, – обижался за товарищей Василий.

И продолжал жить в станице безбедно, нежа свою жену, которая родила ему сына, но не изменилась, оставаясь отважной. Народ в казачьих станицах был отчаянный и непокорный, никакой власти не признающий, даже церкви в станице не было, и погрязшие в грехах и беззакониях казаки свыклись со странностями Василия. Только однажды на казачьем кругу Петр Ерохин, обозленный, что походным атаманом в очередной набег выбрали не его, а Некрасова, выкрикнул:

– Да его полячка нагайкой в зад трахает!

Василий Некрасов подошел и нагайкой сбил с головы Ерохина папаху, вызывая его на поединок. Вся станица столпилась вокруг них, но только Ерохин выхватил шашку, как клинок Некрасова с невероятной силой и точностью обрушился на него, выбив шашку, а следующим ударом Некрасов рассек ему горло.

Поскольку это был честный поединок, казачий круг простил Василия, только сильно разозлился и наложил на него епитимью священник, отец Нестор, прискакавший отпеть покойника, и под утро увидевший, как выполз из дома на четвереньках пьяный Некрасов, повязанный платочком, а на нём верхом сидела голая Болеста с плетью в руках. И когда Ксения наделала шуму, сбежав от жениха к Петру Толмачеву, в станице вспомнили её развратную прапрапрабабку, и в сердцах припомнили всех бунтарей-поляков, травящих колодцы, разводящих холеру и портящих казаков. Но Ксения, по игре природы получив внешность и мужество Болесты, не унаследовала её губительных наклонностей к садомазохизму, от которых мало-помалу ослабел и зачах Василий и как-то рано умер. Красивая, с изумрудными глазами, смотревшими на мир твердо и ясно, она расцвела как-то разом, в один день, и явила миру утонченную красоту польской аристократки. Умная, хотя и неграмотная, любимица отца, натурой она была скрытной и твердой, и удивила всех, отдав сердце Степану Толмачеву – могучему семипудовому самцу с бычьей шеей, на радость казакам завязывающему тремя узлами кочергу, гнувшему дулей серебряные пятаки, и от кишечных выхлопов которого трещали и слетали с гвоздей доски жалкого сортира. Несмотря на приятный вид, соображения у него явно не хватало. «А зачем мне от казака мозги? У меня свои есть» – ответствовала Ксения подружкам и навещала со Степаном сеновал, где тормошила покорного бугая, вешала ему на уши бусы, а в нос клипсы, учила его ласковым словам и заставляла носить себя на руках.

Уже состоялась помолвка, и в доме Ксении готовили приданое, и все ждали, чтобы невесте исполнилось шестнадцать лет, чтобы отпраздновать свадьбу, и ждала бы Степана безоблачная жизнь работящего домашнего животного под каблуком жены, но тут вернулся в станицу Петр Толмачев. Ксению, никого не любившую и смотревшую на осаждающих её мужчин, как на игрушки, и выбравшую себе самую большую и работящую, неприятно покоробило, что новый человек прошел по дремотной станичной улице, не заметив её. Он оставил после себя кислый запах пороха, пропитавший дом его деда, и мысли, что этот самоуверенный наглец – красавчик. Потом, послушав фантастические россказни о нём, Ксения переменила мнение и решила, что этот циркач, объездивший полмира и выступавший перед императорами, видел столько красивых женщин, что её, неграмотную деревенщину, в упор не замечает. Вообще-то она была права: после трех лет волшебной цирковой жизни, с феерической быстротой меняющей аплодисменты на жизнь впроголодь между клеток со львами и белыми медведями, которым отдавали последний кусок, и в волшебном кружении людских лиц с сияющими детскими глазами, верящих в чудеса, Петр Толмачев поразился, какой сонной и провинциальной оказалась жизнь в родной станице. То, что поэтические видения ностальгии в Львове, Петербурге и Кракове облачали в золотую дымку воспоминаний, оказалось непроходимой дырой, пропахшей верблюжьим потом и рыбьими потрохами. Петр Толмачев был потерян безвозвратно и словно не слышал вечного повествования о хозяйстве и его разделе между братьями, и как-то, не в силах переносить совместных трапез, когда в блюдца соли макали пальцы и смачно рыгали после сырого лука, ушел в дом деда и остался там, питаясь только гитарными аккордами. Только он и плачущие шашки скорбели об ушедшем лихом казаке, отдавшем молодость и здоровье за Россию. А Ксения, узнав, что к циркачу вечерами ходит смазливая жалмерка с гостинцами, страшно разозлилась и всю ночь строила планы мести. Но все страдания достались его брату Степану, которого вдруг стали изводить капризами и недовольствами, необъяснимыми приступами дурного настроения, и только непроходимая флегматичность Степана уберегла его от отчаяния. Её непреодолимо тянуло к Петру Толмачеву, а пострадал снова Степан, которого лишили утех сеновала, обвинив в дурно пахнущих ногах. А сама она задохнулась от радости, столкнувшись с Петром Толмачевым в его доме, куда он пришел снова объяснить родным, что ему ничего от них не нужно. Ксения не слышала его слов, любуясь его тонкими, изящными руками, так непохожими на пудовые гири братьев, и была единственной, кто поняла, что Петр Толмачев чужд этой семье с начала начал, со дня досрочных родов, отвращенный от дома зловонным молоком матери, которым кормили его насильно, моря голодом. Он никогда, до самого бессмертия не забывал ни побоев, ни унижений от старших братьев, топотавших, как стадо быков, ни черствости и жадности отца, никогда не слышавшего посвиста пули над головой и просидевшего всю службу в Астрахани каптенармусом. Он пережил в себе холодность матери, сытой детьми досыта и высосанной несущимися и день, и ночь отовсюду: «Есть шо пожрать, мамаша?». Никто не знал, что от слез по кончине деда Петра Толмачева удержали только воспоминания, что сам дед никогда не плакал. Ночью Ксения рыдала от ненависти и палящего душу красным перцем желания отомстить Петру Толмачеву, потому что жалмерка Дарья, загулявшая с ним, всюду повторяла дурманящие французские любовные слова, которым учил её Петр Толмачев.