Дмитрий Томашевич. Он не был Генеральным конструктором
- -
- 100%
- +
Небольшой служебный кабинет отца находился тут же, в лесничестве. Рядом по коридору были жилые комнаты, включая детскую. Поэтому мы нередко становились свидетелями того, как отец благожелательно принимал посетителей, как он старался помочь каждому просителю независимо от его звания и общественного положения. В обращении отец был со всеми ровен и дружелюбен, что незаметно передавалось и нам, его детям.
Главным делом своей жизни Людвиг Феликсович считал разведение лесов в этой лесостепной зоне. Молодой сосновый лес, украшающий берег Роси в урочище Песчаном, посадил наш отец. К делу он подходил капитально: выписывал и изучал соответствующую литературу, знакомился с опытом коллег. Даже выезжал в 1902 году в Сибирь, откуда привёз саженцы кедра и лиственницы. Первый на украинской земле не прижился, а вот лиственницы таки пошли в рост.
Несмотря на наличие вооруженных объездчиков-сторожей, не было дня, чтобы лесной смотритель лично не объехал хотя бы часть лесных угодий, а потому от его глаза не укрывалось малейшее изменение, происшедшее за последние дни. Надлежащий уход и охрана способствовали тому, что тут развелось зверьё – лисицы, зайцы и козы в таких количествах, что становились объектом охоты: поздней осенью и зимой лесничество частенько наполнялось любителями этой забавы из числа влиятельных лиц уезда, губернии и даже Санкт-Петербурга. В такие дни отец набирал в соседних сёлах не менее сотни загонщиков – «гучков», которые своими криками (гуканьем) поднимали зверя из нор и выгоняли его на охотников. Конечно, всё это действо сопровождалось тем, что называется «особенностями национальной охоты». Съезд большого количества незнакомых людей, лес, наполненный криками «гучков», охотничьи трофеи, непременное шумное застолье, громкие разговоры, разгорячённые лица, отец увлечённый общим азартом, – всё это создавало атмосферу необычного праздника, в который вовлекались все окружающие, включая детей.
Между прочим, эти съезды в немалой степени способствовали расширению круга полезных знакомств и связей Людвига Феликсовича, росту его авторитета среди власть имущих. Известно, например, что решение о бесплатном обучении детей Томашевича в гимназии принималось начальством из числа любителей поохотиться. И всё же, наш отец старался не злоупотреблять подобными связями.
Но не только дела служебные интересовали эту колоритную и деятельную натуру. Начав свою общественную работу с попечительства местной церковно-приходской школы, он на этом не остановился. Стал инициатором учреждения в Ракитно отделения «Общества трезвости», при котором организовал чайную и библиотеку в здании, построенном им же самим в 1901 году. Для этой библиотеки выписывались литературные журналы, приобретались книги. Именно здесь появился первый в местечке граммофон, и местная публика могла послушать записи арий из опер и романсы в исполнении лучших певцов России и зарубежья. Кино, или, как тогда говорили, синема, своим появлением в Ракитно также обязано нашему отцу.
При библиотеке «Общества трезвости» по инициативе папы составился театральный кружок, который давал спектакли для местных обывателей. Репертуар был традиционным для тогдашних украинских любительских и профессиональных театральных трупп: «Наталка-Полтавка», «Сватання на Гончарівці», «Сто тисяч» и другие пьесы. В дополнение к украинской классике, исполняемой на родном языке, обязательно давали русские водевили. Таково было непременное требование полиции, зорко следившей за всеми этими подозрительными сборищами. Стараниями Людвига Феликсовича был организован струнный оркестр в количестве 12 человек под руководством местного скрипача Константиновского.
На все эти нужные и благородные, но недешёвые просветительские затеи нужны были средства, подчас немалые. Строительство здания чайной в центре местечка, разбивка возле него сквера, граммофон, киносеансы, книги, газеты и журналы – всё это стоило денег и немалых. Людвиг Феликсович прекрасно понимал, что ждать субсидий от государства не приходится, однако, выход был найден – Томашевич обратился за помощью к местным меценатам. Было бы удивительным и непонятным, если бы кто-то из местных евреев, а именно они представляли основную массу Ракитнянского делового сообщества, отказал в средствах лесному смотрителю на организацию полезного дела. Конечно, создавался попечительский комитет, который вёл все дела и учёт расходов, но организатором и душой предприятия оставался Л.Томашевич[8].
Усилия отца на общественной ниве были замечены, и его избрали гласным (депутатом) Васильковской уездной управы. Такая активность Феликса Людвиговича не давала покоя местной полиции, у которой Томашевич прослыл «красным», хотя «Общество трезвости» вовсе не политическая партия. Чего могла опасаться полиция? Всё очень просто: в чайной собирались местные обыватели, которые обсуждали прочитанные книги, журнальные статьи, те же постановки любительского театра. Как это часто бывает, разговор незаметно переходил на проблемы бытия – а как же иначе? Тут уже было недалеко до крамолы, предлагавшей пути выхода из затхлой атмосферы царского самодержавия, на страже которого стояла полиция.
Внешним проявлением исключительно деятельной и инициативной натуры отца, его неуёмного характера была непокорная шевелюра чёрных жестковатых волос. Их не удалось укротить не только перед любительской фотосъёмкой в 1903 году, но и в 1880 году, когда наш будущий отец снимался в фотоателье. Меня эта шевелюра не раз наводила на мысль о том, что среди его предков, а значит, и наших были южане из болгар или сербов. Мне трудно представить литовца или поляка, этих представителей северных народов не блондинами, а ярко выраженными брюнетами. А если ещё добавить крупный нос с характерной горбинкой чуть ниже переносицы, который передался и нам, его детям, то предположения о принадлежности нашего отца к южанам кажутся мне вполне обоснованными. Сейчас уже можно определённо утверждать, что все сыновья за исключением тебя, Митя, удались в отца. Из сестёр внешность папы унаследовали сёстры Лида и Татьяна. А вот самая старшая из них, умершая в расцвете лет Анна и ты Митя явно «мамины детки». Анна вообще вылитая мама, а ты повторил и овал её лица, и мягкие русые волосы, и крупный нос. Вот только ярко выраженная горбинка выдаёт в тебе Томашевичей! У тебя и характер явно мамин – спокойный и рассудительный.
И лесной смотритель, и мы – его семья жили отнюдь не в безвоздушном пространстве, если говорить об общественной атмосфере, а она на грани веков была неспокойной. Либерально – демократические идеи всё больше и больше овладевали умами интеллигенции. Будучи в самой гуще простого народа, озабоченного извечной мечтой о лучшей жизни, Томашевичи-старшие несомненно чувствовали, что грядут перемены. Свидетельств тому было немало, в обществе накапливалось недовольство самодержавной властью. Чаша терпения народа переполнялась на глазах, оно должна была выплеснуться, не могло не выплеснуться. Катализатором того, что позднее назвали революцией 1905 года, стало позорное поражение в русско-японской войне, ярко обнажившее все пороки режима. События 1905 года не прошли мимо Киевской губернии, Васильковского уезда, а также местечка Ракитно и его окрестностей. Крестьяне соседних сёл под влиянием агитаторов и пропагандистов различных партий начали выступать с протестами против нищенской оплаты труда местными помещиками и арендаторами. Протесты переросли в поджоги усадеб. Сил полиции не хватало для усмирения недовольных. Тогда вызвали регулярные войска.[9]
Осень 1905 года выдалась особенно горячей. Глава семейства надолго исчезал из дому, тушил какие-то пожары в местечке и окрестных сёлах. Встречая его после таких отлучек, мама вздыхала:«Ох, не сдобровать тебе, Людвиг!». Было из-за чего вздыхать, если учесть, что огромный погреб во дворе лесничества стал местом, где прятались семьи местных евреев, спасаясь от возможных погромов со стороны «черносотенцев», слух о которых докатился из Киева. От глаз вездесущих детей не укрылось и то, что родители тайком подкармливали трясущихся от страха временных обитателей погреба.
Страх, охвативший еврейскую часть населения, имел под собой основания – в Киеве погромы, как вскоре выяснилось, стихийные[10] действительно имели место 19–20 октября 1905 года. К счастью, они не носили массового характера, да и власти быстро овладели ситуацией.
Ты, Митя, не можешь помнить того, что ни удельное имение, ни лесничество, ни наша семья не подверглись ни нападениям, ни оскорблениям со стороны участников жарких событий 1905 года на Ракитнянщине. За это мы должны благодарить нашего отца, который сумел установить с окрестным населением вполне справедливые и ровные отношения. Более того, именно после известного царского манифеста от 17 октября 1905 года, когда были назначены выборы в Государственную Думу – первый российский парламент – на сходе в Ракитно Людвиг Томашевич был избран выборщиком по Васильковскому уезду.
Первый день пребывания наших героев был на исходе, когда Павел прервал свой рассказ – надо было укладываться спать в этих чужих и неприветливых стенах.
Истоки
День второй отсидки
Утром Павел поднял Митю и Николая с утра пораньше – он ждал вестей с воли. Ждать какой-то еды от тюремщиков особенно не приходилось, поэтому воспользовались тем, что на скорую руку собрала мама. За скромным завтраком Павел продолжил своё повествование.
При всей своей занятости служебными и общественными делами, наш отец оставался прекрасным семьянином, отдававшим детям всё своё свободное время, и не только его. Он буквально вкладывал душу в воспитание детей. Любил возиться с малышами, поощрял увлечения детей, приобретал для них новинки литературы. Устраивал с их участием весёлые представления в дни престольных праздников. Он был неистощим на выдумки. По его инициативе в семье составился струнный квартет, в котором партию первой скрипки исполняла дочь Анна, второй – сын Евгений. Ваш покорный слуга играл на альте, а сам организатор квартета, до того успешно освоивший гармонь и цитру, с увлечением исполнял партию виолончели. На импровизированных концертах, когда съезжались гости, а это бывало часто, квартет исполнял произведения П.И. Чайковского и других известных авторов. Ноты не только выписывались из Москвы и Киева, но и переписывались от руки.
Долгими зимними вечерами семья собиралась в гостиной, где при свечах или свете керосиновой лампы затевались игры, где детям вслух читали книжки, а иногда и отец выступал в роли рассказчика разных «страшных» историй.
Надо только представить: окна разукрашенные инеем, на столе лампа, от света которой на стенах толпятся неясные тени…, сидящая на диване мама в окружении детей… и голос отца:
«Раз к вечеру я пошёл в обход леса на правую сторону. Походил по посадкам, уже спускаются сумерки – пора возвращаться домой. Взял верное направление, иду, иду, – и всё выхожу на то же самое место среди унылых осин – только своими жестяными листьями шелестят!..
Присмотрелся, снова взял верное направление, пошёл – и снова очутился на том же самом месте. Тьфу ты, нечистая сила! Кружит меня по лесу, не выпускает на опушку… Собрался с силами, иду, иду и снова на том же месте среди осин. Жутко! Уже совсем стемнело, я вижу, надо выбиваться из этого проклятого места.
Поднял голову, чтобы увидеть просвет неба (хоть бы луна взошла!) – как вдруг что-то холодное «чирк!» меня по носу. Я обошёл, но не испугался, начал ходить кругом, чтобы найти просвет, – как вдруг меня снова по голове что-то твёрдое холодное ударило. Я схватился руками за это твёрдое в воздухе – оказалось, холодные окоченевшие ноги человека, висящего на суку большой осины. «Эге-ге! Так вот куда меня закружила нечистая сила – на «шибеницю»[11], где повесился от горя неведомый человек!
Разглядывать было невозможно, надо кого-то позвать. Я вспомнил о своём постоянном спутнике – медном рожке на поясе – затрубил тревожный сигнал,… ещё и ещё раз! – разлетелось эхо по лесу…
Вскоре отозвался рожок казака Малафия с южной стороны, а за ним и Некрашевского с западной. Пришли на мой призыв, удивились открытому происшествию, вместе вышли из лесу. Некрашевского я послал к приставу, чтобы доложил о висельнике в лесу, сам стал приводить себя в порядок после этой страшной ночи. С тех самых пор это место в лесу, даже целое урочище называют «Шибениця». Люди всегда с опаской проходят через эти дебри, боясь увидеть ещё одного несчастного»[12]…
Чтобы успокоить притихших от страха слушателей, отец тут же переходил к шуткам-прибауткам. Нередко читал наизусть стихи. Особенно любил стихотворение Алексея Кольцова «Лес», посвящённое памяти А.С. Пушкина и написанное в 1837 году:
Что, дремучий лес, Призадумался, Грустью тёмною Затуманился? Что Бова-силач Заколдованный С непокрытой Головой в бою, — Ты стоишь – поник, И не ратуешь С мимолётною Тучей-бурею? Густолиственный Твой зелёный шлем Буйный вихрь сорвал — И развеял в прах. Плащ упал к ногам И рассыпался… Ты стоишь – поник И не ратуешь. Где ж девалася Речь высокая, Сила гордая, Доблесть царская?[13]Людвиг Феликсович с ранних лет приучал всех детей к полезному труду в доме, на огороде и в саду. В семье благодаря отцу соблюдался определённый порядок, который поддерживался всеми безоговорочно. В арсенале воспитательных средств Людвига Феликсовича отсутствовал традиционный ремень. Лично мне, – подчеркнул Павел, – ззвестен только один случай, когда отец отходил брата Евгения ремешком. Тот устроил на чердаке химическую лабораторию, в которой проводил рискованные опыты. Один такой эксперимент закончился взрывом, не переросшим в пожар по счастливой случайности, но ставшим поводом для экзекуции.
Настоящей хранительницей семейного очага была наша мама, Клавдия Андреевна. Родив первого ребёнка в свои едва-едва семнадцать лет, она проявила настоящий талант материнства, который до поры до времени дремал в тайниках её души. Мужу и детям она посвятила всю свою жизнь. Их благополучие и здоровье было поставлено ею во главу угла.
Она свободно владела тремя языками – украинским, польским и русским, много читала. Помнила наизусть множество стихов. Несмотря на то, что на ней держался дом и немалое хозяйство, много времени уделяла детям, читала им книги, не ограничивала их в саморазвитии. Была глубоко верующим человеком, приучила детей к ежедневным молитвам, но спокойно восприняла наш отказ от религии, когда мы подросли. Клавдия Андреевна прожила нелёгкую жизнь, особенно много бед на неё свалилось, начиная с десятых годов ХХ века, о чём ещё будет повод рассказать, но все они не сломили её духа.
Окрестные крестьяне называли маму барыней, но это была скорее дань укоренившейся со старых времён привычке. Ну, какая ж это барыня, если она не чуралась огородных забот, привлекала в страдную пору детей для посадки рассады или прополки той же картошки? А как же иначе, ведь огромную семью надо было кормить, и тут без натурального хозяйства никак не обойтись. На лесных полянах паслись коровы, благодаря которым дети выросли на молоке в буквальном смысле. Осенью, в пору сбора урожая обширный погреб заполнялся картошкой, огромными тыквами, свёклой, морковкой, прочими плодами огорода, бочками с квашеной капустой и солёными огурцами, бутылями с яблочным соком и лёгким яблочным вином. Большой огород, живность и сад были весьма ощутимым довеском к жалованью отца семейства, это факт.
Я уже говорил, что Клавдия Андреевна и Людвиг Феликсович дали жизнь одиннадцати детям, но братик Саша умер младенцем в 1889 году. Эта беда произошла по недосмотру няньки, когда малыш съел слишком много так называемой пьяной вишни, то есть содержащие алкоголь ягоды из вишнёвой наливки[14]. Ребёнок отравился, и спасти его не удалось.
Таким образом, к середине 1900-х годов в семье насчитывалось 10 детей. Непреложным законом было то, что старшие дети опекали и заботились о своих младших братьях и сёстрах. Конечно, как это часто бывает, не обходилось без ссор и недоразумений – дети есть дети, но общая атмосфера была исключительно тёплой и дружественной. С самого начала установился порядок, при котором вся семья собиралась за столом в определённое время на утренний чай, он же завтрак, а затем на обед и ужин. Каждый знал своё место за столом. Кроме того, кто-то из девочек каждый день дежурил по столовой. В их обязанности входило накрыть стол и убрать его после трапезы. Общий сбор, однако, происходил далеко не всегда по той простой причине, что большую часть года кто-то из детей был вне семьи, – на учёбе либо в Белоцерковской гимназии, либо в Киеве. Дома они появлялись лишь в дни рождественских, пасхальных и летних каникул.
Начиная с 1893 года, когда стал гимназистом наш самый старший брат, первенец Виталий, в семье на протяжении десятков лет не переводились учащиеся гимназий и студенты киевских вузов. Получение детьми среднего, а потом и высшего образования стало не просто амбициозной целью родителей, но смыслом их жизни.
Учёба в гимназии или в реальном училище 20–30 лет назад стала делом обыденным, и в большинстве семей чиновников получением детьми среднего образования дело ограничивалось. Кто-то считал, что его вполне достаточно для дальнейшего успешного продвижения в жизни, и они были по-своему правы. Кто-то не имел средств для обучения детей в университете или институте, и в этом тоже была своя правда. Кто-то не видел в своих чадах задатков и способностей, а кто-то всерьёз не занимался выявлением и развитием этих самых талантов с самого раннего детства. К счастью, нашими родителями руководили другие настроения, над ними властвовали иные ценности. С раннего детства детям ненавязчиво прививали тягу к знаниям, интерес к науке и технике. Это происходило и в процессе ежедневного общения, и через личный пример, и посредством чтения книг и журналов, и путём предоставления детям определённой свободы в выборе увлечений и пристрастий. Поэтому, уже становясь гимназистами, сыновья и дочери твёрдо знали, что этим, то есть, гимназией их образование не закончится.
Двери белоцерковской гимназии для нас, детей дворянина Людвига Томашевича были открыты, но учёба в ней требовала ощутимых затрат. Белую Церковь отделяют от Ракитно 25 вёрст, которые в те времена были серьёзным препятствием – дорога туда и обратно каждый день отнимала массу времени и средств. Пришлось искать для новоявленных гимназистов пристанища в Белой. Вариантов было два: либо у родственников, если таковые были, либо в частном пансионе для гимназистов. Так случилось, что дети Людвига испытали оба. Поначалу, когда учились старшие дети – Виталий и Анна, они жили в доме младшего брата отца, дяди Владислава на улице Запровальной.
К тому времени наш дядя обосновался в Белой Церкви в качестве нотариуса. Со временем его семья, как и у старшего брата, разрослась, места для новых подросших племянников и племянниц явно не хватало, и в 1904 году Людвиг Феликсович с согласия гимназического начальства организовал небольшой пансионат для гимназистов в специально приобретённом для этой цели убогом строении на той же Запровальной. Назвать эту старую развалюху домом, значит согрешить против истины. Поэтому на её месте был выстроен небольшой новый дом. Наряду с детьми из других семей (за плату, разумеется), тут проживали Виталий, учившийся в выпускном восьмом классе, я с Евгением и Лидия с Натальей под неусыпным контролем хозяйки пансиона Елены Викентьевны Ковальской, нанятой для этой цели папой. Анна окончила семь классов женской гимназии годом ранее.
Так сложилось, что в какой-то момент число детей наших родителей, одновременно обучавшихся в гимназии, выросло до пяти человек! А если к ним добавить детей дяди Владислава, которые тоже тут набирались уму-разуму, то выходит, что в белоцерковской гимназии образовалась целая команда кровных родственников Томашевичей, которой никто из сверстников не мог противостоять.
Кроме проблем с жильём были постоянные заботы о питании, форменной одежде, учебниках и прочем, без чего не обходится учёба. Часть этих расходов покрывалась за счёт гимназистов-пансионеров, родители которых сдали своих детей под опеку той же Ковальской. Кроме того, все мы, Томашевичи-младшие, с раннего детства познавшие труд, и тут не оплошали. Практически все прекрасно учились и успевали подрабатывать репетиторством, избавляя, таким образом, родителей от излишних затрат. Заработанных, например, мною и Женей денег хватило даже на приобретение за 23 рубля вёсельной лодки-плоскодонки, которую назвали «Мрія». Впервые мы испытали её летом 1908 года, когда я со своим другом-одноклассником Володей Линником возглавили ватагу гимназистов и прибыли на каникулы из Белой Церкви в Ракитно, спустившись по Роси.
Твоё, Митя, появление на свет 27 сентября 1899 года все мы встретили, как должное. Ты стал восьмым среди живых детей наших родителей. Над именем долго не размышляли, а как-то сразу назвали Дмитрием, хотя для всех родных ты всегда был и останешься просто Митей. Если честно, то не полюбить тебя было невозможно: «Беленький, с синими глазками весёлый симпатичный мальчик, он всегда привлекал внимание и любовь членов семьи и гостей», – так описывала тебя, малыша старшая сестра. Ты стал любимчиком отца, который частенько с тобой игрался, а как только ты чуть подрос и научился уверенно сидеть, папа распорядился во время общей трапезы сажать тебя слева от себя на высокий стул.
С младенческого возраста у тебя была куча опекунов: и родители, и нянька, и старшие братья и сестры. Поначалу, конечно, сестры. Известно, как девочки любят возиться с младшими.
– Я до сих пор удивляюсь, – продолжал Павел, – как, несмотря на изрядное количество нянек, тебе уже в годовалом возрасте «удалось» пройти и через воду, и через огонь, о чём ты, конечно, помнить не можешь.
– Помнится, мама что-то мне рассказывала об этом, но подробности я, признаться, подзабыл, – отреагировал на последние слова брата Дмитрий.
– Сейчас я тебе напомню, – улыбнулся Павел.
– Итак, первое приключение произошло летом 1900 года на Роси – где же ещё! Жарким июльским днём вся семья выбралась в Песчаное, чтобы искупаться, а заодно и испытать купальню, построенную по распоряжению отца и при его непосредственном участии. Купальня – сколоченная из досок постройка типа веранды. Её укрепили на берегу у самого уреза воды. Открытая со стороны реки, она была оборудована двумя широкими ступенями для удобства входа в воду. Для пущей безопасности уже в воде из гладко отёсанных брёвен устроили четырёхугольный барьер, образуя «лягушатник» для не умеющей плавать малышни.
Пока взрослые раздевались, семилетняя Лида уже шагнула на ступеньки, торопясь окунуться раньше всех. В этой спешке она не заметила, как ты уже соскользнул с первой ступеньки на вторую, после чего оказался в воде!
Мгновение, и течение вынесло тебя из-под барьера в реку, а сквозь прозрачную воду сестрёнка с ужасом увидела распростёртое тельце ребёнка. Наконец, Лида опомнилась и закричала. Первым сообразил, в чём дело самый старший – Толя, который, не раздумывая, прыгнул в воду, как был в сапогах, схватил братишку за ногу и вытащил его из воды. Всё произошло так быстро, что ты даже не успел наглотаться воды. Вот так состоялось твоё второе крещение, теперь уже не в церковной купели, а, как и положено, – в реке.
Испытание огнём не заставило себя ждать. Дело было в сентябре того же года. Родители со старшими детьми уехали в лес набрать опят, а дома три сестры оставлены присматривать за тобой. Накануне ты сделал свои первые, ещё неуверенные самостоятельные шажки по земле. Незаменимая баба Явдоха орудовала на кухне возле печи. Никто не обратил внимания на то, как она вынесла золу из печки и высыпала на огород за клумбой. В этот момент тебе захотелось походить, и Лида, заметив это, поспешила на помощь. Придерживая за плечи, она повела тебя вокруг клумбы – и «вдруг Митя присел с оглушительным рёвом». Вступив босыми ножками в горячую золу, он от боли присел в ту же золу! Прибежавшая на крик ребёнка, «Баба Явдоха принялась «рятувати»[15] своими средствами, но плач Мити и наш тоже не прекращался». Последовало долгое лечение, но всё проходит, зажили и ожоги на твоих ногах и бёдрах, только в памяти «нянек» это событие запечатлелось на всю жизнь.
Ещё одним испытанием огнём, которое выпало на долю теперь уже всей семьи, был пожар на лесничестве в октябре 1901 года, когда тебе исполнилось 2 года. Возгорание, начавшееся на кухне, вовремя заметили, поэтому никто не пострадал за исключением одного из работников лесничества, который до самого последнего момента старался вынести из-под огня домашний скарб. Все ещё раз убедились, что соломенная крыша всем хороша, но вот горит она, как спичка. От большой хаты остались только стены. Пришлось подыскивать временное пристанище и на протяжении года терпеть временные неудобства пока шло восстановление лесничества. Этот случай стал своеобразной точкой отсчёта – «до пожара» или «после пожара».