Проклятие прабабки. Род одиночек. Книга 2
- -
- 100%
- +
Тем временем дела в деревне начали ухудшаться. Несмотря на лето, которое клонилось к концу, и урожай, который зрел на полях, всё больше сгущались тучи над людьми. Всё чаще приезжали конные отряды с телегами, забирая у людей продовольствие: кур, яйца, молоко, уводя лошадей, забирая остатки зерна и муки.
Взамен оставляли бумажные деньги: царские рубли, «сибирки» — ассигнации Сибирского временного правительства. Никто не хотел менять на эти бумажки настоящий живой хлеб и продукты. Все помнили о зиме, которая в Поволжье была холодная, длинная. Все мысли были о том, как бы пережить зиму. Каждый делал запасы как мог. Варенька то и дело натыкалась на людей, выходящих из леса, когда шла в свои предрассветные походы за травами да грибами. Те смотрели ей вслед, и наверняка думали, что и она шла прятать хлеб и ценности.
Наступила осень, крестьяне начали собирать урожай. Варвара с Федорой тоже набрали полный подвал картофеля, лука, моркови, репы. На огороде поспевала тыква и капуста. В глиняные банки ссыпали сушёный горох, который за лето набирали за три урожая. Варя нанималась к Матрёниному отцу жать пшеницу, и тот расплачивался с ней зерном. Переживая за грядущую зиму, они с Федорой делали запасы всего, что могли достать или выменять. Варя теперь работала, не покладая рук, с рассвета и до самого позднего вечера.
По рецепту, найденному в тетради, готовила мыло, часами вываривая кости животных, которые собирала по соседям. Для запаха добавляла душицу, мяту, получая мыло, очень отдалённо напоминающее те чудесные бруски, которыми мылась в доме отца. Мыло обменивала в деревне на нужные вещи — стальные иголки, нитки, пряжу, мёд, самогон. Последний шёл на целебные настойки. Готовила травяные ликёры от простуды и поноса, жидкости для растираний и полоскания при зубной боли.
Два раза за это время наведывалась в пещеру. Мико ждал её там, и Варя ловила себя на мысли, что ждёт встречи с ним, чтобы вновь почувствовать себя нужной кому-то, ощутить ласку на коже, вдохнуть мужской запах. Она отдавала себе отчёт в том, что восхищалась им, но полюбить так и не смогла. Прав был колдун — никого она в своей жизни не любила. Да и могла ли?
Мико действительно оказался цыганом, и Варя гадала, как причудливо в нём сочеталась цыганская тяга к лёгкой наживе и непонятное благородство. Ей казалось, что он знал что-то такое, что ей понять было не дано. Он говорил странные вещи о том, как устроен мир, и она хотела знать об этом как можно больше.
— Душа твоя юная, но уже очень уставшая, — как-то сказал он ей, нежно водя кончиками пальцем по лицу. Они только что любили друг друга, и сейчас отдыхали под толстым тёплым одеялом. — Много ты зла повидала и сама много его причинила. И никак не можешь вырулить к свету.
— Мико, когда же я зла-то причинила? Мне всего … чёрт, мне же уже восемнадцать лет! Я забыла про свои именины! — Варя закрыла ладошками глаза и принялась подсчитывать про себя, сколько дней прошло с её дня рождения.
Но Мико весь ушёл в себя и задумчиво отвечал на её вопрос:
— Никто не знает, когда. Может быть, в прошлой жизни, а может, и в позапрошлой…
— В какой прошлой жизни? Ты о чём? — отвлеклась от подсчётов Варя. Не всё ли равно? Август уже месяц как прошёл.
— Ну а ты правда думаешь, что ты родилась, чтобы прожить один раз, а потом попасть в ад или рай и жить там вечно? Ради чего? Ты думаешь, Бог такой трудолюбивый создатель, который творит одноразовые души?
Варя задумалась. Она не была особенно религиозной, но рассуждать вот так буднично о Боге для неё было кощунство. Будто он не создатель, а пекарь какой-то… Или печатник, который печатает газеты, чтобы их прочитали и выкинули.
— А ради чего тогда? — озадачилась она.
— Ради того, чтобы ты, глупая Варя, поумнела. Но тебе, видимо, и тысячи жизней не хватит, — рассмеялся Мико и увлёк её на ковёр, поцелуями стирая хмурую складку на её лбу. — Не думай, просто знай.
В перерывах между их жаркими ночами Мико учил её чувствовать своё тело. Она послушно закрывала глаза и долгое время сидела, учась ни о чём не думать. Но у неё сразу то чесался нос, то щипало глаз. Ей было трудно сосредоточиться. Мико же бывал строг и ругался, когда она начинала нервно чесаться и подёргиваться от напряжения.
В другие же дни он учил её анатомии. Теперь на ощупь Варя могла определить, где в животе границы печени, где находится желудок и почки. Наставник рассказывал, как устроен организм и что происходит с едой после того, как она попала человеку в рот. Варина голова пухла от количества новых знаний, но она жадно впитывала их, боясь пропустить хоть что-то.
Теперь она знала, какими травками можно было предотвратить беременность, и сама их принимала. Могла на ощупь определить вздутие живота, а один раз ей даже удалось с помощью рук унять головную боль у Мико.
— Варя, помни про то, что очень важно мыть руки и содержать себя в чистоте. Через грязные руки, ложки, тарелки передаётся болезнь. Если человек заболел, первым делом надо его вымыть и следить, чтобы он пил и ел из чистой посуды. И чтобы никто из его посуды не ел. Ты поняла?
— Поняла.
Варя чувствовала, что Мико передаёт ей, что может, из того, что знает. И она жалела, что не может взять у него больше. Дни летели как сумасшедшие. Ещё никогда в жизни она не была так занята, и ещё никогда в жизни она не чувствовала так сильно приближение чего-то удушливого, смертельно опасного, непостижимого, как сейчас.
Прошёл месяц. Наступил октябрь. Варя вновь почувствовала неясный зов, который гнал её в лес, подальше от дома, как в самый первый раз. Собралась, наказала Федоре ждать её через три дня, и ушла на рассвете к пещере.
Ноги сами несли её в заветную пещеру. Шла уверенно, легко, перескакивая через поваленные стволы, срывая иногда на ходу травки, растирала в пальцах и вдыхала запах. Один раз, идя на всё крепнущий зов, провалилась в ямку, которую было не видно за кочкой и ковылём. Вскрикнула, подвернула ногу, расцарапала голень в кровь. Но зов звал дальше, скорей, скорей, нельзя было медлить. Ногтём подцепила с сосны янтарную каплю, растерла по царапине. Рану начало жечь, но Варя продолжила идти. К полудню она оказалась около пещеры и зашла внутрь. Там никого не было.
Она прошлась по всей внутренней комнате, увидела следы Мико — в котелке была ещё тёплая вода, в каменном углублении в железном ведре с крышкой лежали картофелины, крупы, соль, головка сахара. Облизнулась, но крышку закрыла. Рядом стояла керосиновая лампа.
Варя тяжело опустилась на ковёр и стала ждать Мико. Зов прекратился, и она больше ничего не чувствовала. Не заметила, как уснула.
Проснулась моментально, когда почувствовала, как он тронул её за плечо. Открыла глаза, улыбнулась. Но Мико, которого она так ждала, был хмур и немногословен. На нём был его плащ с капюшоном.
— Варя, проснись. Ты долго шла, — он недовольно поджал губы.
— Я старалась, как могла, — пролепетала она.
— Молодец. Я уезжаю из России, скорее всего насовсем. Мы больше не увидимся.
— Как же так… Я не смогу сама.
— Сможешь. У тебя есть тетрадка и то, чему я тебя уже научил. Дальше сама. Если найдёшь кого-то, кто знает больше тебя — учись у него. Я сделал, что смог. Пещеру эту забудь, старайся сюда не ходить. Если когда-нибудь я вернусь и понадобится твоя помощь, я тебя позову.
— Мико, подожди! Нельзя же так! Я поверила тебе, я почувствовала, что хоть что-то от меня зависит в этой жизни. Ты обещал меня учить! Ты говорил, я нужна тебе! — Варя чуть не плакала. Чувство предательства было острым и нестерпимым.
— Я не успел, Варя. Всё меняется слишком быстро. Я ухожу, потому что потом уже не смогу вырваться. Моя смерть не здесь, и я ещё многое должен сделать.
— Сплошные загадки, — недовольно отвернулась Варя. — Ты так и не рассказал мне, кто ты такой, что ты делаешь, кому служишь…
— Я, Варя, служу Высшим Силам, как могу. И ты можешь служить. Только правильно должна выбрать — каким. Если тебе судьба стать ведающей, то знание само тебя найдёт. Учись по тетрадке, лечи людей, помогай им, как можешь. И всегда помни — ты можешь как помочь, так и навредить. Выбор за тобой.
Он взял её за руку, закрыл глаза. Пару мгновений сидел, не двигаясь.
— Я не вижу твоего будущего. Только прошлое. Ты не свою жизнь живёшь, чужую. Мёртвая и внутри, и снаружи… Ищи любовь, Варя. Только она может тебя оживить и вывести на твою дорогу. Ищи. Только, как найдёшь, не делай глупостей. Слушай сердце. И прости меня, если сможешь. Ты хоть и дурочка, но сила в тебе есть. Иди сюда, — он привлёк её к себе и обнял. — А сейчас иди домой. Живи счастливо. И делай своё дело.
И легким пружинистым шагом Мико вышел из пещеры, как будто его и не было. А Варя повалилась на ковёр и расплакалась. Проклятая жизнь, проклятая! Всех у неё забирает. Ни один мужчина рядом с ней не задерживается! Всех куда-то тянет, уводит. Где-то им всем намного интереснее, чем с ней. Как ей вырваться из этого круга? Кого судьба ещё заберет? Кто следующий?
Глава 12
— Ой, батюшки, что творится-то! — Петровна без стука влетела в кухню, даже не отряхнув ноги. Варя поморщилась.
— Тише ты, оглашенная, ребёнка разбудишь! — недовольно шикнула на неё Федора. — Что там ещё случилось?
— Выбили красные белых из Самары! У нас снова советская власть. Мужики с города приехали с рынка, рассказывают. Сказывают, всех перебили, КОМУЧ разогнали. Будут теперь во всей губернии устанавливать опять свои сельсоветы.
Варя побледнела. Но виду не подала, а участливо спросила у Петровны:
— Вам мазь-то моя помогла? Ожог зажил?
Петровна прибежала на днях с криками, что обварила кипятком руку. Варя наложила ей мазь с живицей и повязку из чистой ткани, и теперь решила перевести тему, чтобы не выдать своё волнение.
— Ой, Варюша, помогла. Очень помогла! На второй день боль прошла, а сейчас уж заживает, — заохала Петровна, но с темы не сошла. — А мужики говорят ещё, что скоро пришлют отряд за хлебом. Что творится-то, и тем и другим наш хлеб нужон.
Петровна уселась за стол и оглядела цепким взглядом кухню. Но Варя и Федора уже давно не держали на столе ничего съестного. Не пекли ни пирогов, ни оладий. Варя всё больше переживала, хватит ли им припасов на зиму, и муку с крупой расходовали экономно. Обложила все ёмкости с запасами пучками полыни и полевой ромашки, чтобы отпугнуть мышей и насекомых.
— У нас итак нет никакого хлеба, — сердито сказала Варя и сжала пальцами передник. — У нас нечего забирать. Поэтому что белые, что красные — всё равно.
— А как же муж твой, Варя? Он же вроде с белыми ускакал? — хитро прищурилась Петровна.
— Как ускакал, так и сгинул, — хрипло ответила Варя и отвернулась. — Я уж не знаю, с кем он там. Ни слуху, ни духу. А ты, Петровна, не распускала бы сплетен. Кто там мужа моего видел? Никто. Вот и я не видела. Забудь уже.
Петровна не поняла намёка и продолжила гнуть свою линию:
— Ты бы, Варька, нашла себе мужика из наших. Как дальше жить будете? Две бабы с ребёнком, того и гляди кто обидит.
— Петровна, тебе мыло надо? У меня есть лишний кусок, — нашлась Варя, чем подкупить сплетницу.
— Давай! Мне соседка сказывала, как ей понравилось. А меня-то ты и не угощала, — переключилась наконец Петровна и жадно заглянула в тёмно-вишневые глаза.
— А я её и не угощала. Она мне за него сала дала для мази, — многозначительно проговорила Варя, доставая из сундука кусочек душистого мыла и протягивая Петровне. — Ты, Петровна, иди домой, попробуй мыльце-то. А мы тут сами разберёмся.
Петровна, схватив мыло, аж подпрыгнула и умчалась по своим делам также резво, как пришла. А Варя устало опустилась на скамью и вздохнула. Федора, которая до этого качала люльку с Лидочкой, хмуро посмотрела вслед соседке и произнесла:
— Сорока. Понесёт по деревне сейчас про мазь да про мыло.
— Может, оно и хорошо, Федорушка, — задумчиво протянула Варя и занялась приготовлением настойки из ивовой коры. В книге Мико говорилось, что она хорошо снимает жар. А впереди была зима.
***
— Товарищи! — летел звонкий голос молодого красноармейца над головами людей, столпившихся на площади перед церковью. Хмурые лица безмолвно внимали юркому юноше, который взобрался на телегу с запряжённой лошадью, на которой приехал в Васильевку меньше двух часов назад. — Наше советское правительство, ввиду продолжения войны с проклятыми угнетателями, вводит в вашем селе нормы поставок продовольствия на фронт. Каждое хозяйство должно сдать мне излишки хлеба и крупы для нужд Красной Армии.
Мужики заволновались, по толпе прошёл шёпоток.
— Разведка доложила, — не дожидаясь шума, повысил голос красноармеец, — что в вашем селе имеются сокрытые излишки необмолоченного зерна. Имеются тайные схроны. Все излишки необходимо сдать!
Наступила тишина.
— Меня, Андрея Синицына, уполномочили собрать с вас излишки зерна, обмолотить и сдать в районный продотряд. Вопросы?
Толпа загудела, как улей. Мужики зашевелились, обсуждая услышанное. Вперёд вышел Матрёнин отец:
— Вопросов к вам нет. Излишки надо сдать и обмолотить!
Красноармеец Синицын выдохнул.
— Спасибо, товарищи! Именно на такую революционную сознательность я и рассчитывал. Жду вас сегодня до темноты здесь, с излишками зерна. Будем взвешивать, отмерять нормы и сдавать мне. Можно расходиться!
Люди, переговариваясь, начали расходиться. Красноармеец Синицын слез с телеги и пошёл к лошади, что-то доставая из кармана. Ему предстоял долгий вечер ожидания на стылом ноябрьском ветру. Варя развернулась со всеми и поплелась в избу.
Федора на собрание не ходила, потому что у Лидочки резались зубки и она то и дело хныкала. Холодная с мороза Варя перехватила у крестьянки дочку, радуясь, что хоть на полчаса удалось вырваться на улицу, а та ушла к Петровне.
Горячий, потный ребёнок яростно грыз кулачок и то и дело разражался плачем. Молодая мать не сразу вспомнила про свою заветную тетрадь, и сейчас с досадой поглядывала на шкаф, в глубине которого прятала заветные записи. Вдруг там есть какой-то рецепт, помогающий прорезыванию зубов? Потеряв счёт времени, растрёпанная и нервная Варя уже не знала, чем отвлечь капризничающего ребёнка. Ещё и Федора до сих пор не вернулась.
Внезапно раздался стук в окно, и Варя вздрогнула. Подошла к двери в сени, чтобы открыть, но внезапно та распахнулась сама. В проёме стоял тот самый Синицын — молодой, не больше двадцати лет, парнишка в солдатской форме и с красной звездой на конусообразной шапке из валяной шерсти.
— Принимай, хозяйка, на постой! — осипшим голосом бодро отрапортовал красноармеец. — У меня ордер на вселение в любую избу в вашей деревне.
— А куда вселяться-то? Зачем? — не поняла Варя.
— Я уполномоченный районным Советом красноармеец, прибыл сюда для выполнения плана по продразвёрстке! — по-военному чётко сообщил юноша. — Где я могу расположиться?
И тут, почувствовав материнское напряжение, Лидочка разразилась громогласным воем. Орала так, что у присутствующих заложило уши. Сразу стали видны воспалённые десны. Маленькое личико покраснело, а плач перешёл в ультразвук. Солдат попятился, неловко комкая листок с ордером, вытащенный из кармана.
— Понял, я поищу другое жильё, — пробормотал он и круто развернулся на своих начищенных сапогах. Варя, оглушённая дочерью, облегчённо выдохнула.
Спустя два часа вернулась Федора со сплетнями от соседки.
— Ох, Варюша, и смех и грех. Прислали мальчишку излишки хлеба отымать. Речь произнёс, как взрослый прям. Мужики с ним согласились, что надо излишки хлеба по твёрдым ценам сдать Советскому правительству, да и пошли перепрятывать старые запасы. А этот дурачок до вечера на телеге просидел, ждал мешки с зерном, — похохатывала Федора. — Замёрз, наверное.
Варя, укачивая Лидочку, была совсем без сил. Не хватало мочи даже улыбнуться. А Федора продолжала:
— А потом заявился к Петровне. Я, говорит, у вас, товарищ, жить буду. И бумажкой потрясает. Ох умора! Петровна у него товарищ! Но Петровна-то одна живёт, вдовствует, значит. Она ему подмигнула и говорит: а у меня, милок, кровать-то одна. Давно никто не грел. И эдак ему подмигивает.
Федора, заметив, что Варя её не слушает, замолчала. Подошла к Лидочке, заглянула, и этим вызвала новую порцию плача. У Вари бессильно опустились руки. Она упала на лавку и опустила голову прямо на плачущего ребёнка.
— Федора, что нам делать? Какие травки ей дать? Мочи нет уже её качать!
Крестьянка вздохнула, потом вышла в сени и вернулась с влажной тряпочкой, подёрнувшейся на вечернем холоде лёгким морозцем. Сунула в рот Лидочке, и та, опустив на неё дёсенки, внезапно замолчала и начала с интересом её пожёвывать.
— Травки ей… Совсем уже на своих травках помешалась. Холодное ей надо пожевать, ротик охладить. Эх, мать, — с досадой проговорила Федора. Но Варя её уже не слышала. Она спала, уронив голову на грудь и по-прежнему сидя на лавке.
***
Всю следующую неделю село бурлило. Поговаривали, что товарищ Синицын развёл бурную деятельность. Не дождавшись мужиков, которые должны были сдать излишки зерна, он начал обход по домам. Но в каждом хозяйстве ему предъявляли зерно, которое полагалось на прокорм семьи, и ни одним зёрнышком больше. Красноармеец переписывал запасы каждой семьи и удивлялся, что зерно до сих пор не обмолочено. Снова собрал сход, на который пришли уже одни мужики, без баб.
Матрёна рассказывала замученной Варе, что на очередном общем собрании он выяснил, что в деревне было всего две молотилки, и их зажиточные хозяева сдавали в аренду крестьянам за зерно. Из тех мужиков, кто больше всех возмущался, Синицын сформировал деревенский комитет бедноты, и они постановили обязать кулаков сдать молотилки в аренду по цене, утвержденной сельсоветом. Мужики согласились и разошлись.
На следующий день, когда мужики притащили своё зерно на молотилки, машины оказались неисправными. Синицын сгоряча арестовал двух владельцев молотилок, но что делать с зерном — не знал. Он был городским парнем и в деревню попал впервые.
Все эти новости приносила на хвосте сорока Петровна, да и Федоровна стала чаще бывать на сельских собраниях. Бабы переживали за своих мужиков, а власть в деревне внезапно оказалась в руках тех, кто громче всего орал и меньше всего делал.
Варя в эту осень была погружена в жизнь Лидочки. Малышка болела, у неё резались зубки, и молодая мать уже на стенку лезла от безысходности. Она заваривала ребёнку ромашковый отвар, замораживала ей тряпичную соску за окном, поила шиповником и делала компрессы из капустных листьев.
По наводке Петровны к ней стали захаживать местные бабы с просьбой одолжить то мазь из живицы, то порошок от лихорадки. Варя не давала в руки лекарств, а сама напрашивалась к пациенту и осматривала его. Так познакомилась почти со всей деревней, помогая кому-то с зубной болью, а кому-то облегчая похмелье. Любопытным говорила, что в городе училась у аптекаря, оттого и знает, что может помочь при том или ином недуге.
Люди взамен давали Варе то самогон, то масло, а то и отрез ткани. Любые товары стали осенью 1918 года на вес золота. Бумажным деньгам никто больше не верил, обмен производился либо на зерно, либо на алкоголь.
Синицын после ареста владельцев молотилки вдруг получил сразу несколько анонимок, где одни обещали его скоро шлёпнуть, а другие раскрывали тайные схроны зажиточных кулаков, где было припасено неучтённое зерно.
Деревня раскололась и превратилась в место битвы враждующих сторон — зажиточных крестьян и местной голытьбы. Одни доносили на других и толпами шли вскрывать схроны соседей. При обыске у зажиточных крестьян нашли украденные части неисправных молотилок и оперативно их починили. Комитет бедноты изъял молотилки и постановил использовать их бесплатно всеми желающими в порядке очереди. Найденные излишки зерна были изъяты и позволили выполнить план по заготовкам за два месяца.
Бабы плакали, причитали, предрекали голод. В середине декабря до деревни добрались мешочники. Это были, как правило, предприимчивые городские мужики или крепкие бабы, таскавшие на спинах объемные мешки с товарами. Из Самары или Саратова везли соль, сахар, металлические ножи и столовые приборы, нитки, специи, керосиновые лампы, смазочные материалы, спички. Меняли в деревне на мясо, масло, сыр, овощи. Тащили на спине зерно, муку, творог обратно в город. В основном занимались этим для прокорма своей семьи, что-то продавали соседям. Некоторые потом втридорога сбывали продукты на городских рынках. Мешочников было много, иногда они передвигались группами, иногда поодиночке. Объявившись на деревенской площади, уходили вслед за хозяйками, заходили в дом и там выменивали необходимое на то, что было у крестьян в наличии из съестного.
Чем больше мешочников появлялось в деревне, тем больше одолевали людей голод и нужда. И именно они принесли в Васильевку тиф.
Первым заболел Синицын, вслед за ним — его домовая хозяйка Петровна. Продразвёрстка в селе приостановилась.
Федора, которая часто наведывалась к подружке, попросила Варю посмотреть, чем же болеет пожилая женщина. Лихорадка, бред и понос — эти симптомы ничего не сказали Варе про болезнь, и она лечила высокую температуру и несварение обычными травками. Первым сыпь, которая через неделю появилась у Петровны по всему телу, узнал Синицын. Он уже видел эти красные крупные волдыри в городе. В России уже вовсю бушевала масштабная эпидемия тифа.
Варя, которая уже семь дней ходила к Петровне и выхаживала её, свалилась через неделю. Федора отселила её в баню и строго-настрого запретила подходить к дочке.
По мере того, как росло количество заразившихся, росло и деревенское кладбище. Старые, больные, младенцы — тиф не щадил никого. Болезнь переносили вши, которые радостно запрыгивали с мешочников на румяных деревенских жителей и селились в деревенских избах. Федора побрила и Варю, и Лидочку наголо. Одежду стирала в керосине, на порог не пускала никого из чужих. Уже второй раз за год она выхаживала и девочку, и её мать.
Федора и спасла им жизнь. Она тщательно расспросила врача, приехавшего в Васильевку в связи с эпидемией тифа, и строго следовала его рекомендациям. Всю воду кипятила, тщательно мыла руки, благо Варя успела запасти за лето большой ящик мыла. Посуду протирала самогоном, а все матрасы вытащила на мороз и оставила там на три полных дня, чтобы вся живность, которая успела там завестись, подохла.
Тиф не пощадил Матрёнину мать, хотя больше из их семьи никто не заболел. Заразились все, кто менялся на продукты с мешочниками. Больше всего людей умирало в семьях бедняков, и это ещё больше обострило конфликт между ними и зажиточными крестьянами. Та туча, которая всё надвигалась на деревню, и появление которой предчувствовала Варя, наконец, достигла Васильевки и пролилась своим смертельным дождём.
Голод, зима, тиф обескровили деревню. Уже не казалась такой страшной ни советская власть, ни продразвёрстка. Прежняя Варенькина жизнь казалась сном. Она стала настоящей крестьянкой, и её настоящее происхождение выдавали только грамотная речь, изящное сложение да привычки, которые иногда прорывались сквозь тяжёлый ежедневный труд.
В начале зимы, когда Варя пошла на поправку от тяжелой болезни, Федора наконец-то вернула её в дом. Лидочка к тому моменту уже сделала свои первые шаги и вовсю бегала по избе от стенки до стенки, от печки к столу. Варя смотрела на неё, а потом на своё отражение в тёмном зимнем окне, и обессиленно закрывала глаза. Плакать сил не было. На неё глядела лысая худая женщина, которой было на вид никак не меньше тридцати лет. Кое-где на макушке волосы росли пучками и стояли торчком, что придавало Варе вид рассерженного воробушка. Обвисшие щёки, впалые глазницы, синие полукружья под ресницами. Смуглая кожа посерела, пятна от сыпи проходили очень медленно. Более всего Варенька жалела свою кудрявую тёмно-рыжую косу. Тонкая, как у воробышка, шея постоянно мёрзла, лишившись покрывала волос, и выглядела трогательно и нелепо. Худые пальцы постоянно перебирали травки, перетирали засушенные пучки, писали в тетради свои собственные заметки. Варя решилась вписать туда и свою страничку, выведя в самом верху три крупные буквы: «ТИФ». Записывала, пока помнила, симптомы, лечение, меры по предотвращению распространения болезни среди людей. Ничего тяжелее карандаша держать в руках сил не было.
Именно в это время Петровна, которая тоже чудом выжила в этом круговороте смертей и болезней, сообщила, что Матрёнин отец выдаёт дочь замуж. Новость потрясла всё село: траур по матери ещё не закончился, вся деревня замерла, ожидая окончания эпидемии. Шёл самый лютый и самый безнадёжный месяц зимы — январь. Впереди ещё столько времени холода и серости. Перед многими семьями замаячил голод, потому что солдаты выгребли последние припасы, и купить продуктов было не на что.
Что заставило отца выдать дочь замуж в самый разгар холодного ада нового, только начавшегося 1919 года? В Варином теле разгорелось едва заметное любопытство, но сил размышлять на эту тему не было. Она обессиленно закрыла глаза и погрузилась в дремоту. Старуха. Старуха она и есть. Зачем жить? Как жить? Где же ты, Толенька? Где ты, Мико? Как пережить эту зиму? Как спастись? Молчаливая молитва, повторяемая Варей из раза в раз, уже приелась и не достигала сердца. Весь мир был бел, холоден и безмолвен. Тогда Варя ещё не знала, что она в одном шаге от главного события в своей жизни.