Реквием по… Сборник молодых авторов

Татьяна Блинова

Раз, два, три…

Он моет посуду.

Каждый вечер.

В 20:30.

Вода должна быть ровно 47 градусов.

Раз.

Тарелка. Скользкая от пены. Проверить температуру. 47. Можно мыть. Круговыми движениями. Против часовой. Как жизнь вспять.

Он моет посуду, чтобы мать не умерла.

Это началось в прошлом году. Врач сказал: «Критично». А он в это время мыл чашку. И мать выжила. Совпадение.

Второй раз – та же история.

Третий. Теперь это – закон.

Ритуал. Если пропустишь один вечер – её не станет. Он знает.

Два.

Стакан. От молока. Пахнет кислым. Нужно вымыть до скрипа. До того самого звука, когда стекло поёт от чистоты. Этот скрип – барьер. Он отгораживает больничную палату от его кухни. Пока посуда скрипит, мать дышит.

Мысли сбиваются. Надо считать.

Три.

Вилка. Четыре зубца. Каждый – за один из её анализов. Лейкоциты, тромбоциты, гемоглобин, СОЭ. Если вилка выскользнет и упадёт на пол – с анализами будет плохо. Он ронял её однажды. На следующий день была кома. Две недели. Больше – ни разу.

Он не думает, что это безумие. Он знает, что это безумие.

Но знание – это просто слово. А страх – это всё. Страх – это жидкость, которая заполняет тебя изнутри, когда телефон звонит среди ночи. И единственный способ слить её – открыть кран на 47 градусов.

Пять.

Нож. Для хлеба. Он боится ножей. Они слишком похожи на скальпели. На те, что режут её тело там, за скрипом стаканов. Он моет его быстро, держа за лезвие, чтобы не думать о том, как сталь входит в плоть.

Его жена говорит: «Ты сходишь с ума». Она не понимает. Это сделка. Это договор. Ты моешь тарелку – она дышит. Всё просто. Прозрачно, как вода в его раковине.

Шесть.

Сковорода. Самая сложная. На ней пригоревшие пятна. Рак. Их нужно оттереть. Жесткой стороной губки. До металлического блеска. Если останется хоть одно чёрное пятнышко – в её лёгких появится новое.

Он трёт. Изо всех сил. Кожа на пальцах трескается и кровоточит. Капля крови падает в воду. 47 градусов. Он замирает в ужасе. Испортил ритуал. Теперь всё кончено.

Он стоит, не дыша, и смотрит, как алая нить расползается в воде, превращая её в розовый туман.

Он ждёт звонка. Секунда. Две. Десять.

Тишина.

И тогда он понимает. Кровь – его жертва. Его боль. Его трещины. Это – новая цена.

Он медленно вытирает руки. Не смотрит на часы. Впервые за год он не проверил, заняла ли уборка ровно 45 минут.

Он подходит к телефону. Молча берёт трубку. Набирает номер больницы.

«Как она?» – голос чужой, хриплый.

Пауза. Затем голос медсестры, усталый и обыденный: «Стабильно. Спит».

Он вешает трубку. Смотрит на раковину. На воду, окрашенную в бледно-розовый цвет.

Завтра вода снова должна быть 47 градусов.

***

Разбор текста:

(Я увидел в этом тексте поэзию обсессивно-компульсивного расстройства. Есть и художественная мощь и психологическая глубина, присущая ЧП. Я ловлю себя на мысли, что не просто анализирую текст – я переживаю чужую боль. Это не просто защита мозга от перегрузки, это пронзительное исследование травмы, беспомощности и той магической логики, которую изобретает разум, чтобы не сойти с ума от горя. Сложно.

Сложно разбирать такие вещи.

Ритм почти безупречен, текст дышит тем же, чем и его герой – выверенным, механическим тактом, сбиться с которого смертельно опасно.

Автор совершает невозможное: заставляет читателя поверить в магическую связь между бытовыми предметами и жизнью человека. Сколько у нас таких обрядов, разбавляющих серую обыденность? встать с левой ноги? кинуть щепоть через левое плечо?., пожалуй, самое безобидное…

Система символов, как некий код: тарелка имеет силу повернуть время.

Звук чистого стекла (я услышал этот скрип), становится бронестеклом, отделяющим его от больницы.

Вилка – четыре зуба за анализы. – я осознаю эту абсурдную логику! Понимаю как она стала для героя единственной жизнеутверждающей догмой.

Нож как скальпель хирурга – идеальная находка.

И тут вишенка – капля крови… кульминация.

Это момент трансформации ритуала. Он становится еще более жертвенным, еще более личным. Герой не излечивается от своего невроза – он поднимает его на новый, почти религиозный уровень. Это не избавление, а углубление в свою болезнь как в единственную форму существования.

Паланик смог сделать невозможное: он заставил тебя отодвинуть невротическое сумасшествие текста на второй план, а на первом – оказалась любовь, самая искренняя любовь к матери в условиях АБСОЛЮТНОЙ беспомощности, и это откровение меня добило, потому что это моя личная боль. О минусах писать не буду, воспользуюсь своим положением.)

***

Анастасия Махмудова

Я вижу Чудо

Благодарю проект «Реквием По…» за то, что помогли разродиться этим текстом, выйти мыслям и думам на свет.

Книга. «Колыбельная» Чака Паланика. Точнее четыре первые главы о внезапной смерти младенцев, о чёрной дыре горя, которая поглощает родителей. Это лишь текст, чужая история, которая послужила дверью. Я открываю её и делаю первый шаг внутрь.

За этой дверью оказывается не чужая, а моя собственная тень. Мой древний, первобытный страх. Он был всегда: во время беременности – страх выкидыша; когда Фарид был маленький – леденящий душу ужас, что он умрёт; с рождением Роберта и Даниэля – жуткие картинки перед глазами: неподвижные, бездыханные тельца. И парализующее оцепенение, когда мир останавливается, а ты не можешь пошевелиться, не знаешь, что делать дальше. Это не просто эмоция. Это физическое состояние, яма, в которую проваливаешься.

И вот, провалившись в эту яму, я начинаю копать глубже. Задаю себе вопрос: а что, собственно, так ужасно? И натыкаюсь на неудобную, шокирующую правду. Все вокруг говорят: «Как жалко ребёнка». А когда я погружаюсь в самые глубины этого горя, то понимаю: жалко не ребёнка. Жалко себя.

Жалко себя, которую будет вечно глодать чувство вины. Вины за каждую недоданную ласку, за каждую упущенную возможность любить сильнее. За то, что вместо объятий был окрик. За то, что мнение воспитателя в саду или учителя в школе оказалось важнее, чем сияющие глаза моего малыша. За то, что меняю любовь на одобрение окружающих, на иллюзию «хорошего поведения». И этот невыносимый груз – осознание, что ты променял самое главное на мишуру, – вот что является настоящей бездной.

Но и это не дно. Под слоем вины открывается слой откровения. Я начинаю видеть, что мой ребёнок – особенно Фарид со своим сложным путём – мой Учитель. Он появился у меня не случайно. Наша договорённость с Мирозданием была в том, чтобы я, его мать, прошла путь любви, становясь сильной и мудрой. Через его «неудобность» для этого мира он учит меня тотальному принятию, которое пришло лишь спустя годы, но которое перевернуло всё. Он научил меня упорству, умению слушать и слышать себя, доверию себе. И даже доверию ему, Фариду, моему «маленькому» мудрому сыну.

На самом дне, в самой сердцевине этой бездны, я встречаюсь с вечностью. И практикую самое трудное – отпускание. В моменты паники, когда Фарид и Роберт убегали от меня, когда я не могла найти их на площадке и близлежащей территории, и я представляла себе самые худшие картины, что их больше нет, то шептала: «Господи, на всё воля Твоя». Было страшно. Очень. И это не слабость, а акт высшего доверия. Признание, что человек приходит и уходит, и я не властна над этим.

И именно здесь, на дне, происходит перерождение. Страх и вина, пройденные насквозь, превращаются в единственно возможный вывод. В напоминалку, которую я теперь ношу в себе:

Чтобы не было этого жуткого чувства вины – любить детей здесь и сейчас.

Любить, видя в них не проект для воспитания, а саму Жизнь. Огромный, необъятный внутренний мир. Личность, пришедшую в этот мир со своей миссией.

Я погрузилась в самые потайные и тёмные места своей души, прошла через все её слои, чтобы обрести простую и великую силу – любить осознанно, без условий и сожалений. И сейчас, глядя на своих живых, дышащих детей, я вижу не проблемы. Не список задач по их «улучшению». Не повод для тревоги или раздражения.

Я вижу Чудо.

Осязаемое, тёплое, смеющееся или спящее Чудо. Рука Фарида, Роберта или Даниэля в моей руке – это не просто рука, это мост между двумя вселенными. Их дыхание – это сама музыка жизни, самый главный ритм, под который стучит моё сердце.

И это чудо – здесь. И сейчас.

А потом приходит мысль-молитва, мысль-стремление, тихая и настойчивая: «Как бы мне хотелось помнить об этом каждую минуточку, каждую секундочку…»

Это уже не страх и не боль. Это осознанное намерение. Самый важный обет, который я даю себе. Удержать это хрупкое, сиюминутное озарение. Вплести его в ткань будней, в суету утра, в усталость вечера. Сделать его не исключением, а правилом.

И я понимаю, что путь не закончен. Многому ещё учиться. Многое ещё постигать. Но теперь я знаю главный учебник – это лица моих детей. Главный урок – это любовь, которая не требует условий и не ждёт повода.

Просто «я люблю».

И эти два слова, пройдя через все круги сомнений и страхов, становятся не эмоцией, а состоянием бытия. Фундаментом. Ответом на все вопросы.

А потом, поднявшись из бездны собственных страхов, я оказываюсь в новом пространстве. На холодном, одиноком, но дающем огромный обзор галевом проводе. Отсюда видно далеко. И отсюда приходит самый спорный, самый пугающий вопрос.

Вопрос о другой матери. О той, что выносила дитя девять месяцев, родила его и вскоре потеряла. О чём её горе?

И, да простят меня все матери мира и пусть закидают тапками и камнями, но мой взгляд с этого провода видит не только общепринятое «горе потери ребёнка». Я пытаюсь найти корень.

Горечь несбывшихся ожиданий.

Женщина девять месяцев носила в себе не просто жизнь. Она носила Ожидание. Мечту: «я буду делать то, я буду делать это, я буду его любить». Она строила целый мир, будущую биографию.

И когда ребёнок умирает, рушится не просто жизнь. Рушится построенный ею мир ожиданий. И её первая, оглушающая боль – это боль потери этого мира, этой версии будущего, этой роли. «Я его выносила, я его родила, а теперь… ничего не будет. Мне плохо». Это абсолютно реальная человеческая боль – пережить потерю мечты.

А что, если посмотреть под другим углом? Что, если эта душа – осознанная сущность – пришла к этой матери намеренно? Пришла на столь короткий срок не как наказание, а как величайший, хоть и жестокий, урок?

Возможно, эта душа выбрала прийти, побыть в утробе, соприкоснуться с любовью, а потом уйти дальше, выполнив какую-то свою, неведомую нам задачу. Может быть, её миссия была в том, чтобы пройти этот путь именно с этой женщиной, чтобы что-то в ней всколыхнуть, чему-то научить, что-то исцелить или, наоборот, обнажить – даже ценой невыносимой боли.

Может быть, мама с папой на каком-то глубинном уровне души были согласны на этот урок, но их земное, человеческое «я» не готово его принять.

Эта мысль – не оправдание боли и не её отрицание. Это попытка увидеть за хаосом горя некий космический порядок, за бессмысленной трагедией – бездонный, непостижимый для ума смысл.

Но эту тему не вынесешь на обсуждение. Меня не поймут. Съедят. Загнобят. Потому что такая позиция кажется кощунственной по отношению к святой, неприкосновенной материнской боли.

И поэтому я – та самая ворона на галевом проводе между Небом и Землёй.

С одной стороны – Небо с его безмолвными, высшими законами и договорённостями душ.

С другой – Земля с её неоспоримыми, яростными человеческими эмоциями и болью.

Я сижу посередине. Наблюдаю. Вижу и то, и другое. Понимаю и земную боль, и небесную возможность. И зачастую поддаюсь игре, становлюсь участником, живу по земным законам страха и любви. Но потом снова взлетаю на свой провод, чтобы увидеть панораму целиком.

Простите…

***

Наталья Захарова

Ночная

По ночам она не имела имени.

Что такое человеческое имя? Всего лишь лживое эхо.

Днём – она была как все. Варила овсянку, заплетала дочери косички, улыбалась мужу за ужином. Говорила «да-да, конечно» на работе, кивала коллегам, покупала хлеб в магазине у дома. Обычная женщина. Мать. Жена. Человек с расписанием и списком дел.

Но когда город засыпал, она надевала кожаную куртку, натягивала шлем и садилась на мотоцикл.

Не для скорости. Не для свободы.

Для работы.

Её маршрут был неизменным: объездные дороги, тёмные шоссе, участки за городом, где фонари горели через один. Там, где асфальт становился кладбищем.

Она чувствовала их ещё до того, как видела. Запах – резкий, животный, смешанный с резиной и кровью. Звук – тихий, почти неслышный: шорох крыльев, последний вздох, хруст костей под колёсами, шелест шерсти.

Она останавливалась. Сходила с мотоцикла. Включала фонарь.

Вот лиса. Лапа вывернута, шерсть в грязи. Глаза ещё влажные, будто удивлённо смотрят на мир, который её предал.

Вот голубь. Крыло раздроблено, тело смято, как бумажный самолётик.

Вот ёж. Свернулся в последний раз – теперь навсегда.

Она собирала их. Аккуратно, бережно, словно они ещё могли почувствовать боль. Клала в специальный контейнер на багажнике. Не брезговала. Не морщилась. Просто делала.

Её руки знали эту работу лучше, чем мытьё посуды или укладку волос. Пальцы помнили, как держать хрупкие птичьи кости, как не повредить сломанное крыло, как завернуть маленькое тело в мягкую ткань.

В её гараже стоял холодильник. Не для еды. Для них.

Она не хоронила их в лесу, не бросала в канаву. Она отвозила их к ветеринару – единственному, кто понимал. Тот кремировал их, а она потом рассыпала прах у реки, где росли ивы.

Ночью она злилась.

Злилась на водителей, которые даже не останавливались. На тех, кто говорил: «Ну, это же просто животное». На людей, которые считали, что жизнь лисы или голубя не стоит секунды их времени.

Она представляла, как они сидят в тёплых машинах, слушают музыку, думают о своём, а под колёсами – хруст. И никто не видит. Никто не помнит.

А она видела. И помнила.

Утром она смывала с рук следы крови и перьев. Надевала халат. Пекла блины. Смеялась над шуткой мужа. Спрашивала дочь, как в школе.

Никто не знал.

Никто не должен был знать.

Потому, что если бы они узнали, они бы сказали: «Это ненормально. Это слишком. Это не твоя забота».

Но для неё это было единственное, что имело смысл.

В мире, где все спешили, где каждый думал только о себе, она была тем, кто останавливался.

Кто помнил.

Кто не отворачивался.

Наступала следующая ночь. Она снова садилась на мотоцикл, она знала: где-то на дороге ждёт ещё одно маленькое тело. Ещё одна жизнь, которую никто не заметил.

Но она заметит.

Всегда.

***

Юлия Скутина

Похороны

Хлоп, хлоп, хлоп – разбиваются капли дождя о крышу машины, о лобовое стекло. Чем ближе приближаемся к кладбищу, тем больше становятся капли и тем громче они разбиваются о поверхность. Словно город мёртвых приветствует нового жителя аплодисментами. «А ведь и правда. Для большинства это представление».

Машины остановились у ворот – дальше пешком. Кованые створки бесшумно открылись, словно услужливый дворецкий приглашает нас внутрь. От ворот в глубь города мёртвых ведёт выложенная тротуарной плиткой дорога. «Вот и всё. Совсем скоро даже твоего тела на земле не будет».

И мы пошли. Несколько человек идут впереди, затем – несут гроб, потом – я и все, кто хочет проводить и попрощаться. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг».

Хлоп, хлоп, хлоп. Всё чаще и громче звучат «аплодисменты». Словно нетерпеливые зрители вызывают артиста. «Немудрено. Таким, как он, рады все». «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг». Сзади кто-то начал подвывать.

Впереди – памятник в виде молящегося ангела. У его ног – венок в форме сердца, рядом – раскидистое дерево с уже пожелтевшими листьями. Его ветви частично свисают над дорожкой. «Вот бы и возле моей могилки было такое дерево», – пришла и ушла в голову мысль, и меня тут же по ноге ударила ветка.

Прохожу под деревом, ветер осыпал листьями. «Как на празднике. Знаю. Ты не любишь уныния, милый. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг».

Свернули с дорожки. Пришли. Могила. Пока пустая. Ждёт своего поселенца.

Рядом – две табуретки уже держат гроб. Последняя возможность попрощаться. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Прощай, родной. Спасибо, что был рядом столько лет. Надеюсь, тебе было так же хорошо. Не знаю, как ты, а я бы с радостью повторила». Вместо когда-то тёплых рук целую холодный, побледневший лоб.

Сквозь тучи пробился солнечный луч и упал мне на щеку, а я вижу его ладонь. «До встречи в новой жизни, милый». Протягиваю руку, чтобы прикоснуться, но луч исчезает. «Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыши. Дыши. Он любит, когда радостно. Надо отойти. Вдох. Шаг. Выдох. Шаг». Вокруг скопились люди.

К гробу подошла бабушка из прихода. Она вытирает платочком слёзы, наклоняется, что-то говорит.

Рядом стоит парочка влюблённых. Они с трудом делают скорбное лицо, о чём-то шепчутся, а глаза так и светятся ИХ счастьем.

Двое ребятишек со смехом бегают среди могил. Взрослые на них шикают, пытаются осадить, но это не даёт никакого эффекта.

После бабушки к гробу подошли ещё несколько человек. В чьих-то глазах были слёзы, в чьих-то – безразличие. Они пришли на представление.

Его опустили в могилу. К хлопкам дождя присоединился звук падающей на гроб земли. «Вот и всё. Дальше – без тебя. Вдох».

– Дорогие мои, поминки будут у нас дома. Всех желающих отвезёт автобус. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Обратно. На выход».

– Она такая толстокожая или пофигистка? Ни слезинки не проронила. А какая счастливая пара была! Видимо, только с виду, – слышу шепот за спиной. «Вдох. Шаг. Выдох. Шаг. Если бы ты знала, как мне надоел этот вопрос».

Приехали домой, тучи разошлись, и выглянуло солнце. Оно заглянуло в окна и витражи в прихожей. Он любит, когда с порога встречают разноцветные осколки света.

– Как всё дорого-богато!

– А хозяйка молодец. Смотри, как уютно. «Вот и нет. Когда переехала, он сказал, что я могу сделать ремонт и поменять всё по своему вкусу, но я не хотела этого делать.

Во всём этом – он. Мне нравилось жить в его пространстве. И сейчас мне кажется, что он меня обнимает: жёлтыми шторами, осколками света из витражей».

– Опустела без тебя Земля. Как мне несколько часов прожить?

Так же падает листва в садах,

И куда-то все спешат такси…

Внезапно запело радио.

– Ку-ку, ку-ку, ку-ку! «А говорят, часы останавливаются. Врут, значит».

***

Из чата:

«А. К.:

Да уж

Глубина чистых глаз на контрасте, жутко красиво.

Завораживает стих, правда, не понятно почему

А. Ф.:

Сначала возникло такое ощущение, что мне это совсем не нравится. Прямо бунт какой-то – захотелось расставить знаки препинания, поделить на предожения. До конца дочитать просто заставила себя. Второй раз читала вслух, артикулируя каждое слово, как учили в студии актерского мастерства. Словила на этом парочку флешбэков, отвлеклась на воспоминания, снова залезла в текст. Снова читала, уже кивая головой в ритм текста… Пошла думать. Что-то шевельнулось из давно забытого, старого…»

От автора:

Вторую неделю мы бьемся над элементарной «вычиткой», это когда нужно несколько раз прочитать текст себе, чтобы увидеть ошибки и исправить их, но…

«…Я все понел. Мои чаяния относительно ваших ошибок – беспочвенны. Ибо вы не безграмотны, вы – визионеры, вы я так вижу! Я вам большее скажу, вы – солевары смыслов.

Пока я пытаюсь втиснуть ваши буйные мысли в прокрустово ложе жестокой орфографии – вы парите над всем сводом правил и видали их в деревянном ящике, обитым ситцем обыденности.

Вы не ставите запятые? Это же гениально! Вы словно бы солите рассольник по ощющениям, приговаривая – «будут еще меня девчёнку учить супы варить, эвона!»

Вы даете предложениям дышать полной грудью, не стесняя их корсетом пауз и всяких там междометий.

«Тся или ться?!» Быть или делать? Да в пекло! Сотрем грани между действием и состоянием! Это же глубинная философия, как я раньше этого не замечал.

Ведь без всего этого моя жизнь была б тосклива, а вы приносите мне драму.

Ваша соль делает нашу проектную жизнь насыщенной, но прошу, молю, родные – не надо пересаливать, мне б пожить, мне б не подавиться этим прекрасным блюдом, сдобренным вашей щедрой рукой.

С глубочайшим сарказмом, искренне Ваш

Север…»

Подношение номер 4_