Усобица триумвирата. Часть первая. Любимая княгиня
- -
- 100%
- +
– Ты тот, что приехал из Полоцка сегодня? – успокаиваясь, шмыгнула носом Ода и приосанилась, хотя ей казалось, что теперь она умрёт от стыда и ничего уже не заставит её посмотреть в глаза собеседнику, увидевшему её слабость.
– Он самый. Я знаю, что тут прошёл Святослав. – Ода напряглась, даже во мраке предпочтя опустить глаза. – Он очень умный, не так ли? Самый сметливый из всех Ярославичей.
– Я не знаю, я всего лишь женщина и плохо понимать в делах. К тому же, я приехала из Штаде, и два раза… дважды плохо понимать в делах.
– Вдвойне, – подсказал ей Всеслав.
– Ja, вдвойне. 37
– О чём же ты плакала, Ода? – Поняв по её упорному молчанию, что ответа не дождётся, Всеслав продолжал разговаривать, будто сам с собой. – Вячеслав остался пировать, ему там, похоже, очень нравится. До утра он оттуда не выберется, пока не станут расходиться последние. – Его тонкий слух уловил лёгкий вздох облегчения, сопровождаемый расслабленным движением плеч. – Ты бы хотела, чтобы он всегда так задерживался, правда?
– Он мой муж! – возразила Ода, ощущая себя преступницей. Этот человек, что стоит перед ней, не читает ли он её мысли? Служанки вечером болтали чепуху, будто Всеслава зовут Чародеем. А если это так?
– И что же? Ничто не вечно, никто не вечен, Ода. Нужно только знать, чего ты хочешь.
– Я всем довольна, конунг, большего хотеть нельзя.
– Ну, что за мелкая, ненужная ложь? – придвинулся он к ней и, вопреки тому, что ей очень хотелось отступить и уйти прочь, она почему-то продолжала стоять, пока он ласковым, отеческим, но всё-таки непозволительным жестом погладил её по щеке. Так, как ей хотелось, чтобы сделал Святослав. Всеслав прошептал: – Ты не хочешь быть женой Вячеслава. Ты хочешь другого!
– Нет! – отпрянула испуганная Ода. Но полоцкий князь настойчиво сказал:
– Любые желания исполняются. Желанное может прийти в руки, а ненавистное исчезнуть. Нужно лишь иметь терпение. Вскоре ты в этом убедишься, – кивнул ей Всеслав и, ничего больше не говоря, развернулся к Брячиславову двору, который открыли впервые за долгое время, привели в порядок и подготовили для того, чтобы там расположились гости. Ода и моргнуть не успела, как он растворился в темноте ночи. По спине у неё до сих пор бегали мурашки, вызванные разговором и прикосновением к щеке.
«Значит, Вячеслав не придёт сегодня. Это хорошо. Но меня пугает этот человек, очень пугает! Верно говорят, не нужно выходить из дома по ночам, нечисть и злые духи могут прицепиться!» – и княгиня поспешила обратно на Ярославов двор.
Святослав скидывал с себя одежду, раздеваясь. Киликия ещё не гасила свет, зная, что он придёт. Её готовые и ждущие объятия нетерпеливо взбивали подушки, пока глаза смотрели на тренированное и закалённое боями тело мужа. Крепкие его руки развязали пояс, отложили рубаху. Широкая грудь обнажилась, к ней так и хотелось прильнуть. Но на лице Святослава отражались неугомонные мысли, не дающие к нему подступиться.
– Этот Всеслав… он мне вроде бы нравится. Но мне не нравится его приезд! – выпалил князь. Киликия польщено подумала, что муж приревновал её и злился из-за дневного столкновения, поэтому игриво спросила:
– Почему же?
– Потому что это всё не просто так. Я не верю, что полоцкий князь стал бы выдвигаться в такую даль, только чтобы выказать нам свои соболезнования. Он что-то задумывает. Приехал оглядеться? Найти слабые места? У него не хватит сил для борьбы, а он не кажется дураком, не понимающим этого, так что вряд ли отважится на открытую войну. И, представляешь, он заявляет, что дорога на Псков – это его территория!
– А это его территория? – без интереса, разочарованная тем, что муж никак не отозвался о ней, не показал, что боится потерять не только княжество, но и её, свою жену, спросила Киликия. «Все мужчины такие, когда добиваются и ухаживают – горы сворачивают, а потом, когда идёт время, они считают, что мы, женщины, сами превращаемся в неподвижные горы, которые никуда не денутся. Знали бы они, как часто это обижает! Да, я жена, и я всегда буду делать всё, чтобы сохранить нашу любовь, чтобы угодить мужу и чтобы поддержать его, но не справедливо ли ждать чего-то и от него? Вступив в правление после смерти отца, он только и думает, что о Руси, о делах Изяслава, о торках, о Византии, а теперь ещё и Всеславе. Он думает о чём угодно, но не обо мне, как когда-то».
– Нет, это не его территория, – разделся до конца Святослав, сохранивший эту привычку с византийского похода. Спать в чём-то тогда было жарко, а с тех пор и ни к чему, потому что редкую ночь он проводил без Киликии, которую предпочитал ощущать всем телом.
Лёгший рядом с женой, он уставился в потолок и продолжал думать. Столько всего навалилось! Нужно отыграть свадьбу Игоря, а тут этот приезд!
– Представляешь, – продолжил делиться Святослав, – он ввёл за собой на пир свою жену, Нейолу.
– Серьёзно? – уже с большим любопытством приподнялась на локте гречанка.
– Да, она сидела с нами со всеми, правда, почти всё время молчала.
– И как он это оправдал?
– Сказал, что его княгиня занимает ровно такое же место, как и он сам.
Киликия вспомнила встречу и краткое знакомство с Всеславом. Он вёл себя не совсем так, как здешние мужчины. Он действительно обращался с женщиной, как с равной, шутил и делился историями. Если он ещё и в княжении считает женщин не менее достойными, чем мужчины, то это заслуживает уважения. В детстве и юности, до венчания со Святославом, Киликия росла среди братьев, с отцом и дедом, кроме неё и матери в семье были одни мужчины, но никогда не чувствовали они себя подчинёнными или бесправными, напротив, братья всегда заботились о сестре, из-за чего девушка и выросла смелой, своенравной и знающей себе цену. Когда же пришлось приехать сюда, то Киликия в полной мере узнала замужнюю долю жены русича, особенно княжеской жены. Ходить непокрытой – неприлично, ходить одной – неприлично, вмешиваться в дела мужа – неприлично, говорить вперёд мужчины или перебивать его – неприлично, купаться в реке с девками – неприлично, забраться верхом на коня – неприлично. Откуда же тут выискался Всеслав?
– Может, мне в следующий раз тоже с тобой пойти? – сказала Киликия Святославу. Тот поднял голову и, нахмурив брови, запустил пятерню в густые, вьющиеся серпантином локоны женщины.
– Ещё не хватало, чтобы там глядели на тебя, как сегодня на Нейолу, и думали, бог знает что! – князь притянул к себе лицо супруги и властно поцеловал. Немного насытив этим неподдельным порывом свою страсть, Киликия положила ладонь ему на грудь. Но Святослав опять понёсся куда-то своими думами, переваривая прошедший день. – У него странные манеры, они шокируют наших стариков, но мне бы не хотелось, чтобы в этих ничего не значащих мелочах нашли повод для склок.
Киликия убрала ладонь и, скинув с себя покрывало, голая, спустилась с кровати, начав её обходить. Ночная рубашка лежала по другую сторону, она сбросила её на сундук у двери, к которой направлялась.
– Куда ты? – сел от неожиданности Святослав.
– Пойду, тоже шокирую парочку воевод и бояр своим видом, может тогда стану тебе немного интереснее.
Святослав опешил. Только его греческая жена могла выдать что-то в этом духе. Изредка они с братьями, но без подробностей, делились моментами семейной жизни, да к тому же, Святослав сам видел и знал, как ведут себя женщины вокруг, поэтому всегда поражался той лёгкой безуминке и гордой сумасбродности, с которой Киликия отстаивала свои права. Сначала, в первые месяцы после женитьбы, его вводило в ступор то, что девушка так же просто и откровенно заявляет о своих плотских желаниях, как парни, и требует от мужа того, чего другие девицы боялись и сторонились. Но со временем он влюбился и в эту черту Киликии, оценив. Куда приятнее было ложиться со страстной и темпераментной женой, а не растерянной и зажатой.
– Лика! – рывком оказался он у двери, предотвратив побег жены и подхватив её. – Ласточка моя заморская, куда ж тебя понесло, боже? – он, вопреки сопротивлению, уложил её в постель и накрыл собой, подмяв. – Куда ж я тебя отпущу? Никуда! – Он поцеловал её, но чуть не получил укус за нос.
– Если ты будешь приносить в голове в нашу постель всех этих людей – я перестану тебя спрашивать, отпустишь ты меня или нет!
– Неужели ты думаешь, что я способен потерять интерес к тебе? – посмотрел он в её переливающиеся бирюзой глаза. Киликия посмотрела в его очи, оглядела всё его лицо. Разве можно быть в чём-то всегда уверенной?
– Я не хочу думать, любимый мой. Я хочу чувствовать твой интерес. Всей душой, и всем телом.
Погладив рукой по её волосам ото лба и до середины длины, по упругим локонам, рассыпавшимся по подушке, Святослав алчно впился в её вишнёвые губы. Дневные дела тотчас улетучились, а обнажённая женщина под ним стала единственно важным, осязаемым и терзающим его неутолённую плоть.
Глава шестая. «Охота»
Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но предзнаменование его, розовеющее по отступающей ночной сини, разливалось по небу, отражаясь на листве, покрытой росой траве и верхушках крон деревьев. Киликия проснулась, потягиваясь обнажённым телом, скинула покрывало. В прогретых светлицах, находящихся под крышей, было душно и влажно почти как в бане, древесный и человеческий дух стоял вокруг, спёртый ароматом горевших вечером свечей и удовлетворенной, распаренной плоти. Святослав крепко спал с сосредоточенным даже во сне лицом, положив большую и сильную ладонь себе на грудь. Жена осторожно погладила её кончиками пальцев и, дотянувшись невесомым поцелуем до бородатой щеки, соскользнула с кровати. Плеснув в таз воды, чтобы умыться, Киликия почувствовала, что та тёплая, и плохо освежит её со сна. Нырнув в просторную льняную рубаху, она ещё раз убедилась, что муж дремлет, приоткрыла оконце, чтобы проветрить к его пробуждению комнату, задержала на нём заботливый взгляд и вышла. Первым порывом было пойти к детям, но сразу же вспомнилось, что младшие, Давыд, дочка Вышеслава и годовалый Олег остались в Чернигове, а старшие, приехавшие с ними, уже больше воспитывались отцом. Хотя мальчишки и любили материнскую нежность, радовались её приходу, но Киликия в этом была послушна Святославу, и постепенно отстраняла их от этих ласк, чтобы они превращались в мужчин и оставляли детство в прошлом. Ещё чуть-чуть, и Глеб возьмёт в руки настоящий меч, а не тренировочный. Дай-то бог, чтобы причин для его использования не появилось, но если так заботящие Святослава торки окажутся не пустой болтовнёй, то у каждого способного держать оружие должны будут найтись и умения, и храбрость, и закалённое сердце, не дрожащее перед трудностями.
Киликия вышла во двор. Отовсюду доносилось кукареканье петухов, будто они вели перекличку. Захватившая с собой платок, она увидела первых просыпающихся дворовых, и накинула его на волосы. В родном доме, где родилась и выросла, она могла свободно выходить неприкрытой, но тут такого позволить себе нельзя, если ты уже замужняя. Киликия вышла через ворота на Боричев спуск и, не доходя до конца к Торговищу, где делалось людно даже в этот ранний час, свернула правее, по подножью холма, вниз к Почайне. Здесь ещё стояла тишина, если не считать щебечущих соловьёв да скворцов в кустах. Сняв сандалии, молодая женщина приподняла подол и с удовольствием пошла по прохладной земле, задевая щиколотками мокрую траву; капли росы омывали ноги, кожу щекотали стебли подорожника и клевера. Над Почайной ещё стоял молочный туман, закрывающий её слияние с Днепром, но покрытый лесом берег между ними виднелся в этой густой белёсой дымке, как малахитовый остров, выступающий из морской пены. С луговины пряно и сладко тянуло травами, над которыми начинали жужжать пчёлы: ромашки, одуванчики, васильки, маки пестрели, как бусины на вышивке нарядного платья. У русичей цветы были до смешного мелкими по сравнению с теми, что цвели в садах Царьграда, с большими бутонами, пахучими, как сладкие дыни и персики. Здесь же поля пахли мёдом и горечью, земляникой и полынью, но Киликия привыкла к этой простоте и неброскому очарованию. Она оставила луговину по левую руку, которой гладила, проходя, высокие метёлки таволги и кипрея, спустилась к воде вдоль цветущей калины, из которой выпорхнули потревоженные птахи. Киликия посмотрела на очень медленно растворяющийся туман, на не слишком пока светлое небо – уступая утренней лазури, оно ещё не выпустило из плена жёлтых лучей солнца. Воздух был влажен и прохладен, земля у реки совсем остыла, поэтому Киликия не стала медлить и, сняв платок и рубаху, пошла в воду. От холода по коже пробежали мурашки, но гречанка смелее окунулась с головой и отплыла немного, чтобы спокойно ополоснуться – в укрытии призрачно-белой завесы. Бухта Золотой рог, в которой она научилась плавать, всегда была тёплой, хоть днём, хоть ночью, в любое время года, на Руси же пришлось привыкать к холодным рекам, нагревающимся только к середине жаркого лета, да и то не настолько сильно, как родная бухта. А она не понимала раньше своего отца, скучающего по родине, в честь которой назвал единственную дочь! Провинция Киликия находилась ещё южнее, чем Константинополь, там было ещё жарче, ещё солнечнее, но, вынужденный перебраться в столицу Византийской империи по многим причинам – из-за своих торговых дел и из-за того, что в пограничной провинции часто присутствовала угроза вторжения врагов – мужчина не забыл знойных просторов между морем и горами, казавшихся всё краше и счастливее, чем дальше в прошлое уходили воспоминания. Теперь вот и дочь его, Киликия, с приятной тоской вспомнила о золотистом побережье у бирюзовых волн, о всегда тёплом белом мраморе балюстрад, на которых можно было посидеть в тени платана. Но не променяла бы она на это всё Святослава и их семью, дай ей ещё сто шансов для того, чтобы поступить иначе – она не поступит, потому что морозы Гардарики, снега и холодные купания даже летом стоили горячей любви её мужа, самого сильного и умного мужчины в её глазах, самого красивого и желанного в глазах многих женщин. 38
Выйдя из реки, Киликия обмыла ноги и обулась, после чего отступила в кусты, чтобы там немного обсохнуть и отжать чёрные локоны. Потом натянула рубашку, уже тщательно убрала свои тяжёлые волосы под платок, и пошла назад. Заглянув по пути в стряпную избу, где начали печь хлеб, она отлила из подойника в крынку молока, взяла её в одну руку, в другую кувшин с колодезной водой, и пошла к своему князю. Святослав, немного сменив положение, но не позу, всё ещё спал. Вылив воду в умывальник, Киликия поставила крынку рядом с кроватью и забралась на неё, принявшись будить мужа: 39
– Возлюбленный мой, не пора ли уже начать день? – потолкав его несильно, она поцеловала мужчину в губы. Слыша голос жены, он зашевелился, не подскакивая резко, как с ним бывало, если будил его сторонний звук. Бывавший в военных походах, он сохранил привычку подниматься сразу и действовать, но если рядом шептала приятные слова Киликия, то он не торопился. – Вы с братьями собирались сегодня на охоту, уж не на ночных ли филинов, если ты всё ещё спишь?
– Я просыпаюсь, – не открывая глаз, проговорил он. – Солнце взошло?
– Вот-вот взойдёт. Когда я вернулась, Всеволод с Настей уже пошли в церковь.
Святослав распахнул веки и, зная по звучанию голоса жены, где она сидела, попал ей взглядом точно в глаза:
– Ты ходила на реку? – брови его нахмурились. Киликия спустила, войдя, платок с головы на плечи, и влажные волосы отвечали за неё.
– Да, как обычно.
– Пока здесь приезжие – не ходи больше.
– Почему? – удивилась она. Раньше, на Волыни, Святослав ходил с ней на реку и сам, теперь же делал это редко, дела и княжеские заботы выматывали его, заставляя спать дольше. Но он по крайней мере видел, что она всегда уходит подальше и ничего зазорного не делает.
– Мне так будет спокойнее, – ответил муж, приподнимаясь и садясь.
– Но в Киеве всегда есть приезжие, что же мне, как зимой, мыться в доме? Или, может, как многие здесь, раз в неделю, в бане? Это для меня дико…
– На других приезжих мне всё равно, они остаются в Подолье или Копыревом конце, а Всеслав со своими дружинниками, по праву происхождения, чувствует себя свободно и, кто его знает, куда сунется.
Киликия хотела продолжить спор, чтобы отстоять своё право плавать каждое утро, девичью привычку, сохранившуюся с непорочных лет и доставлявшую ей радость и блаженство. Хотя бы пока лето на дворе – этой бесконечно долгой и ледяной зимой Гардарики и без того подобным не насладишься – но, предпочитающая без серьёзных поводов не пререкаться с мужем, княгиня перегнулась через него и подняла крынку, протянув ему:
– Я тебе молока принесла.
– Лика, ты выполнишь мою просьбу? – не дал себя сбить Святослав. – Достаточно того, что я увидел тебя девять лет назад в таком виде! Но я же и стал твоим мужем, чтобы быть первым и последним, единственным, кто увидел тебя без платья! Повторно это недопустимо!
– Но я же всегда убеждаюсь с тех пор, что вокруг никого! – признала она, что не собиралась следовать наказу.
– Лика, – устало и строже повторил князь. Без каких-либо дополнительных уговоров. Он произнёс только её имя, стараясь быть грозным, какими были многие мужья для своих жён. Но Святослав всё равно понимал, что не сумеет быть достаточно твёрдым, если Киликия заартачится.
– Ладно, – всё-таки неохотно сдалась она. Улыбнувшись, он взял у неё молоко.
Женщины провожали мужчин на охоту от конюшен до Софийских ворот. Дальше шла часть города, считавшаяся новой, которую обнёс стеной и расстроил Ярослав, жили тут в основе своей бояре, а не княжий род. Если не считать Брячиславова двора, где остановился Всеслав со своими людьми. Из-за него-то в первую очередь Святославу и не хотелось провожатых дальше первых ворот. Киликия поняла, что муж всё-таки не оставил незамеченным её разговор с его племянником, и теперь руководствовался скрывшейся где-то глубоко ревностью. Показать её он, конечно же, не смел, и сделал бы всё возможное, чтобы никто не узнал об этом его чувстве, но иметь подобные секреты от любимой жены было сложно. Она, к счастью, не собиралась показывать, что обладает наблюдательностью, и держала при себе то, что открывалось её сердцу.
– Тятя, я тоже на охоту хочу! – посмотрел на отца его первенец, Глеб, снизу вверх. Святослав уже сидел в седле, взвешивая в руке копьё с загнутыми наконечниками, чтобы зверь с него не сорвался. 40
– Подожди ещё пару годков, возьму с собой в Чернигове. Не хочешь же ты тут, при всех, если что пойдёт не так, показать себя неумёхой?
– Не хочу, – признал Глеб, повесив нос и поняв, что два года – это очень-очень много, и ждать ему ещё долго-долго. Киликия придерживала второго сына возле себя, чтобы он не оказался под копытами лошадей.
– Береги себя, любезный князь, – посмотрела она в лицо мужу. Тот принял кивком её заботу, глазами пообещав не геройствовать без повода.
Вячеслав, в отличие от него, не так уверенно держался в седле, выпив с вечера лишнего, но на уговоры братьев остаться дома отмахивался.
– Это что же за князь, который из-за лёгкого бражничанья от охоты откажется? – конь под ним нетерпеливо фыркал. Если бы попросила Ода, он бы ещё подумал, тогда бы было ради чего остаться – побыть с нею. Но Вячеслав не был слепцом, и порою замечал, что жене с ним рядом не любо, не отвечает она на его, как он считал, любезные речи, на его обходительность, сжимается только, утыкается в молитвы. Чего не хватает ей? Не нравится кроткий и нетребовательный муж? Может, удачного охотника и воина бы полюбила? Да где же набрать подвигов? Бегая за кабанами да оленями? Игорь пошутил рядом:
– Ты бы хоть волчью шкуру с себя снял, а то попутаем, за тобой гоняться начнём.
– Это мой трофей, – гордо вздёрнул подбородок Вячеслав, – часто ли у нас полоцкие путники бывают, чтоб расстаться с вещью одного из них?
– Велика ценность, – поморщился Всеволод, – я бы на твоём месте сжёг эту языческую дрянь.
– Поосторожнее со словами, – предупредил его Святослав, – не скажи такого при гостях.
– Да я же понимаю… – извиняясь за несдержанность, притих он.
Великая княгиня тоже вышла с другими женщинами, хотя Изяслав, в отличие от братьев, на охоту так и не собрался. Перебрав лишнего, он снова заночевал у Коснячки со своей ненаглядной Ладой. Все натужно делали вид, что великий князь плохо себя чувствует и поэтому о нём лучше и не говорить. Игорь поднял глаза к окнам одной из горниц, и увидел спешно отстранившуюся невесту свою, Елену. Как и он, она не упускала случая, чтобы разглядеть наречённого, но откровенно делать это было некрасиво. Младший Ярославич приосанился, разулыбавшись. Когда же, когда эта свадьба? Скорее бы! Сегодня он должен поймать самого большого зверя, чтобы доказать Елене свою удаль.
Наездники пустились вперёд. У Золотых ворот, ведущих на юг, уже ждали полоцкие всадники во главе со своим князем. Всеслав поприветствовал своих дядей и, пропустив их вперёд, присоединился к выезду. Охота началась.
Столетние дубы в Зверинце таинственно теснились, охраняя раскинувшиеся за ним на берегу Днепра Выдубичи, одну из княжеских резиденций. Тропы между ними, утопая в густом папоротнике и орешнике, прятали лесных обитателей. Но когда начиналась охота, от шума и топота нескольких десятков копыт всё оживало, поднималось, подскакивало и взлетало. Сюда не приезжали пострелять птицу, сюда наведывались за чем покрупнее. Сломя голову, князья с дружинниками проносились под раскидистыми кронами, перепрыгивая через валежник, настигали лис, кабанов, лосей, волков. Сегодня целью у каждого тоже был какой-нибудь увесистый зверь. С копьями, прилаженными к сёдлам, с луком и стрелами за спиной, Святослав первым вторгся в зелёное царство Зверинца. За ним по пятам шли Всеволод и Всеслав, но когда лес поглотил охотников, они разъехались в стороны. Святослав остался со своими ближайшими дружинниками, приехавшими с ним ещё с Волыни, Перенегом и Аловом. Один был из Владимирова града, другой – варяжский наёмник, с византийских походов вошедший в дружину русичей, он был постарше Святослава, но от того не меньше уважал его, ценил и выказывал преданность. 41
Где-то хрустнула ветка. Мужчины тотчас среагировали и повернули туда головы. Опытные глаза различали движение в трепещущей под лёгким ветром листве.
– Чую, олень там, – вытянул руку Алов в юго-западном направлении.
– Что нам олень? Не затравить ли кабана? – с азартом поинтересовался Перенег.
– Берём первое, что придёт, – решил Святослав, – олень так олень, кабан так кабан.
– Что ж, тогда посмотрим, кто там шумел, – покорился волынянин, и они втроём подстегнули коней туда, куда указывала рука Алова.
Однако обнаруженный молодой оленёнок так ловко маневрировал между стволов деревьев, заводя в чащу и прогалины, что Святослав махнул на него рукой, пожалев юную жизнь. Он развернул коня и, проехав не так много, напал на кабаний след. Значит, судьба ему была сегодня взять опасного соперника. Хоть и знал, что Киликия разволнуется от того, что он взялся за что посложнее, князь махнул своим спутникам, и они помчались за добычей. В скачке всё сильнее кипела собственная кровь, но пустить её хотелось животному. Посмеиваясь и перекрикиваясь, трое мужчин готовились выхватить копья, ножи, и прикончить редко когда сразу сдающегося кабана. Наконец, он мелькнул на горизонте. Святослав, предвкушая победу, чувствовал её запах. Он никогда не останавливался на половине пути, всегда шёл до конца и добивался того, чего хотел.
Они с Аловом убыстрились.
– Давай справа! – проорал князь. Разъехавшись, они зашли с обоих боков зверя и, когда он, несясь меж ними, оказался в пределах досягаемости, варяг метнул своё копьё. Оно попало в бедро кабана, однако тот лишь прибавил скорости и с диким визгом устремился дальше, словно не видя преград. Святослав подхлестнул коня.
– Князь, осторожнее! – предупредил его сзади Перенег, видя, что на таком ходу недолго найти свою смерть. Но Ярославич уже не слышал. Догоняя кабана, он сконцентрировался, метясь и, крепче ухватив копьё, стал ровняться с животным. То было матёрым и грузным, и могло от страха и боли бежать, пока не истечёт кровью. Чтобы догнать его потом, потребовалось бы загнать коня. Святославу этого не хотелось. Максимально приблизившись к зверю, он изготовился к прыжку и, под охи ужаса своих дружинников за спиной, втыкая копьё в загривок кабану, спрыгнул на него сверху, не давая тому шансов бежать дальше.
– Князь! Конунг! – раздалось позади. Но Святослав уже напрягал все силы, чтобы обуздать и остановить забившееся животное. Удерживая с помощью копья от себя на безопасном расстоянии морду с клыками, он кое-как достал из-за пояса нож и, не дожидаясь подмоги, на мгновение отпустил копьё, успел перехватить этого секача, и перерезал ему горло. Кровь потекла по кистям его рук, взбугрившихся от натуги возле плеч. – Ты так не шути больше, князь, – хмыкнул Перенег, подъехав.