Эффект бабочки

— Пап, я же говорил тебе: если что-то сломалось, позвони мне, я пришлю нормальную бригаду. Зачем ты пускаешь на участок посторонних? И вообще, я смотрел выписку по твоей карте. Что за переводы на какие-то саженцы? Что за спонсорство?

— Денис, это для общей площадки… — попытался объяснить Михаил Борисович, но сын перебил его, понизив голос, в котором зазвучали металлические нотки.

— Папа, ты бы лучше о внуках подумал, а не спонсировал этот кружок по интересам. Я не для того покупал тебе здесь дом, чтобы ты раздавал деньги этим… странным соседям. Они тут все какие-то блаженные. Йога на траве, книжки читают, заборов нет. Секта какая-то, честное слово. Ты поаккуратнее с ними. Такие вот добренькие соседи обычно первыми и обчищают доверчивых стариков.

Михаил Борисович выпрямился, насколько позволяла больная спина. Его голос потерял прежнюю теплоту и стал твердым.

— Не смей так говорить о людях, которых ты не знаешь, Денис. Эти «странные соседи» вернули меня к жизни, когда ты был слишком занят своими совещаниями, чтобы просто позвонить. Это мой дом. И мои деньги.

Денис раздраженно выдохнул, снова посмотрел на часы и поправил галстук.

— Ладно, пап. Делай что хочешь. Я просто предупредил. В наше время никому нельзя доверять. Особенно тем, кто слишком широко улыбается. Мне пора, губернатор ждет доклад.

Он развернулся, сел в свой черный седан и захлопнул дверь. Машина плавно тронулась с места, оставив после себя легкое облачко пыли и тяжелое, гнетущее чувство. Михаил Борисович долго стоял на дорожке, глядя вслед уезжающему автомобилю, и его плечи снова сгорбились, словно на них легла невидимая тяжесть.

Я тихо отошел в сторону, не желая смущать старика своим присутствием. Слова Дениса эхом звучали в моей голове. «В наше время никому нельзя доверять».

Я шел по залитым солнцем дорожкам «Зелёного Ковчега». Мимо меня проехала на велосипеде смеющаяся девушка, где-то вдалеке гудела газонокосилка, пахло свежим хлебом из пекарни Самойловых. Все вокруг дышало миром, гармонией и тем самым социальным доверием, о котором я так уверенно рассказывал Воронцовым полчаса назад. Мы построили оазис. Мы создали среду, где люди могли быть открытыми, где помощь ближнему была нормой, а не исключением.

Но, глядя на удаляющийся черный автомобиль чиновника, я впервые почувствовал легкий, едва уловимый холодок тревоги. Я думал о том, как легко человек с искаженной, циничной оптикой может посмотреть на светлое и увидеть в нем грязь. Как легко искренняя взаимопомощь может быть названа корыстью, а открытость — подозрительной аномалией.

Мы отказались от физических заборов, веря, что они нам не нужны. Но насколько хрупким может быть это доверие в современном мире, если за пределами нашего зеленого острова живут люди, для которых любая форма человечности кажется угрозой или скрытой махинацией? И что произойдет, если этот внешний, холодный мир однажды решит, что наше право жить без оград — это вызов, который необходимо уничтожить?

Глава 3. Взмах крыла

Тяжелая дубовая дверь нотариальной конторы отсекла уличный шум, оставив нас в прохладной тишине. Я сидел на кожаном диване в приемной, наблюдая, как за стеклянной перегородкой вершится история. Мои родители, Илья и Елена, сидели за массивным столом напротив нотариуса — строгой женщины в очках с тонкой золотой оправой. Рядом с ними, выпрямив спину и опираясь обеими руками на свою неизменную трость, сидел Михаил Борисович Ростоцкий.

Сегодня, в этот ясный вторник, наш сосед-геолог совершал поступок, который в современном прагматичном мире казался почти немыслимым. Он официально, в здравом уме и твердой памяти, передавал компании «Зелёный Ковчег» по договору пожертвования два с половиной гектара земли, прилегающей к реке. Это был тот самый участок у реки, который Михаил Борисович изначально покупал вместе с покойной женой. Они объединили два надела, мечтая после выхода на пенсию разбить там экспериментальный сад и поставить современные эко-теплицы — его супруга всю жизнь увлекалась селекцией редких растений. Но после её ухода земля так и осталась нетронутой, напоминая старику о неслучившемся будущем. Одному ему этот просторный берег был не нужен, и когда он случайно узнал о маминой задумке, то без колебаний решил отдать участок под её проект. Для него это стало возможностью наполнить опустевшее место новой жизнью и смыслом.

— Михаил Борисович, — ее голос звучал ровно, но с легкой ноткой профессиональной строгости. — Я обязана ещё раз официально удостовериться. Вы понимаете, что передаете актив такой высокой стоимости в дар, без каких-либо встречных обязательств и условий?

— Прекрасно понимаю, Анна Сергеевна, — старик чуть подался вперед, и его лицо осветилось мягкой, понимающей улыбкой. — В моем возрасте материальные активы уже теряют былую ценность, а вот смыслы — приобретают. Елена Викторовна и Илья Давидович создали здесь удивительное пространство, которое буквально вернуло меня к жизни. И я хочу, чтобы эта земля тоже послужила чему-то по-настоящему доброму и правильному. Так что уверяю вас: я подписываю этот договор в абсолютном согласии со своим разумом и совестью. Он положил на стол официальный бланк с синими печатями. Нотариус вздохнула, проверила водяные знаки на справке, кивнула и пододвинула к нему договор.

— Распишитесь здесь. И на каждой странице внизу.

Когда Михаил Борисович поставил последнюю подпись, мама не выдержала. Она встала и крепко обняла старика. Отец крепко пожал ему руку. В тот момент, глядя на них через стекло, я чувствовал невероятную гордость. Мне казалось, что мы строим не просто поселок, а новую реальность, где искренность и взаимопомощь весят гораздо больше, чем любые квадратные метры.

Мы вышли на улицу, щурясь от яркого солнца. Никто из нас не знал, что в этот самый момент, в сорока километрах от нас, в душном кабинете регионального департамента, у Дениса Михайловича Ростоцкого звонил телефон. И этот звонок уже начал разрушать нашу новую реальность.

Теперь, когда передо мной лежат копии биллингов, выписки по счетам и материалы гражданских судов, я могу восстановить события тех дней с точностью. Я знаю то, чего мы не могли знать тогда.

Денис Ростоцкий был чиновником средней руки, но его амбиции и образ жизни требовали доходов уровня федерального министра. Его безупречные костюмы и черный седан бизнес-класса были лишь фасадом, за которым скрывалась зияющая финансовая дыра. Денис был игроком. Не тем, кто раз в год покупает лотерейный билет, а завсегдатаем закрытых подпольных покерных клубов, где ставки за вечер могли превышать годовой бюджет небольшого муниципального образования.

К тому солнечному вторнику долг Дениса перед весьма серьезными людьми из теневого сектора достиг критической отметки в пятнадцать миллионов рублей. Плюс три просроченных кредита в банках, оформленных на подставных лиц. Кредиторы перестали вежливо напоминать о долге. В ход пошли ночные звонки, фотографии его детей, идущих из школы, и недвусмысленные намеки на физическую расправу.

Единственным спасательным кругом для Дениса была земля отца. Те самые два с половиной гектара у реки. Денис уже нашел покупателя — крупный строительный холдинг, готовый забрать участок под застройку элитными таунхаусами. Ему оставалось лишь уговорить отца переписать землю на него.

Но в тот день ему позвонил знакомый из Росреестра, которому Денис ранее поручил «присматривать» за кадастровым номером отцовского участка. Знакомый сообщил, что в базу только что поступили документы на регистрацию перехода права собственности. По договору пожертвования. В пользу ООО «Зелёный Ковчег».

Спустя два часа черный седан Дениса с визгом тормозов остановился у дома Михаила Борисовича.

Я в тот момент находился на соседнем участке, делая замеры для будущей дренажной системы, и стал невольным свидетелем этой безобразной сцены. Денис выскочил из машины, забыв закрыть дверь. Его лицо пошло красными пятнами, галстук был сбит набок. Он ворвался на открытую веранду, где старик спокойно пил чай с малиновым вареньем.

— Ты что наделал?! — крик Дениса разнесся над мирными лужайками нашего квартала, заставив стайку воробьев испуганно взмыть в небо.

Он тяжело дышал, нависая над отцом прямо на веранде и судорожно сжимая в руке телефон. Лицо его было бледным, а чиновничья спесь испарилась.

— Мне только что звонил мой юрист! На береговой участок пришел запрос от нотариуса на регистрацию сделки! Ты в своем уме, старик?! Кому ты отдал землю?!

Михаил Борисович медленно поставил чашку на блюдце. Его руки не дрожали.

— Я отдал ее тем, кто построит на ней дом для людей, Денис. Сбавь тон. Ты находишься на моей территории.

— Это моя земля! Мое наследство! — Денис ударил кулаком по деревянному столу так, что чашка подпрыгнула и жалобно звякнула. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Мне нужны эти деньги! Меня уничтожат, понимаешь ты или нет?! Я должен пятнадцать миллионов!

Старик посмотрел на сына долгим, тяжелым взглядом. В этом взгляде не было страха. Только безмерная, глубокая усталость и разочарование.

— Ты продал свою жизнь азартным играм, Денис. Я пытался помочь тебе пять лет назад, когда оплатил твой первый долг. Ты клялся, что это в последний раз. Я не позволю тебе пустить с молотка землю, чтобы оплатить твои слабости. Договор подписан. Земля принадлежит «Зелёному Ковчегу». Назад дороги нет.

— Кто? — Денис резко подался вперед, хватая отца за плечо. — Кто тебя надоумил на этот бред, папа?! Как ты вообще до такого додумался? Сам, что ли, сидел в оранжерее и решил подарить гектары у реки чужим людям? Тебя же обработали! Это эти твои святоши Корсаковы? Или Илья этот? Что они тебе наговорили, пока ты тут томаты свои выращиваешь? Отвечай! Кто из них из тебя верёвки вьет?

Михаил Борисович медленно, но властно перехватил руку сына за запястье и убрал со своего плеча. Его голос прозвучал леденяще спокойно:

— Меня никто не принуждал. Это мое личное, взвешенное решение. И я не обязан перед тобой отчитываться.

— Нет, обязан! — Денис отшатнулся от стола, тяжело дыша и растерянно оглядываясь по сторонам, словно надеялся прямо сейчас увидеть тех, кто забрал его миллионы. — Ты выбрал чужих людей вместо собственного сына... Ты просто старый дурак, которого обвели вокруг пальца! Но я это так не оставлю. Я выясню, какая тварь за этим стоит. Я из-под земли их достану!

Старик ничего не ответил. Он лишь молча и прямо смотрел на сына, сохраняя внешнее спокойствие, хотя по побелевшим пальцам, сильнее сжавшим рукоять трости, было видно, каких сил ему это стоит.

Денис резко развернулся, едва не задев плечом дверной косяк, и быстрыми шагами направился к своему автомобилю. Дверь седана захлопнулась с тяжелым, глухим стуком. Через мгновение двигатель взревел, и машина рванула с места, подняв облако серой пыли на безупречной гравийной дорожке.

Я стоял неподалеку, сжимая в руках планшет для замеров, и внутри росло тяжелое предчувствие.

О том, что происходило на следующий день в городе, я узнал гораздо позже — когда этот кошмар уже закрутился, и наши адвокаты получили на руки копию официального заявления Дениса. Читая строки его доноса, я шаг за шагом восстанавливал логику человека, который решил уничтожить наш дом ради своей выгоды.

Как оказалось, Денис времени не терял. Сделка была железобетонной, гражданский суд им бы ничем не помог — любой судья просто посмеялся бы над попыткой вернуть подаренную землю. И тогда Денис (уверен, не без помощи какого-нибудь циничного городского юриста) нашел асимметричный и страшный удар: если нельзя доказать, что старик сумасшедший, нужно доказать, что те, кому он отдал землю — преступники.

На первый взгляд, это казалось абсурдом. Ну какие из нас преступники? Мы строили эко-дома, сажали редкие деревья, читали книги. Но в нашей реальности всё зависело от того, под каким углом посмотреть. Они решили действовать через уголовное преследование, обвинив моих родителей в создании деструктивного культа. Расчет был прост: если поселок признают сектой, а его деятельность — мошенничеством, все договоры аннулируют автоматически, земля вернется Михаилу Борисовичу, а Денис оформит над ним опеку.

Позже, когда маховик следствия раскрутился, в материалах дела замелькали ссылки на антикультовую литературу. Денис явно лихорадочно погружался в этот мир, и то, что он там нашел, стало для него идеальным оправданием собственной подлости.

На сайте одного из видных деятелей этого движения, Виталия Питанова, есть фраза, которая, должно быть, легла в основу всей стратегии Дениса: «На секты нужно собирать компромат и его распространять!.. при желании компромат можно найти на кого угодно или же его придумать».

«При желании компромат можно придумать» — эта формула идеально подходила человеку, которому оставалась неделя до расплаты по карточным долгам.

Глава 4. Бумажная тень

Уведомление на телефоне звякнуло в семь часов четырнадцать минут утра. Звук был коротким, обыденным, но именно он провел невидимую черту, разделившую мою жизнь на «до» и «после».

Я сидел на кухне, допивая утренний кофе и просматривая чертежи дренажной системы для третьей очереди нашего поселка. Экран смартфона высветил сообщение от одного из жителей «Зелёного Ковчега», IT-специалиста Романа. Сообщение состояло из одной ссылки на популярный региональный Telegram-канал с аудиторией в восемьдесят тысяч подписчиков и короткой приписки: «Марк, что это за бред? Вы видели?».

Я отложил карандаш и перешел по ссылке.

Пост был опубликован пятнадцать минут назад, но уже набирал тысячи просмотров и сотни комментариев. Заголовок, набранный жирным шрифтом с использованием эмодзи красных восклицательных знаков, гласил: «Секта в Подмосковье: как эко-поселение отбирает квартиры у одиноких пенсионеров».

Ниже располагалась фотография нашего центрального луга. Та самая фотография, где люди сидели на деревянном настиле и занимались утренней йогой. Но теперь, пропущенная через какой-то грязный фильтр, она выглядела мрачно и зловеще. Текст под фотографией был написан профессиональным, хлестким языком желтой прессы:

«Под маской благополучного загородного квартала “Зелёный Ковчег” скрывается опасный деструктивный культ нью-эйдж. Как сообщают наши источники, руководители поселения Илья и Елена Н. выстроили жесткую систему психологической обработки. Главная особенность секты — категорический запрет на возведение заборов. То, что преподносится как “единение с природой”, на деле является методом тотального контроля над сознанием адептов. Люди лишены права на приватность, за каждым их шагом следят. На днях стало известно, что один из пожилых жителей, находясь под гипнотическим влиянием лидеров культа, переписал на них земельный участок стоимостью в десятки миллионов рублей. Готовится массовое изъятие недвижимости у социально незащищенных слоев населения…»

Я перечитал текст трижды. Слова казались набором бессмысленных символов. «Деструктивный культ», «тотальный контроль», «гипнотическое влияние». Это было настолько абсурдно, настолько далеко от нашей реальности, что первой моей реакцией был нервный, сухой смешок. Я подумал, что это чья-то дурная шутка. Ошибка алгоритмов. Происки мелких конкурентов, решивших насолить нам дешевым черным пиаром.

Я распечатал скриншот и пошёл в кабинет родителей. Отец уже был на ногах, он завязывал галстук перед зеркалом, собираясь на встречу с поставщиками. Мама сидела за компьютером, проверяя почту.

— Посмотрите, какую грязь кто-то вбросил в сеть, — я положил лист бумаги на стол.

Отец пробежал глазами по тексту, нахмурился, но затем его лицо расслабилось. Он пренебрежительно отодвинул лист.

— Марк, ну ты же взрослый парень. Мало ли сумасшедших в интернете? Собака лает, караван идет. У нас на руках все документы, чистая бухгалтерия и нотариально заверенные акты. Пусть пишут. Завтра об этом все забудут.

Мама была менее оптимистична. Она долго смотрела на распечатку, покусывая дужку очков.

— Это не просто сумасшедший, Илья, — тихо сказала она. — Посмотри на формулировки. Они бьют точно в нашу концепцию — открытое пространство без оград — и вывернули ее наизнанку, назвав «тотальным контролем». Это написано слишком грамотно.

Она оказалась права. Завтра об этом не забыли. К вечеру того же дня пост из Telegram-канала перекочевал на страницы трех крупных региональных новостных порталов. На следующий день статья с похожим заголовком появилась в электронной версии федерального таблоида.

Информационная лавина набирала скорость с неестественной быстротой. Я, привыкший мыслить логически, пытался найти первоисточник, пытался понять механику этого процесса. Как локальный вброс мог за двое суток превратиться в федеральную повестку?

Ответ пришел ко мне не сразу. Я заперся в своей комнате и начал методично, шаг за шагом, анализировать тексты публикаций. Мой ум ландшафтного проектировщика, натренированный искать узлы сопряжения и скрытые паттерны, начал замечать странные закономерности. Во всех статьях, независимо от издания, использовался один и тот же набор терминов: «деструктивный культ», «психологическая обработка», «контролирование сознания». Журналисты не проводили собственных расследований. Они ссылались на неких «экспертов-сектоведов».

Я вбил эти термины в поисковик и погрузился в изучение структуры, о которой раньше даже не подозревал. Я читал материалы, интервью, отчеты. И вскоре наткнулся на фразу, которая объяснила всё. Это было интервью Александра Дворкина, человека, чье имя теперь неразрывно связывалось с термином «тоталитарная секта» в нашей стране. В одном из своих публичных выступлений он произнес слова, которые заставили меня похолодеть:

«Надо сказать, что мы работаем с многими федеральными СМИ и хорошо знаем журналистов, которые специализируются на темах, связанных с сектами».

Это не было случайностью. Это не было вирусным распространением слухов. Это была отлаженная, хорошо смазанная машина по уничтожению репутаций. Донос Дениса Ростоцкого, сына нашего соседа, попал в нужные руки. И эти руки нажали на кнопку запуска.

В среду утром эта машина приехала к нам домой в виде белого микроавтобуса с логотипом известного телеканала.

Я работал на участке, когда увидел, как репортер с микрофоном и оператор с массивной камерой на плече бесцеремонно шагают по нашей гравийной дорожке прямо к административному зданию. Отсутствие заборов, наша философия открытости, теперь играла против нас. Они просто зашли на территорию, как к себе домой.

Я бросился наперерез, но родители уже вышли на крыльцо. Мама держала в руках ту самую толстую папку с документами, аудиторскими заключениями и справками. Она все ещё верила, что правду можно доказать с помощью бумаг и здравого смысла.

— Елена Викторовна! — репортер, молодой парень с идеально уложенными волосами и хищным прищуром, буквально сунул микрофон ей в лицо. Камера загорелась красным глазком. — Как вы прокомментируете обвинения в создании секты? Правда ли, что вы заставляете людей отказываться от имущества в вашу пользу?

— Здравствуйте, — мама старалась говорить спокойно, хотя я видел, как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих папку. — Никакой секты не существует. Мы — общество с ограниченной ответственностью, занимающееся экологическим девелопментом. Вот наши уставные документы. Что касается земли, то Михаил Борисович Ростоцкий пожертвовал ее добровольно для строительства бесплатного хосписа.

Она протянула бумаги, но репортер даже не взглянул на них. Ему не нужны были документы. Ему нужна была картинка.

— То есть вы не отрицаете, что забрали землю у беззащитного старика? — голос журналиста стал громче, он работал на камеру, создавая драму из воздуха. — А почему в вашем поселке нет заборов? Вы так контролируете ваших адептов? Говорят, вы практикуете оккультные ритуалы под видом йоги?

— Послушайте, молодой человек, — вмешался отец, заслоняя маму плечом. — Вы передергиваете факты. Отсутствие заборов — это архитектурная концепция. Люди здесь живут свободно. Вы можете спросить любого жителя…

— Мы уже спросили, — перебил репортер, победно усмехнувшись. — Наши эксперты из центра религиоведческих исследований подтвердили, что ваша архитектурная концепция — это классический метод подавления воли. Вы лишаете людей личных границ, чтобы ими было легче управлять.

Оператор в этот момент взял крупный план лица моего отца — растерянного, возмущенного, пытающегося подобрать слова перед лицом этой непробиваемой, железобетонной наглости. Вечером этот кадр покажут в новостях с закадровым текстом: «Лидеры культа не смогли ответить на прямые вопросы журналистов».

Они уехали так же внезапно, как и появились, оставив нас стоять на крыльце с ощущением липкой грязи, которую невозможно смыть.

Вернувшись к своему ноутбуку, я продолжил копать. Мне нужно было понять, с чем мы столкнулись. Я искал исторические прецеденты, случаи, когда подобные медийные атаки обрушивались на других людей. И я нашел их. Десятки, сотни случаев.

Один из них поразил меня своим абсолютным сходством с нашей ситуацией. Это была история священника Георгия Кочеткова и его общины, развернувшаяся в период с 1995 по 1997 годы. Я читал архивные материалы и чувствовал, как по спине ползет холодный пот. Методичка не менялась десятилетиями.

Тогда, в середине девяностых, против общины Кочеткова была развернута точно такая же кампания в прессе. Я нашел названия сборников и статей, которые выпускались огромными тиражами, чтобы сформировать образ «врага народа»: «Сети обновлённого православия» (1995 год), «Антихрист в Москве» (1996 год), «Школа церковной смуты» (1997 год).

В этих публикациях использовались те же самые приемы. Людей обвиняли в создании «параллельных структур», в «двойной духовной жизни». Их обычные встречи называли «собраниями, характерными для сектантов разного толка». Читателям внушалось, что над обществом нависла страшная угроза. Это была классическая кампания по дегуманизации. Сначала человека или группу людей лишают человеческого облика, превращают в карикатурных злодеев, в «сектантов». А когда общество начинает их ненавидеть или бояться, с ними можно делать все что угодно. Никто не вступится за «сектанта».

Именно это начало происходить с нами. Социальный вакуум формировался не сразу, но неотвратимо, как ледник, сковывающий живую реку.

В четверг я поехал в город на встречу с Валерием Игнатьевым, директором компании «ЛюксКомплекс». Они были нашими генеральными подрядчиками по прокладке инженерных сетей. Мы работали вместе четыре года, Валерий не раз бывал у нас дома, пил чай на нашей террасе и хвалил мамины пироги.

Я вошел в его просторный офис в бизнес-центре. Секретарша, которая обычно встречала меня с улыбкой и сразу предлагала кофе, в этот раз отвела глаза и сухо попросила подождать.

Когда я наконец зашел в кабинет, Валерий не встал из-за стола, чтобы пожать мне руку. Он сидел, сцепив пальцы в замок, и смотрел куда-то поверх моего плеча.

— Присаживайся, Марк, — его голос был лишен привычной теплоты.

— Валерий Петрович, я привез утвержденные сметы по третьей очереди. Мы готовы переводить аванс, — я положил папку на край его стола.

Он не притронулся к ней. Тяжело вздохнул и потер переносицу.

— Марк. Мы замораживаем контракт. Я не могу подписать эти сметы.

Я замер. Внутри образовалась холодная пустота. — Замораживаете? Почему? У нас же все согласовано. Деньги на счетах, техника готова.

— Ты новости читаешь, Марк? — Валерий наконец посмотрел мне в глаза, и в его взгляде я увидел смесь сожаления и страха. — Вчера мне звонили из службы безопасности банка, где у нас открыта кредитная линия. Они настоятельно рекомендовали приостановить все финансовые операции с «Зелёным Ковчегом». Вы сейчас… токсичны.

— Валерий Петрович, вы же знаете нас! Вы знаете моих родителей! Вы видели наш поселок. Какая секта? Это же бред, заказная статья из-за куска земли!

— Я-то знаю, — он повысил голос, защищаясь от моей правоты. — Но это не имеет значения! Мне не нужна правда, Марк. Мне нужен работающий бизнес. Если я продолжу с вами работать, завтра журналисты приедут ко мне. Завтра меня назовут «спонсором деструктивного культа». У меня двести человек в штате, мне им зарплату платить надо. Извини. Ничего личного.

Я вышел из бизнес-центра, чувствуя себя так, словно меня ударили под дых. «Ничего личного». Эта фраза звучала как приговор. Ярлык «сектант» работал безотказно. Он был подобен радиации — невидимый, неслышимый, но смертельно опасный для любого, кто окажется рядом.

Возвращаясь в «Зелёный Ковчег», я заметил, как изменилась атмосфера в самом поселке. Наш оазис доверия дал трещину.

Проезжая мимо центральной лужайки, я увидел, что она пуста. Никакой йоги. Никаких детей, играющих во фрисби. Люди сидели в своих домах. Когда я шел от машины к крыльцу, сосед с соседнего участка, тот самый программист, с которым мы часто обсуждали новинки кино, поспешно отвернулся и сделал вид, что очень занят обрезкой кустов. Он не поздоровался.