Бедная жизнь!

Переводчик Анастасия Егорова

© Чезаре Донати, 2026

© Анастасия Егорова, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-3030-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Посвящая тебе этот том, должен ли я бить в литавры, прицепляя к твоему имени полдюжины титулов, заканчивающихся на «тель», которые ты сумел заслужить деятельным умом и честной душой? Никак нет! Чтобы дать людям понять, что мы друзья и я этим дорожу, одного имени достаточно, и даже с избытком. Видишь? Десять лет назад (как летит время!), когда «Туринская газета» гостеприимно приютила эту мою работенку, называвшуюся тогда «Музыка и любовь», я не думал, что смогу иметь среди утешений моей жизни, которых так мало, еще и утешение твоей дорогой дружбы. И еще меньше я мог думать, что о сем труде спустя некоторое время ты выскажешь публичное суждение, чрезмерно ко мне благосклонное. Ныне он предстает перед тобой вновь, собранный в том, крещенный другим названием и подлатанный то там, то здесь. В конечном счете — и ты сам это увидишь — он тот же, что и прежде, ибо я неумелый костоправ, и мои уродцы, какими выходят из мозговой коробки, такими и остаются на всю жизнь. Что мне и нравится разъяснить, дабы предостеречь тебя: новый наряд романа ничуть не освобождает тебя от ноши, которую ты на себя взвалил, писав о нем в «Европейском обозрении». Теми несдержанными похвалами ты сделался тогда моим сообщником в литературном преступлении; и теперь, бедный Нандо, тебе придется расхлебывать. В следующий раз будь осмотрительнее при выборе писателей, которых хвалишь; для этого же случая лекарства нет, и если публика засвищет, готовься заранее получить свою долю свиста. С каковой тебя и оставляю, ибо, кажется, уже оглушил тебе уши.

Сердечный привет твоей доброй и милой Паолине, а тебе — рукопожатие

от друга Чезаре Донати.

Из дома, 4 июля 1874 года.

ГЛАВА I. Дон Базилио

Одним дождливым осенним вечером 1860 года дон Базилио сидел запершись в большой комнате на первом этаже палаццо Галлиполи, которую он занимал много лет и которая служила ему и жильем, и мастерской. Дон Базилио в момент, о котором мы пишем, восседал на грубом деревянном столе, скрестив ноги как турецкий паша. Из лица его едва можно было разглядеть широкий беззубый рот с бледным острым подбородком. Так что профессор Лафатер, царство ему небесное, изрядно бы потрудился, судя по таким крохам о задатках человека.

Широкий козырек из папье-маше, выкрашенный зеленым и прилаженный к затылку, скрывал не только лоб дона Базилио, но также глаза и нос. Впрочем, эта предосторожность была вполне разумна, и если она хромала с эстетической стороны, то со стороны себялюбия не давала ни трещинки. Ибо без этого бумажного щита дон Базилио рисковал бы ослепнуть от граней света, которые отбрасывало керосиновое пламя, пылавшее посреди стола. Тем более что он должен был следить глазами за иглой, сшивавшей куски старого синего сукна, из которых силой ума и терпения предстояло выкроить великолепное пальто, совсем новое.

Слева от дона Базилио, но перед столом, а не над ним, сидела Чечилия, его первенец, которая весьма неохотно делала петельки на широких серых штанах. Судя по вздохам, что то и дело у нее вырывались, можно было подумать, что ее занимала какая-то докучливая мысль, а вовсе не неблагородная работа. Справа, близ камина, можно было любоваться грузными формами Поссидонии, законной супруги нашего дона Базилио, которая во времена, когда обожествляли все на свете, вполне могла бы поспорить на бегу с Венерой Каллипигой… и победить, если бы речь шла лишь об окружности. Пока муж соединял куски синего сукна, а Чечилия делала петельки и вздыхала, Поссидония занималась тем, что дула изо всех сил своих легких в переносную чугунную печурку, служившую для двойной цели: нагревать утюги и сапожную лампу, а также кипятить глиняный горшок, где мирно сосуществовали несколько пригоршней фасоли мелкого сорта, кусочек сала в пару унций и толстая колбаска, круглая, точно бильярдный шар. Был бы тут и еще один почтенный член семейства, которого следовало бы представить благосклонному читателю, а именно мальчуган лет семи-восьми, толстый и пухлый, как святой Ермолао в миниатюре. Но поскольку в тот момент он спал как сурок за занавеской, закрывавшей от глаз непосвященных sancta sanctorum1 четы Базилио, мы не будем столь нескромны, чтобы

совать туда нос, и подождем, пока он проснется; что можно сделать без всякого ущерба для кого бы то ни было.

Если кто-нибудь удивляется, видя священника Бога живого, одного из того великого семейства всех стран и всех времен, что всегда, правдами или неправдами, желало пользоваться первинами благ земных, оставляя небеса тем, кто их хочет, — если кто удивляется, говорю я, видя его в такой убогой, неуютной комнатушке под аркой дворца, и скандализируется, замечая его недостаточно прилично и недостаточно ортодоксально сидящим на манер неверных, и имеющим, вопреки священным канонам, жену и пару детей в то время, когда гражданского брака еще и в помине не было, — пусть, пожалуйста, воздержится от всякого дурного суждения, а если уже составил, то немедленно его отменит, ибо наш славный дон Базилио и не думал, даже в мыслях, быть Базилио, а тем более священником.

А вот как обстояло дело. Когда отец его, пятьдесят пять лет и несколько месяцев назад до того дождливого вечера, понес его к крещальной купели, он назвал его Сатурнино, потому что как раз в тот день в календаре был святой с таким именем. Вслед за именем, как и следовало ожидать, пришла фамилия, и это была та же самая, которую более или менее почетно носили, переходя от отца к сыну, все предки синьора Стефано Робьолы, непосредственного родителя дона Базилио.

Сей последний, после многих перипетий, с которыми любознательный читатель сможет познакомиться со временем, был наконец определен в качестве привратника в палаццо Галлиполи, где мы его и находим сейчас, хотя он там свил гнездо уже добрых семнадцать лет.

А случилось в это время то, что он видел проходящими перед своей каморкой четыре или шесть раз на дню кусок монастырской прислуги, от которого у него, тощего и долговязого, текли слюнки. Прослышав, что она, помимо прочих качеств, общих всем служанкам на этом свете, умела также часто и охотно путать ваше хозяев с мое ее, он так к ней воспылал, что не пропускал ни разу, чтобы не остановить ее и своим медовым голоском не осведомиться о здоровье. А когда был уверен, что никто не видит, он решался даже ущипнуть ее по-хорошему, что находило любовный отклик в виде правильного толчка локтем, сопровождаемого самой глупой из улыбок, какая только может появиться на женских губах.

Поссидония — так ее звали — была старше его, а он к тем дням уже перешагнул за некую жизненную черту, и, сказать по правде, была она далеко не хороша собой. Однако же сотворил Господь так, что привратник палаццо Галлиполи едва ли не собственными руками сделал ей предложение. То была сцена претрогательная, которая, будь она рассказана со вкусом и искусством, заставила бы истомиться от умиления. Но, желая поберечь чужие чувства для других случаев, я покороче расскажу об этом счастливом событии. Скажу лишь, что при такой нежданной удаче Поссидония вовсе растерялась и не знала, где она и что с ней. Так что, находясь в ту торжественную минуту внизу, во дворе, босиком, с головой, загруженной большим узлом белья, движимая полнотой чувств, она одною рукой поднесла к глазам подол короткой юбки, чтобы вытереть нечто, что должно было сойти за слезу, а другую протянула, дабы прижать к груди того Сатурнина, которого наконец могла назвать своим. И он непременно бросился бы к ней, если бы узел с бельем, потеряв равновесие, не упал между двумя зарождавшимися возлюбленными, разделив тем самым на мгновение то, что вскоре должно было быть неразрывно соединено Богом.

Но это была небольшая беда; через месяц брак был consumato, а белье, Бог знает сколько раз, возвращалось из стирки. И поскольку сделанное хорошо не преминет принести добрые плоды, не прошло и целого года, как каморка привратника-портного уже огласилась хныканьем новорожденной девочки, которая и была той самой Чечилией, что делала петельки нехотя.

Однако все это не объясняет, почему вместо крестильного имени к нему приклеилось прозвище дон Базилио. Если есть кто-то, кто не знает этого персонажа по живой прозе Бомарше, то нет такого, кто не знал бы его по россиниевским прелестям. Так вот, наш привратник был, примерно, доном Базилио в шестьдесятчетвертой степени, который, не подавая виду, возводил напраслину на всех обитателей дома, а при случае — на всех, кто имел несчастье попадаться ему на язык.

И не думайте, что он выкладывал вам тут же, в лицо, свое мнение о вас или о других. Да нет же: он ни за какие сокровища мира не хотел себя компрометировать. Но он так глубоко знал искусство злословия и так умел ходить вокруг да около, что никто не ускользал от его ножниц. Словом, чтобы отрезать камзол за спиной, а спереди выставить все красивое; чтобы словами убедить, что он весь ваш, а на деле подставить вас или оставить вас жариться в собственном соку, — равных ему не было. И вот эта его склонность, самая яркая из всех, и принесла ему то прозвище, о котором я сказал, причем приклеил его не кто иной, как литератор с лупой на левом глазу, у которого были веские причины невзлюбить привратника, как мы увидим впоследствии.

Как часто бывает, прозвище имело успех у жильцов, которые теперь иначе его не называли. Но так не станем называть его мы, привыкшие давать вещам и людям те имена, которые они имеют.

Итак, в тот самый вечер, который вы знаете, дождь лил как из ведра; кто был дома, тот там и оставался, а кого не было, тот спешно возвращался домой. Семейство Робьола занималось своими делами и не ждало никаких визитов, ни докучных гостей, которые пришли бы справляться о том или о сем. А Сатурнино и не желал ничего лучшего, ибо работа, которая была у него в руках, не терпела отлагательств. Это был старый сюртук, из тех, что носили всего-то сорок лет назад, состоящий из длинного-предлинного полукафтанья с рукавами и с десятком воротников, наложенных один на другой на плечах. От этого старого сюртука, в котором нельзя уже было показаться на улице, чтобы не быть освистанным мальчишками, синьор Франческо Педретти после долгих колебаний решил избавиться, обратив его в пальто по последней моде.

К этому облачению он после еще более долгих колебаний решил добавить пару серых шерстяных штанов, новехоньких, из самого сукна, — тех самых, на которых Чечилия сейчас делала петельки. Тщательный осмотр своего гардероба глубоко убедил его, что для зимы, которая приближалась большими шагами, он вполне может обойтись без жилета. Что позволило ему устоять перед соблазнами Сатурнино, который раскладывал перед ним кое-какие обрезки черного сукна, весьма искусно изъятые из туники одного священника, его заказчика.

Если бы кто-нибудь счел отсюда нашего Педретти человеком несостоятельным, он бы жестоко ошибся. Это был скопидом, каких мало, который в свое время, творя дурные дела, ухитрился накопить в ларце изрядную кучку хороших. Прибавьте к этому скупость почти что грязную, длившуюся долгие годы, и легко понять, как он в конце концов смог отойти от торговли с сундуками, полными до краев, откуда монеты, раз войдя, редко могли выйти. Тем не менее, поскольку он был не из тех, кто отказывается пускать их в рост, когда он уже не знал, куда их девать, он решился вложить их в недвижимость, и в том числе в палаццо Галлиполи — величественное здание в стиле барокко, но отнюдь не из худших.

ГЛАВА II. Визит

Пока Сатурнино наносил последний утюгом по пальто, а Чечилия пришивала последнюю пуговицу к штанам, и небо не уставало лить воду на землю, дверь отворилась. Привратник отложил утюг, который держал в одной руке, а другой торжественно поднял картонный козырек, как воин Средневековья поднял бы забрало. Увидев, что это за визит, коим удостоена его каморка, он поспешил рассыпаться перед гостем в миллионе комплиментов, вторя чудесным образом грузной Поссидонией; которая, с трудом поднявшись с места, непременно захотела, чтобы синьор Педретти — ибо это был он собственной персоной — занял ее место у жаровни. Впрочем, если во всех, кроме Чечилии, и была большая расточительность в приветствиях хозяину, то никого это не удивило.

Особенно в зимние вечера визиты становились чаще и продолжительнее; потому что Франческо предпочитал греться у огня своего привратника и освещаться светом чужой лампы, нежели своей. В возмещение Сатурнино и его семейство были его любимцами, и если дело не касалось кармана, не было вещи, которую бы он для них не сделал.

Когда он уселся у жаровни, предварительно тщательно стряхнув пыль со стула, чтобы не запачкать одежду, Франческо начал:

— Ну и проклятая погода! Если так пойдет дальше, мы будем плавать на лодочках. Что вы на это скажете, Поссидония?

— По-моему, вы правду говорите. Вот уже три дня как я ноги за порог не могу выставить!

— Итак, Сатурнино, как продвигается работа?

Сатурнино, прежде чем ответить, счел своим долгом снова приподнять свой картонный козырек в знак уважения к собеседнику. Затем своим звонким, хоть и тонким голосом ответил:

— Еще одно движение утюга — и будет готово.

— Превосходно. Поскорее, поскорее, я хочу пойти к новым жильцам. Вот уже почти два месяца, как они в моем доме, а мне все кажется, что я должен к ним пойти. Надену пальто и штаны, потому что хочу и я показаться.

— Жаль! — пробормотал Сатурнино.

— Что жаль?

— Жаль, что вы не захотели жилет. Был бы наряд — лучше не надо…

— Не нужно: жилетов у меня больше, чем нужно; в этом году я больше не хочу тратиться.

— Что ж, терпение.

— И все же… если бы вы захотели, всегда еще не поздно. Так вы бы и в самом деле показали себя в хорошем свете перед барышней, и…

— Не ради этого; знать я не знаю никаких барышень! — ответил сухо Франческо.

— Я верю, но как бы то ни было, всегда еще не поздно; стоит слово сказать, и сегодня же вечером или завтра утром жилет будет скроен и сшит по последней парижской моде. Вон он там, можете посмотреть.

Последней парижской моде было почтенных лет пять или шесть — обстоятельство, не имевшее ни малейшего значения ни для портного, ни для заказчика. Но все красноречие Сатурнино не смогло сдвинуть синьора Франческо. Только на этот раз, вместо того чтобы отбить аргумент новыми отказами, тот решил ничего не отвечать и, обернувшись к Чечилии, которая сидела в углу вся надувшись, воскликнул:

— Кстати, у меня есть для вас новость; хорошая новость, а я было совсем позабыл. Подите-ка сюда, моя девочка, это касается вас больше всех.

Чечилия нехотя поднялась и медленно приблизилась к Франческо. Но чтобы дойти до него, ей нужно было пройти перед матерью, которая, желая по-своему исправить эту медлительность, украдкой так сильно толкнула ее своей дюжей рукой, что бедная девушка едва не упала к ногам Франческо. Затем, в качестве поправки, сопроводила свое действие словами:

— Иди, любовь моя, иди: разве ты не слышишь, что хозяин хочет сказать тебе что-то?!

— Иду; разве вы не видите, что иду? — пробормотала Чечилия, искоса взглянув на мать. — И что это за нужда толкаться?

— Что, может быть, он искал?.. — спросил тем временем Сатурнино у Педретти, желая избежать сцены между матерью и дочерью.

— Еще как искал, — ответил Франческо, потирая руки в знак удовольствия. — Еще как искал. Все, что мог, сделал.

— В самом деле? — воскликнул Сатурнино, снова приподнимая свой картонный козырек.

— В самом деле? — повторила Поссидония, втягивая большую понюшку табаку.

— Как то, что мы здесь сидим. Я сам ходил к маэстро, и он обещал дать вашей Чечилии сколько потребуется уроков, чтобы она смогла поскорее выйти на театр, и, что самое главное, бесплатно, ни гроша за это не взяв.

— О, какое счастье!

— Этим мы всецело обязаны вам.

— Еще бы; если бы не вы, ничего бы не сделали. Ну же, Чечилия, что ты там сидишь как сурок? Поблагодари хозяина за его милость.

Но Чечилия, которой, казалось, новость ничуть не обрадовала, пробормотала что-то бессмысленное и вернулась на свое место вздыхать пуще прежнего.

— Видите ли, синьор Франческо, — продолжал Сатурнино, — дело не столько в заработке, сколько в том, что нам больше не будет нужды в том гордеце-музыканте с четвертого этажа, который, казалось, подавал милостыню, обучая этой девчонке четыре ноты.

— А кроме того, Чечилия становится большой; она уже девица, и нехорошо было бы, чтобы она туда шастала, хотя, когда мог, и я тоже там бывал.

— Конечно, конечно, это хорошо со всех сторон; и увидите нашу Чечилию с ее-то голосом после года уроков…

Он был на этом месте своей речи, когда с большим шумом отворяется дверь, и низенький, коренастый человечек с лицом полной луны, красным, как земляника, просовывается между створками, громко спрашивая:

— Синьор Альдини дома?

При этом докучливом появлении Сатурнино на этот раз гораздо живее обычного поднял свой картонный щиток от света. Увидев, кто это, он дал ему опуститься обратно и нелюбезно ответил:

— На четвертом этаже.

— Знал! Знал! — весело повторил вновь прибывший, с важностью поправляя у левого глаза стеклышко, выпавшее при входе, и щуря другой, чтобы лучше сосредоточить зрение. — Но прежде чем подняться на сто тридцать семь ступенек, я хотел бы знать, дома ли он?

— Почем же я знаю? — отрезал Сатурнино. — С такой-то погодой я, что ли, должен смотреть, кто входит и кто выходит?

— Но тогда, позвольте спросить, зачем же нужен привратник, если он не может сказать: «такой-то есть, такого-то нет»?

— Можете говорить что угодно, а я тут ничего не могу поделать.

— Ничего не можете поделать?! — повторил вновь прибывший, медленно отчеканивая слоги, и приблизился к Сатурнино с зонтом, вытянутым и наполовину закрытым, с которого ручьем текла вода. — Ах, вы говорите, ничего не можете поделать? Но тогда, быть может, это знает сам домовладелец, эта кровопийца домовладелец, вернее, тот вампир, который высасывает квартирную плату, будто леденцы. Вот он-то уж наверняка знает, что делать, если вы не знаете, потому что я завтра же пойду к нему и спрошу…

— Чтобы вы не утруждали себя завтра, — весело сказал Франческо, поднимаясь с места, — вы можете сказать мне все, что вам угодно, уже сейчас.

При этом неожиданном выходе Джакомо Ривацио — так звали обладателя монокля — несколько смущенно обернулся к Франческо, который, ловкий во всем, что не стоило денег, скорее позабавился этой сценой.

— Как? Вы и есть?..

— Кровопийца, вернее, вампир, который будет весьма рад оказать вам какую-либо услугу.

— Коли так, будьте любезны сменить привратника и найти такого, который умел бы делать свое дело лучше, чем дон Ба… Сатурнино, хотел я сказать.

— В моем доме?.. — пробормотал Сатурнино, посинев от злости.

— Нахал, и больше ничего! — завопила взбешенная Поссидония. — С кем он, думает, разговаривает?

— Молчать, Поссидония, дайте говорить тому, кто умеет говорить! — изрек Франческо, властно удерживая старую мегеру. — Молчать! А вы, сударь мой, смягчите, пожалуйста, свои выражения. Сатурнино — славный человек, который делает все возможное, чтобы всем угодить. Но, святые небеса, прекрасно понятно, что привратник не может иметь сотни глаз. Бывают дома, видите ли, где люди вынуждены проходить прямо через каморку привратника — тогда это совсем другое дело; но у меня каждый волен входить и выходить по своему усмотрению, так что… вы меня понимаете…

— Ладно, ладно, это называется рассуждать, и я больше не настаиваю; смиряюсь с тем, чтобы подняться на сто тридцать семь ступенек, рискуя стукнуться носом в запертую дверь синьора Альдини. Добрый вечер.

С этими словами Джакомо удалился под мысленные проклятия Сатурнино и яростные взгляды Поссидонии, которую не удовлетворили ни вмешательство, ни заступничество домовладельца.

— Кто же этот чудак? — спросил Франческо, когда Джакомо ушел.

— Это тот, кто дал папаше прозвище дон Базилио, — выпалила Чечилия, которой казалось, что она таким образом вознаграждает себя за неприятную новость, принесенную Франческо.

— Замолчи, нахал! — закричала Поссидония, бросив на дочь угрожающий взгляд.

— Это сорвиголова, — добавил Сатурнино, — приятель того музыканта, о котором я только что говорил. Ни разу не случится ему сюда зайти, чтобы не выкинуть какой-нибудь новой штуки, чтобы затеять ссору. Но если уж он выведет меня из терпения…

— Терпение, Сатурнино; не нужно давать волю чувствам, когда приходится иметь дело с таким множеством народу каждый божий день. Но полно, не будем больше об этом. О чем это мы говорили? Ах да, говорили о Чечилии и о ее новом учителе. Даю вам слово, если взяться за дело как следует, через несколько месяцев она будет готова.

— Я уже не пойду… — сердито пробормотала Чечилия.

— Нет, пойдешь.

— Непременно пойдешь, — повторил Сатурнино, сопроводив слова сильным ударом утюга по хозяйскому пальто.

— Или ты, может быть, хочешь продолжать строить глазки этому дурному человеку Альдини? Ты сильно ошибаешься, знаешь. Лучше я позволю тебе еще раз, хоть один только раз, сходить на четвертый этаж, чем потом удавлю тебя собственными руками! — заорала Поссидония, поднимаясь со стула в позе человека, готового тотчас исполнить сказанное.

— Ну-ну, успокойтесь все, сколько вас есть: Чечилия — девушка благовоспитанная и не может упрямиться против воли родителей. А вы, Поссидония, не горячитесь так, как вы это делаете. Берите пример с вашего мужа — он настоящий порох, который быстро вспыхивает и гаснет. Идите-ка лучше сюда, давайте обсудим дело.

ГЛАВА III. На четвертом этаже

Пока Франческо расточал свое красноречие, уговаривая Чечилию, Джакомо поднимался, пыхтя, с риском не застать того, кого искал. К счастью, молодой композитор был дома и поспешил ему открыть.

Жилище Маурицио сводилось к двум каморкам, которые именовались гостиной и спальней, но вместе они не составляли и одной приличной комнаты. Мебели мы описывать не станем, потому что по правде не было ни одной целой, если не считать скромной кроватки и вертикального пианино — не нового, не красивого и даже не его собственного, ибо он брал его напрокат за десять франков в месяц. Тем не менее на этом плохо сколоченном спинете он творил чудеса! Остальное состояло из нескольких дырявых стульев, хромого столика, ореховой угловой этажерки, с которой лак исчез много лет назад. Но стулья, столик и этажерку едва можно было разглядеть, потому что они были покрыты нотами — печатными и рукописными, своими и чужими.

Стены гостиной были бы самыми унылыми стенами на свете, если бы Маурицио не позаботился оклеить их там и сям изображениями прославленных композиторов: Чимароза, Россини, Доницетти, Верди — для Италии; Бетховена, Моцарта, Мейербера — для Германии. Из композиторов французских и английских в этой галерее не было ни одного.

А поскольку Маурицио, не будучи литератором или поэтом, был другом словесности и глубоко чувствовал поэзию, он захотел иметь всегда перед глазами образы самых дорогих для него писателей всех времен и народов. Данте и Леопарди получили свое почетное место. Правда, первый был изображен в маленьком гипсовом бюстике на камине, а второй — в портретике, вырванном из тома Ле Моннье и прикрепленном к стене четырьмя латунными кнопками, как и все остальные портреты, ибо о рамах и стеклах не было и помину. Только в спальне, в изголовье кровати, где набожные держат образ Мадонны, у Маурицио висел портрет Катанеза, заключенный в элегантную раму со стеклом, прозрачным, как вода, для защиты от порчи.

Была у Маурицио и своя маленькая библиотека. Данте, Ариосто, Леопарди, Байрон, Шекспир, Шиллер — авторы, из которых он умел извлекать самые сокровенные красоты. Когда-то была тут и Библия, но он ее потом подарил, так как она не казалась ему заслуживающей всех тех похвал, которые ей расточают. Быть может, это была его причуда? Не знаю: другой увидит, был ли он не прав или прав в такой мысли.