34 ступень

Когда мне наконец-таки удалось сосредоточиться на истории, разворачивающейся в книге, я почувствовал чье-то присутствие и услышал скрип соседнего кресла. Повернув голову, я увидел Лару, чьи волосы впервые за все время были собраны в хвост, оголяя ее еще детское, но весьма симпатичное лицо. Она уставилась в книгу, но ее глаза не двигались. По ее слегка подрагивающим губам, которые словно пытались задержать вырывающиеся наружу слова, я понял, что она собиралась со мной заговорить.

– Как ты себя чувствуешь? – начала она без лишних церемоний, все еще уставившись в свой бумажный щит в твердом переплете, который будто спасал ее от необходимости посмотреть в мою сторону.

– Спасибо, хорошо. Как себя чувствуешь ты? – любезно ответил я, и тоже направил взгляд в свою книгу.

– Я-то в порядке, но ты… – Она замолчала и, громко захлопнув книгу, всем телом повернулась ко мне, подминая ноги под себя, видимо, готовясь к долгому разговору. – Я просто думала, что ты такой же, как и я.

– Что ты имеешь в виду? Что значит такой же, как и ты?

Что-то подсказывало мне, что это будет не самый приятный разговор. Верхняя пуговица моего поло неожиданно начала сдавливать горло, а ладони потеть.

– Нормальный, но с небольшими сдвигами. Без лекарств я могу неделю пролежать в постели или пробежать несколько километров, не останавливаясь, но я не псих-псих, понимаешь? Есть психи, которых держат в смирительных рубашках, а есть я, у которой часто меняется настроение, но я никогда не причиню вред другим или себе. Я думала, что ты такой же. – Слова Лары не звучали осуждающе, скорее ей было любопытно, но я не знал, что именно являлось источником ее любопытства, и это заставляло меня нервничать.

– И почему же ты поменяла свое мнение обо мне? – настороженно поинтересовался я, не находя в себе отваги посмотреть в ее сторону.

– Ты не помнишь, что случилось в пятницу во время медитации? – Голос Лары вдруг приобрел высокие, почти писклявые ноты, и я был убеждён, что если бы мы были одни в библиотеке, то она бы закричала.

– Если честно, то нет, – я отважился посмотреть на нее, но не увидел в ее глазах ничего, кроме неподдельного удивления.

Лара рассказала мне, как я разрыдался во время медитации. После того, как мужчина в белом костюме подошел, чтобы меня успокоить, я подскочил и начал кричать: «Она была со мной, я был не один!», маша руками и отгоняя его от себя. После этого я перевернулся на живот и начал стучать локтями и коленями о землю, как маленький ребенок, не прекращая реветь навзрыд. Спустя пару мгновений прибежал санитар и был вынужден вколоть мне приличную дозу седативного раствора, чтобы я успокоился. Меня унесли в здание, и терапия продолжилась, но несколько пациентов слишком впечатлялись моим шоу, и их также пришлось отвести внутрь. «Тут, знаешь ли, находятся люди не с самыми крепкими нервами», – подметила Лара, то ли пытаясь казаться остроумной, то ли укоряя меня. В чем она намеривалась меня укорить? В моем собственном сумасшествии?

Мне было неприятно это слышать, но я хотя бы смог понять причину своего отвратительного состояния в субботу. Я был немного удивлен, что узнал о произошедшем от Лары, а не от санитаров или врача, хотя возможно, для них это было настолько привычным, что они не придали этому особого значения. Я хотел отшутиться, что, видимо, это упражнение было настолько эффективным, что выпустило что-то наружу, но моя собеседница казалась серьезно встревоженной тем фактом, что я ничего не помнил о собственном срыве. С минуту смотря на меня и нахмурив брови, она вдруг произнесла: «Пойдем на улицу». Не задавая лишних вопросов, я вернул книгу на полку и последовал за ней.

Выйдя на террасу, мы сели за один из деревянных столов. Вокруг нас не было ни души, лишь плотные сумерки, спешно растворяющиеся в темноте приближающейся ночи, обволакивали здание клиники, готовя ее ко сну. Достав пачку сигарет из кармана своей джинсовой куртки, Лара протянула ее мне, и я принял ее безмолвное приглашение. Лишь тогда я понял, насколько давно не дышал вечерним воздухом. Я был одет не по погоде, но даже отсутствие куртки не мешало насладиться свежестью воздуха перед тем, как я смешал его с едким вкусом табака.

– О ком ты говорил тогда? Кто такая она, или ты не знаешь? – спросила Лара, выпуская дым и смотря в сторону парка.

– Я знаю ее лучше всех на свете, – ответил я, не отводя глаз от неба, на котором уже можно было различить Луну.

– И кто же она? – не унималась Лара.

– Когда-нибудь я расскажу тебе о ней, если захочешь, – пообещал я, рассчитывая на то, что интерес Лары со временем рассеется, как облака в ту ночь, оголяя пронзительную синеву неба.

Несмотря на свой интерес к моему состоянию, сама Лара не спешила рассказывать о собственных проблемах. Это был ее не первый визит в клинику – это все, что мне было известно. Перепады настроения, о которых она между словом упомянула ранее, могли быть чем угодно и, в моем понимании, едва ли должны были свидетельствовать о наличии болезни. В конце концов, она была молода и полна жизни, и многие в ее возрасте были склонны испытывать слишком многое и воспринимать события с излишним восторгом. Если буйные эмоции считались болезнью, то каждый второй подросток мог бы быть назван душевнобольным. В таком случае мои дела были бы совсем плохи.

Лишь позже я узнал от одного из пациентов, более вменяемых большинства, что Лара значительно преуменьшала собственные проблемы. Он рассказал мне, что в первый раз ее госпитализировали после того, как она молчала около недели, не реагируя ни на родителей, ни на учителей. «Если бы она просто не разговаривала, это было бы одно», – прошептал он, пока мы сидели в приемной доктора. После своего продолжительного молчания Лара, будто выйдя из транса, запрыгнула на стол прямо посреди занятий и четко заявила, что она больше не хотела жить. «Я больше так не хочу. Я не хочу жить», – повторяла она напуганному учителю, который растерянно пытался ее успокоить и вывести из класса. «Я устала. Я так больше не могу», – продолжала она по пути домой, за ужином и по дороге в Тихую Долину, куда родители отвезли ее на следующее же утро. Это случилось два года назад.

«Вам известно, что привело ее сюда в этот раз?» – поинтересовался я у своего информатора. «Насколько я знаю, в этот раз все было еще хуже. Я слышал от санитаров, что ее мать не знала, стоит ли везти дочь сюда или прямиком к священнику». По его словам, с приближением осени Лара стала все меньше выходить из своей комнаты, почти все время проводя в кровати. Несколько дней родители не могли заставить ее съесть и ложку каши или просто выпить горячий чай. Она лежала в постели, натянув на голову одеяло, отказываясь принимать душ или хотя бы надеть чистую пижаму. «На удивление, это не насторожило ее семью. Они решили, что ее состояние было не более, чем осенней хандрой. Тоже мне, осенняя хандра», – ухмыльнулся мужчина.

После недели, проведенной в спячке, Лара оживилась, как будто в нее вдохнули новую жизнь. Она вставала рано утром и отправлялась на прогулку, проводя обеды за долгими разговорами с матерью и чтением книг. По вечерам она смотрела телевизор и казалась самой обыкновенной молодой девушкой, какую только можно было себе представить. С жадностью вслушиваясь в слова мужчины, я догадывался, что ее «обыкновенность» продлилась недолго. «Все поменялось в день, когда ее родители пригласили на ужин своих друзей. Всего лишь пару человек, ничего большого». В тот день Лара была в необычно приподнятом расположении духа, помогая матери отполировать серебряный сервиз и аккуратно расставляя блюда на столе, устланном белоснежной скатертью. Она надела свое самое праздничное платье и вежливо улыбалась, подавая гостям миски с салатом и предлагая десерт. «В какой-то момент, с секунды на секунду, в ней как будто что-то переключилось». После этого он замолчал, а я с нетерпением ожидал продолжения, посматривая на часы и понимая, что Варна мог в любой момент показаться из дверей кабинета.

«И что случилось потом? После того, как в ней что-то переключилось…» – осторожно спросил я, наклоняясь ближе к своему собеседнику. Лицо мужчины изображало усталость, перемешанную с чем-то, напоминающим грусть. Он рассказал мне все до конца, но с неохотой, останавливаясь почти после каждого слова, как будто произносить их вслух приносило ему физическую боль. После этого Варна позвал меня к себе, а мужчина растворился в коридорах клиники. Все, что в тот день говорил доктор, было для меня не более, чем не имеющим смысла шумом. Вместо того, чтобы работать над собственным выздоровлением, я никак не мог сосредоточиться, будучи не в силах отделаться от образа идеально белой скатерти, украшенной алыми пятнами крови.

Поставив посреди стола яблочный пирог, Лара села на свое место и окинула присутствующих испытующим взглядом. В воздухе царила непринужденная атмосфера, такая, какая возможна только в компании друзей в пятничный вечер. Женщины смеялись, слегка прикрывая губы ладонью, и то и дело невзначай переводили взгляд на своих мужей. Мужчины, в свою очередь, обнимали руками бокалы с виски, закатав рукава слегка помятых рубашек. Всеобщий гул был прерван Ларой, которая ни с того ни с сего начала смеяться. Смеяться настолько заразительно, что присутствующие разом замолчали на полуслове, ожидая, что она посвятит их в причину своего веселья. Застыв, они смотрели на нее с ожиданием в преддверии шутки. Но у нее были другие планы, хотя план – это, наверное, не совсем подходящее слово. В тот момент она руководствовалась чем-то иным, нежели логикой. Ее смех становился все более громким, переходя в истеричный крик. Родители Лары обеспокоенно переглянулись, но никто из них не отважился сдвинуться с места. «Дочь, пожалуйста, прекрати так себя вести. Это неприлично», – твердо заявил ее отец, но она не услышала его слов. Я был уверен, что она не смогла бы его услышать, даже если бы захотела. Вместо того, чтобы успокоиться, она начала смеяться еще сильнее, настолько интенсивно, что ее тело содрогалось, как при конвульсиях. Будто чувствуя, что ее силы были на исходе, она с размаха ударилось лбом о стол, размозжив головой кусок пирога и тарелку. Пока ее родители пришли в себя, она успела сделать это еще один раз.

Лара так никогда и не рассказала мне об истории своей болезни, и я не спешил спрашивать. Какой от этого мог быть толк? Разве я сам не пытался уйти от обсуждения собственного состояния всеми доступными мне способами? Я знал, что копаться в других против их воли было крайне неудачной затеей, и предпочел не портить наши с Ларой отношения. Несмотря на бесчисленные различия у нас все же было что-то общее – ни она, ни я не спешили изливать другим свою душу. В Тихой Долине наши мысли обнажали с утра до вечера, так зачем же нам было терзать друг друга еще больше. Девушка, которая истерично смеется и бьется головой о стол, и взрослый алкоголик, который слышит голос и плачет во время медитаций, – думал я тогда перед сном, оценивая иронию и абсурдность наших обстоятельств.

***

Любопытство Лары не иссякло, и она не перестала расспрашивать о Тебе даже с наступлением октября, но все же большую часть времени нам удавалось найти другие темы для разговоров. Чаще всего мы обсуждали книги, которые читали по вечерам в библиотеке и других пациентов, над которыми Лара посмеивалась не только за их спиной, но и вовремя групповых сессий. Также мы говорили о планах на будущее, как правило, по выходным, когда неспешно прогуливались по мощеным тропинкам несмотря на то, что день ото дня становилось все холоднее, и солнце лишь изредка освещало Тихую Долину, неохотно показываясь из-за тяжелых серых туч.

Она рассказывала мне о том, как ей не терпелось вернуться к нормальной жизни. О том, как она не планировала поступать в университет, но и не собиралась говорить об этом родителям. «Я буду жить в городе, найду работу в небольшой кофейне или буду продавать билеты в кинотеатре. Я арендую маленькую квартиру в одном из старых зданий в центре и буду жить припеваючи». Она посвятила меня в свое видение будущего в один из редких дней, когда ветер не щипал лицо, а на небе не было и облачка. Мне нравилось, когда Лара говорила о себе: перед ней была целая жизнь, и ее расстройство, чем бы оно ни было, вполне могло быть совместимо с нормальным существованием. В этом было что-то умиротворительное – хотя бы на пару минут раствориться в чужих мечтах и забыть о том, что и у меня могли быть желания и стремления. В конце концов, ее желания и стремления казались мне более реалистичными, чем мои.

– Чем еще ты будешь заниматься, когда переедешь в город? – спросил я в ожидании услышать что-то грандиозное и почти фантастичное, что-то настолько дерзкое, что может прийти в голову лишь двадцатилетней девушке.

– Что ты имеешь в виду? – Она посмотрела на меня с недоумением и замедлила шаг.

– Ну, чего ты хочешь добиться в городе? Возможно, ты хочешь стать художником или актрисой, может, и вовсе напишешь книгу или будешь сочинять музыку, – я замолчал, но Лара все еще смотрела на меня так, будто я говорил на незнакомом ей языке, – Каковы твои большие планы, кроме маленькой квартиры и работы в кофейне? – осторожно добавил я. Ее лицо расплылось в улыбке, как будто ей потребовалось немного больше времени для того, чтобы понять суть моего вопроса.

– Ах, ты об этом, – на мгновение отведя взгляд в сторону и будто задумавшись, она ответила голосом, наполненным непринужденной уверенности, – Я не знаю, чем еще я буду заниматься, но мой грандиозный план заключается в том, чтобы просто жить. Понимаю, это может показаться глупым, но, поверь, в этом больше ценности, чем может показаться. Просто жить удается далеко не каждому.

После месяца пребывания в клинике моя жизнь приобрела новую норму. Я вставал в семь утра, завтракал и принимал лекарства, после чего шел на консультацию к доктору Варне или на групповую терапию, обедал и вновь принимал таблетки, прогуливался в парке или же читал в своей комнате, ужинал, конечно же, снова с таблетками, и затем большинство вечеров отправлялся в библиотеку, в которой больше времени проводил за разговорами с Ларой, чем за чтением. Это был каркас моей повседневности, который менялся в зависимости ото дня недели и погоды, но по большей части оставался неизменным. Его основной составляющей было не лечение или же соблюдение режима, а абсолютное отсутствие каких-либо внешних раздражителей. Никакого восторга, ярких эмоций или непредсказуемости – это было тем, что мне неизменно могла гарантировать жизнь в клинике.

Со временем я перестал испытывать проблемы со сном и все чаще засыпал при свете прикроватного торшера и с книгой на груди, едва успевая прочесть и пару страниц. Я начал слушать других людей во время терапии и даже принимал советы от доктора Варны, который посоветовал мне вести дневник и записывать каждое Твое появление и в целом делать пометки о происходящем. «Это поможет вам отслеживать собственный прогресс», – убедил меня он во время одной из наших встреч, и я решил, что, пожалуй, последую его наставлению. В другой день он поинтересовался, как я себя чувствовал, и после того, как я ограничился немногословным «как обычно», он решил удвоить мою дозу антидепрессантов, против чего я не пытался, да и не имел возможности возражать.

Я был примерным пациентом и четко следовал инструкциям, не подвергая их сомнению и не пытаясь оспорить наставления персонала. Конечно, в некоторые дни я чувствовал себя зверем, загнанным в вольер, который лишь ходил по кругу, ожидая наступления темноты и сна, но благодаря таблеткам это ощущение посещало меня все реже. К концу октября даже Лара заметила мое непривычно смиренное расположение, когда мы, по нашей неизменной традиции, проводили вечер субботы в библиотеке в полном одиночестве.

– С тобой что-то не так, – раздраженно произнесла она, громко отложив книгу на стол и даже не вложив в нее закладку.

– Что со мной не так? – тихо спросил я, и собственный голос показался мне чужим и далеким.

– С тобой больше не весело, – все с тем же раздражением сказала она. – Ты почти не разговариваешь со мной, только слушаешь, а когда говоришь, то твоя речь… она… сухая, как будто тебе на самом деле нечего сказать. – Раздражённый тон Лары сменился на что-то, в чем я был почти способен распознать обеспокоенность, но скорее дело заключалось в том, что моя компания больше не скрашивала ее одинаковые дни.

– Прости, если со мной невесело, – равнодушно произнес я, – Возможно, во мне иссяк источник веселья или что-то вроде того.

– Скорее ты позволил ему иссякнуть, – иронично огрызнулась она.

– И это тоже может быть правдой, а, может, я просто заурядный и скучный человек с психическим расстройством, – я открыл книгу и продолжил читать, ожидая продолжения, но Лара вышла из комнаты и на следующий день не подсела ко мне за стол во время завтрака.