Крангел. Собачье озеро

– Собака.

Именно она и позавидует. В агрессивной бизнес-среде обитания у Янковского почти не осталось естественных врагов. Либо надежно рассажены по тюрьмам, либо не менее надежно уложены по канавам. В политику Станислав демонстративно не лез, что существенно продлевало ему жизнь. Не менее важным источником долголетия и процветание служило тотальное недоверие к посредникам и управленцам. Никаких топ-менеджеров, личных водителей, консультантов, советников, охранников. Наймешь хорошего человека с опытом, квалификацией, связями, а как дойдет до кризисной ситуации, так окажется, что это и не человек вовсе, а самая настоящая

– Собака.

Пусть будет собака, хотя Станислав предложил бы ряд более выразительных слов для предателей и трусов. Больше всего на свете он ненавидел измену, трусость и обман. Несмотря на абсолютно польские корни, Станислав оставался беззаветно предан России, ее ВПК и своему бизнесу. Верность он понимал по-своему, на восточно-европейский манер, в лучших традициях польских магнатов сопрягая личное процветание и державное величие. Он свято верил, что никто кроме него не способен организовать производство сложнейших пьезокерамических элементов, дронов, низкочастотного вооружения, средств наведения…

Фанатичная вера в себя, в свою миссию, в собственную исключительность однажды заставила его вгрызться в военную промышленность и ни на миг на ослаблять хватку. Там, где другие выискивали лакомые куски мякоти, Янковский перемалывал самые крепкие кости и хребты. Как настоящая бойцовая

Ну вы поняли.

Многие разговаривают во сне. Безгрешное и приятное занятие. Никто не перебивает, не переспрашивает, не требует ответить за базар. Среди спящих попадаются настоящие ораторы, которые из нечленораздельного бормотания отливают монументы красноречия.

Содержание сонного монолога не обязано соответствовать сюжету сна. Вроде человек только что разбудил благоверную пламенной речью о всемирном заговоре машин, французов и пингвинов. А снились ему гонки на кенгуру по пересеченной местности.

Янковский беспомощно улыбался, дыхание было ровным и мечтательным. Мысли о судьбах отечества не терзали его в эти редкие часы.

Пусть отдохнет перед битвой.

Над страной сгущаются тучи революции. К весне ожидаются обильные посадки. Камеры готовы, майор Белкин и его брат-по-оружию Воронец приведены в состояние повышенной грозовой готовности. Оставается один маленький, чисто технический, вопросик. Кого сажать? Ответ по-топорному прост. Всех. И своих, и чужих. И ближних, и дальних. И народных активистов, и невезучих министров. Всех, кроме Янковского. Без него вся оборонка рухнет. Олигарх-патриот – товар редкий, штучный. Кроме Станислава, России повезло еще с двумя семействами, чьи фамилии и друзья, и недруги часто с придыханием повторяли.

– Храбровы. Две штуки: угрюмый брат-мракобес и неугомонная сестренка. Янковский. Одна штука. Дочери старушки Розы. Две штуки. Сама фрау Роза. Та еще штучка, единственная и неповторимая. Паровой котел скоро рванет. Все здравомыслящие толстосумы разбежались, успев урвать кусок гниющей плоти Фатерлянда. А вы остались. Зачем? Победить или возглавить? – бритвенно острые треугольные зубы сжимают тлеющую аргентинскую сигару, источающую аромат розового масла. – Кем вы себя возомнили? Спасателями? Или спасителями? И ведь один из вас предаст. Обязательно предаст. Кто?

Закованная в манжет черной рубахи лапа держит веер карт Таро, где почти все роли щедро розданы представителям политической, интеллектуальной и финансовой элиты.

– Янковский? Слишком верный. Но что-то меня беспокоит. Что?

На столе-левиафане появился аркан царя. Закованный в латы Станислав, на коленях АК, срез кабины вертолета превращен в трон, визор вместо короны, герб Вазови с переставленными в порядке российского триколора лентами.

– Кто владеет технологиями, владеет страной. По факту вы уже кайзер. Но, к счастью, вашему разуму не хватает смелости это осознать. Ваш предок когда-то сидел на Российском престоле. Официально, под присягой, с одобрения семибоярщины. Тридцать лет сохранял титул Московского князя. Но благоразумно решил не вкладывать жизнь в столь рискованные активы и занялся проблемами Польши. Тоже укреплял военную промышленность, боролся с властью недобросовестных олигархов. Вы даже похожи. Только тот Ваза был мордатый, усатый, бородатый. А вас, пан Янковский, иссушила внутренняя тотальная война. Нарезаете круги над столицей, поблескиваете бритым тотенкопфом, птиц пугаете. Пока вы безопасны. Но кровь не обманешь. Генетическая память в любой момент может заявить о правах на трон. И тогда я буду бессилен, потому что вы, пан, окажетесь более легитимным, чем все местные курфюрсты. Значит, нужно заранее обезвредить все спусковые крючки в вашем унбевусстесе. Пусть психика отстреливается в холостую.

Фройд мог бы назвать сновидения холостыми выстрелами психики. Мог бы. Но почему-то воздержался. В его теории снам отводилась скромная функция иллюзорного и безопасного исполнения вытесненных желаний. Светлана продолжала регулярно видеть сны, но уже давно ничего не желала. Может, и было одно желание – чтобы все оставили ее в покое – но покой ей даже не снился.

Она созерцала снегопад. Белые хлопья мстили политикам за их грязь, устилая пространство чистым незапятнанным ковром. Озерская мягко, в такт тягучим мыслям, постучала по оконному стеклу.

Тук.

Звук нагло воспользовался повисшей тишиной и ворвался в акустическую жизнь кабинета тревожным набатом. Света медленно отвела руку от окна, из которого ничего уже не было видно, кроме белого безумия.

– Собака.

Терапевт обернулась. Пациент проснулся, напряженный и встревоженный, сидел в кресле прямо, словно аршин проглотил. Его руки хаотично меняли положение, то скрещиваясь на груди, то падая на бедра, то цепляясь за подлокотники. Озерская дождалась, когда Яновский успокоится.

– Вам снилась собака?

– Еще какая, – бросил пациент и посмотрел на часы. – Что? Всего сорок минут прошло? Я обычно дольше сплю. Вы меня специально разбудили?

– Нет. Я просто постучала по стеклу. Сама не ожидала, что получится громко, – призналась врач.