Странный магазин пластинок в Пунчжиндоне

Соната для арпеджионе D.821

Остановиться на последнем шаге между решением уйти из жизни и его осуществлением Чонвона заставила музыкальная пластинка. В тот момент из тысяч альбомов на глаза ему попался один из отцовских, очень им любимый, – «Соната для арпеджионе D.821» в исполнении Гэри Карра. Да. Перед смертью Чонвон решил послушать эту пластинку в последний раз.

– Чонвон, прислушайся к звуку контрабаса. Он играет в последних рядах, отвечает за самый нижний регистр, без которого, казалось бы, можно и обойтись, но без него оркестру никогда не достичь полноценного звучания. А знаешь, что еще интереснее? На этом инструменте, который, как считают люди, служит лишь для заполнения пробелов в оркестре, кто-то безупречно играл Баха и Шуберта. Разве это не потрясающе?

«Ух ты, и правда! Действительно потрясающе, папа! А этот кто-то и есть Гэри Карр, да?» – как было бы здорово, ответь ему Чонвон с подобным воодушевлением. Тогда папа, наверное, с радостью продолжил бы свои бесконечные рассказы о музыке. А потом его, конечно, пришла бы угомонить мама.

Однако папа не получил от Чонвона реакции, какую мог бы тогда ожидать. Не потому, что его рассказы были ему неинтересны – совсем наоборот. Но он никак не отреагировал. Для маленького Чонвона это было обычным делом. В тот самый момент, когда он собирался проститься с жизнью, вместе с этим пустяковым воспоминанием в памяти всплыл образ отца. В противоположность другим детям-сверстникам, не скупившимся на смех и слезы, его сын не отличался живостью мимики, и, может быть, поэтому лицо отца нередко выражало эмоции как будто за двоих. Изменилось бы что-либо, если бы тогда Чонвон ответил отцу с чуть большим энтузиазмом, если бы немного раньше осознал, что чем-то отличается от обычных людей, и стал тренировать свое безэмоциональное лицо выдавать подходящие гримасы? Конечно, сейчас эти размышления не имеют смысла, как и бывает со всякого рода сожалениями. В тот день отец Чонвона, должно быть, хотел объяснить своему лишенному эмоций маленькому сыну, что, какую бы жизнь он ни прожил – блистательного солиста, утопающего в аплодисментах, или же незаметного контрабасиста, подобно тени создающего фон для других инструментов, – любая из них будет значима. Но спустя время Чонвон, в какой-то степени освоивший навык выразительности, понял: большинство наставлений, которые он слышал от отца, тот, похоже, хотел дать самому себе и тем самым в каком-то роде оправдать тот факт, что его собственная жизнь довольно рано оказалась провалом.

Поэтому, наверное, Чонвон впоследствии прошептал перед траурной фотографией отца:

– А жизнь всегда такая? Колышешься из стороны в сторону в обнимку с этим гигантским контрабасом, а для него уже никто не пишет музыку. Не знаю насчет Гэри Карра, но вытерпеть беспорядочный джаз Чарльза Мингуса мне было очень уж тяжело. Хоть и говорю об этом, правда, только сейчас.

Поставив на проигрыватель пластинку Гэри Карра, выпущенную на японском лейбле King Records, между первой и третьей частями шубертовской сонаты Чонвон бродил на грани жизни и смерти – по той короткой дорожке, что проложила за собой игла от Shure[1]. На обратной стороне альбома также имелись композиции Рахманинова и Сен-Санса, однако доходить до них не было необходимости. Если уж и слушать Рахманинова, то для такой ситуации больше подошла бы симфоническая поэма «Остров мертвых»; у музыки же Сен-Санса слишком суетливый ритм, как ее ни исполняй.

За последний год в жизни Чонвона ничего не происходило так, как он того ожидал. Правда, если подумать, это не только про последний год, а про всю его жизнь. Так что, пусть и не совсем в новинку, в этот раз дела для него обстояли немного по-другому. Хотя нет, лучше сказать: все кардинально изменилось. Продержавшись этот год в живых, Чонвон стал, как сейчас говорят, инфлюенсером и теперь даже проводил лекции перед незнакомыми людьми. Как это вообще было возможно? Он по-прежнему не знал наверняка. Но как бы там ни было, сегодняшняя лекция называлась «История успеха „Странного магазина пластинок“». И название ей придумал не Чонвон: так значилось уже в рекламных материалах, которые он получил от Но Чинчжу, представителя Федерации микропредприятий Кореи, которая и заказала лекцию. По словам Но Чинчжу, об успехе своего бизнеса Чонвон мог рассказывать неформально, как будто просто хвастаясь перед близкими друзьями. Но видеть в названии лекции слово «успех», да еще и выделенное жирным шрифтом и другим цветом, было для него все так же непривычно. За тридцать с лишним лет Чонвон ни разу не мечтал и не заикался об этом самом успехе, о котором не переставая говорили люди вокруг. В его жизни успеха не было. А, нет, однажды все-таки был: если подумать, в тот день, когда младший брат Чонан сообщил ему, что его приняли в исследовательский центр, куда тот хотел попасть после окончания магистратуры, у Чонвона возникло ощущение успеха, – хоть, строго говоря, достижение это и принадлежало целиком младшему брату.

Как уже говорилось, год назад Чонвон собирался распрощаться с миром. Настроен он был тогда достаточно серьезно и смог хладнокровно дойти до последнего шага детально продуманного плана. Взобравшись на умышленно выбранный неустойчивый стул, он подобно галстуку накинул на шею толстую веревку, крепко-накрепко привязанную к потолку. Ему стоило всего лишь толкнуть стул ногой, дать гравитации сломать его шею – и прощание бы свершилось, как он и хотел. И все же… Чонвон этого не сделал. Но не потому, что в последний момент струсил перед лицом смерти или не смог отпустить свою жизнь. Единственной причиной тому стала музыкальная пластинка, а точнее, 6312 пластинок.

Однажды Чонвон прочел книгу, автор которой занимался утилизацией вещей, принадлежавших умершим в одиночестве людям. Точной формулировки он не помнил, но в книге ему встретилась такая фраза: вещи, от которых приходилось избавляться автору, это не просто вещи, а свидетельство чьей-то жизни, ее часть. Простое предложение, ничего особенного.

В момент, когда Чонвон подошел вплотную к смерти, ему вспомнились эти слова. И тогда он вдруг осознал, что его пластинки – не просто предметы, а нечто более значимое. Эти бесчисленные альбомы являлись следами его жизни и доказательством того, что когда-то у него был отец. Как-то раз, заметив, как бережно он обращается с пластинками, Чонан сказал:

– Если я и пластинка упадем в воду, ты первым делом, наверное, спасешь пластинку.

Тогда Чонвон ответил: «Ясное дело». Пошутил, конечно. Никакая пластинка не могла быть ему дороже Чонана. Однако в мире, где брата теперь уже не было, самым ценным для него оставалась коллекция винила.

У Чонана, который был младше его на четыре года, было очень доброе сердце. После того как брат устроился в исследовательский центр, в честь первой получки он пригласил Чонвона в дорогой ресторан. Официантами там были роботы, и кто-то из гостей, подвыпив, пнул одного из них ногой. Чонан подбежал к упавшему роботу и поднял его с пола.

– Что ты так напрягаешься? Это же робот, – сказал тогда Чонвон.

Но Чонан ответил:

– У роботов, может, и нет сердца, но у людей ведь есть.

Такой он был человек.

Yesterday Once More

Из шести тысяч альбомов, что принадлежали Чонвону, большинство собрал при жизни его отец, а сам он купил лишь около десятой части. Наблюдая за неукротимой страстью отца и старшего брата к коллекционированию пластинок, юный Чонан однажды спросил:

– Я еще понимаю покупать новые альбомы исполнителей, которые тебе нравятся. Но ведь вы скупаете даже пластинки тех певцов и музыкантов, о которых вообще впервые слышите! И даже не знаете, какая там музыка! Разве это нормально?

Конечно, нормально. Чонан, правда, понять этого не мог. Чонвон с отцом тогда, наверное, обменялись взглядами, значение которых было ясно только им. Взглядами, в которых скользила едва заметная улыбка. А отец рассказал младшему сыну об одном из множества способов выбрать хороший альбом, даже не слушая его. Совет был в том духе, что если на конверте пластинки есть изображение машины, то с альбомом не прогадаешь. Естественно, для Чонана, с его техническим складом ума, подобное утверждение было абсолютно неприемлемо.

Однажды, когда Чонан вырос и стал исследователем, он ездил в Бразилию на научный семинар. В Рио-де-Жанейро он как-то заглянул в магазин пластинок, чтобы купить Чонвону подарок, – конечно, это был альбом. На конверте пластинки пылал огнем автомобиль. Чонан добрался до самой Бразилии, но его выбор пал не на легендарную южноамериканскую метал-группу Sepultura или Карлоса Жобима, создателя жанра босса-нова, а на альбом группы Lenine под названием Na Pressão: только по той причине, что увидел на обложке фотографию машины. Чонан даже не знал, что это был известный бразильский автор-исполнитель, прозванный гениальным гитаристом. Но он и без этого был уверен, что с очень высокой вероятностью выбрал хороший альбом. Как можно было просчитаться, когда в рукаве был метод, которому в детстве научил его отец?

Получив в подарок пластинку с горящей машиной на обложке, Чонвон усмехнулся. Будь рядом отец, они бы снова перекинулись понятными только им двоим взглядами, и от осознания факта, что это было невозможно, на него внезапно нашла тоска. Чонвон кладет пластинку на проигрыватель, и она начинает вращаться со скоростью 33⅓ оборота в минуту. Вместе со звуком в бороздках винила высекаются и воспоминания.

В тот день, сняв с шеи туго затянутую веревку и спустившись со стула, Чонвон всю ночь слушал музыку. После того как доиграл сборник песен Lenine, который подарил ему брат, он отыскал Now & Then, альбом The Carpenters 1973 года. На конверте этой пластинки тоже изображена красная машина, в которой сидит дуэт брата и сестры. Так одно воспоминание вызывает за собой другое. Альбом закрутился вокруг оси, и комнату заполнила знакомая уютная мелодия: «Эври ша-ла-ла-ла, эври воу-оу-оу». В английском он был не силен, но слова песни Yesterday Once More были довольно простыми и звучали относительно четко, так что уловить ее суть не составляло труда.

Ему вспомнилось кое-что из детства: отец любил радио. Сейчас желаемую музыку можно послушать когда душе угодно, но в те времена единственным способом было включить радио и ждать, пока заиграет любимая композиция. И когда наконец звучала песня, которую хотел услышать отец, его лицо озаряла улыбка. Тогда Чонвон этого не осознавал, но спустя годы понял: в те моменты отец был счастлив. Да и воспоминание это не было таким уж далеким.

Чонвону нравилась серия действий, предшествовавшая прослушиванию музыки. Нет, не просто нравилась – он любил этот ритуал. Вынув пластинку осторожными постукиваниями из бумажного конверта, Чонвон, словно проводя священный обряд, зажимает ее между широко расправленными ладонями – чтобы не оставить отпечатков пальцев, – и, повернувшись почти механически, помещает винил над проигрывателем, затем опускает. Последний шаг: взяв большим и указательным пальцами иглу, он аккуратно ставит ее на поверхность пластинки, и наконец… диск начинает вертеться, пространство заполняет льющаяся из динамиков музыка, и лишь тогда Чонвон позволяет себе тихо выдохнуть. Он любил последовательность этих действий.

Музыка обладает некой силой, благодаря которой в ней сохраняются воспоминания и создаются истории. Например, когда слушаешь Астора Пьяццоллу, вспоминается старый друг, любивший Аль Пачино. А скрипичный концерт Мендельсона в исполнении Менухина или игра Артуро Микеланджели на фортепиано заставляет довольно отчетливо ощутить присутствие отца, которого сейчас уже нет рядом.

– Чонвон, ты слышал, как Микеланджели играет скерцо Шопена? Вообще он известен как специалист по Бетховену, но на самом деле настоящие сокровища скрываются в его Шопене. Редко встретишь пианиста, который может настолько умело соединить левой рукой ноты, играя трехдольным размером. Рубинштейн и Цимерман тоже великолепно играют, конечно.

Почему же отец, настолько утонченный в своих разговорах о музыке, ушел из жизни таким грубым образом? Слушая, как Микеланджели отплясывает левой рукой скерцо Шопена, Чонвон ощущал, будто он вернулся в детство и разговаривал с отцом. Но тот так и не дал ему ожидаемого ответа: почему он покинул мир именно так? Действительно ли не имелось иного выхода? Чонвон знал, что ответов на эти тщетные вопросы он никогда не получит, но они по-прежнему не выходили у него из головы.

Не отрывая взгляда от вращающихся пластинок, Чонвон слушал музыку ночь напролет. Когда в какой-то момент за окном стало пробиваться туманно-белое утро, он вдруг осознал, что провел с наслаждением время, которое, возможно, больше никогда не повторится. Однако даже эта мысль не заставила его полностью отказаться от решения исчезнуть.

Просто.

Ненадолго.

Отложить.

По комнате разливался бледный рассвет. Чонвон смотрел на пластинки, заполнявшие одну из стен, и верил, что они тоже в некотором смысле живут. Его отца, матери и брата уже не было в этом мире, но каждый из них все еще оставался в форме воспоминаний, заключенных в этих альбомах. А если уйдет еще и он? Что тогда станет с оставшимися пластинками? Конверты-то бумажные, их хотя бы еще можно переработать, а вот сами диски из поливинилхлорида – не получится. Чонвон не мог позволить, чтобы связанные с каждым альбомом воспоминания превратились в бесполезный мусор.

Как-то раз Чонан сказал, что, даже если у роботов и нет сердца, у людей оно есть, а потому можно сколько угодно чувствовать грусть и жалость по поводу сломавшегося робота, это и делает нас людьми. Чонвон снова оживил его слова в памяти.

В мире этом беспокойном…

Было ли чистой случайностью то, что, ненадолго отложив решение умереть, Чонвон набрел именно на Пунчжиндон? «Пунчжин» (風塵) дословно означает «пыль, разлетающаяся по ветру». А если заглянуть в словарь поглубже, можно найти выражение «Пунчжин сесан», переводимое как «беспокойный, погруженный в хаос мир». Смутно вспоминается, как в далеком прошлом отец, в легком, приятном опьянении, напевал себе под нос песню[2], в которой упоминалось это выражение:

Для Чонвона этот мир тоже был полон смятений и тревог. Наверное, как раз поэтому название района Пунчжиндон отозвалось в его душе неким умиротворением.

Расположившийся под горой Пунчжиндон фактически относился к Сеулу, однако на город похож не был: по фотографиям района ни за что не догадаешься, что это часть столицы. Из всех районов мегаполиса он считался самым отстающим, благодаря чему каждые выходные сюда наведывались блогеры-фотографы и ютуберы, вооруженные камерами с гигантскими объективами. Запечатленные ими пейзажи старого Пунчжиндона в соцсетях становились «эстетичным» контентом. И все же, каким неразвитым ни было бы это место, Сеул есть Сеул, и до недавнего времени бушевали разговоры о полной реконструкции района как о чем-то само собой разумеющемся. Однако в нескольких зонах строительство осложнялось непосредственной близостью к горе, а что самое важное, владельцы земли были настолько упрямы в своих запутанных требованиях, что соглашение по плану реконструкции, который удовлетворил бы всех, казалось недостижимым с самого начала. В итоге строительная компания, привлеченная к проекту, за это время обанкротилась, и сейчас Пунчжиндон находится в режиме прекращения огня. Все жители, которые из-за этого изнурительного процесса собирались уехать, уже уехали, и торговое здание у въезда в район по большей части пустовало. Благодаря этому Чонвон смог без проблем выбрать себе свободное помещение и внести арендную плату за два месяца вперед без залога. Хозяин агентства недвижимости, занимавшийся сделкой вместо владельца здания, попросил за двухмесячную аренду два миллиона вон, но молчание клиента вынудило его тут же снизить сумму на пятьсот тысяч. Когда риелтор спросил, чем Чонвон собирается заниматься в этом безлюдном районе, он кратко ответил, что будет продавать виниловые пластинки. «На этом разве заработаешь?» – усомнился хозяин, на что Чонвон признался: «Не знаю». Сказал он так не потому, что было лень объяснять, а потому, что правда не знал.